Hand of the Creator

Медблок, изолированное отделение техномантов Дверь открылась почти беззвучно, но Захария почувствовала движение раньше, чем увидела тень. Повернув голову, она увидела, как Шон вошёл в палату. Он выглядел уставшим — плечи ссутулились, под глазами тянулись тени. Его плащ был насквозь покрыт пылью улиц, а перчатки он, как всегда, забыл снять, будто только что прибыл с полигона. — Не спишь, — констатировал он, кивая. — Как себя чувствуешь? Полегчало? — Как будто меня переехал ровер, — пробормотала Захария и села на постели. — Но уже лучше. Шон подошёл ближе, остановился у изножья. На какое-то мгновение между ними повисло молчание. Слишком плотное, слишком многозначительное. Захария почувствовала, как внутри снова поднимается горькое раздражение, какая-то тупая злость, смешанная с растерянностью. — Шон, — она прикусила язык, но всё же продолжила. — Меня ведь отправят на фронт? Он опустил взгляд. Медленно кивнул. — Скорее всего, да. — Конечно, — тихо сказала она. Без удивления. — Ордену же нужно кому-то отчитываться перед Изобилием. Шон не отреагировал. Или сделал вид, что не услышал намёка. Впрочем, она и не ожидала, что он скажет что-то конкретное. — Я говорил с Йе... с грандмастером, — наконец сказал он. — Точнее… ругался. Прямо в его кабинете. Словами, которые даже я обычно не использую рядом с реликвиями. Он, как всегда, отбрыкался. Ничего внятного. Только... Шон нахмурился, и его голос стал тише: — "Скоро на фронте может стать куда безопаснее, чем в Ордене". Вот что он сказал. С такой рожей, будто подписывал смертный приговор. Захария вцепилась в одеяло. — Он говорил про войну? — Или про что-то другое. Я не знаю. Но мне это не нравится. Они снова замолчали. Только монитор тихо пищал в углу, и где-то в трубках капала влага — редкая, драгоценная, как правдивый ответ. — Я не могу поверить, что всё так быстро произошло, — проговорила она. — А ведь еще несколько дней назад я надеялась на неделю отпуска и умственной деградации. Шон посмотрел на неё с печальной усмешкой. Захария опустила взгляд. Он хотел её утешить — или, может быть, оправдаться, но видимо не находил слов. Да и в ней уже слишком многое кипело, чтобы это сработало. Злость мешалась с раздражением. Ей хотелось пойти и швырнуть кому-нибудь заряд в лицо - но она даже не знала, кому. И, возможно, Шон знал, кому она обязана сложившейся ситуацией. Но не мог, не хотел или не смел сказать. ___ Офир, часовня Техномантов, Зал Посвящения Зал Посвящения был самой старой частью часовни. По крайней мере, так говорили. Построен самыми первыми техномантами, выдолблен в скале под старым куполом, обнесён металлом и сталью. Сводчатый потолок из серого камня, металлические колонны, уходящие во мрак, и тусклое свечение реликтовых ламп — искусственный свет, который никогда не гас. Он вибрировал в воздухе особым, хищным током, как будто сам зал был живым организмом, следившим за каждым движением. На постаменте в центре — древняя техно-реликвия, нечто среднее между сервером и алтарём. Его поверхность покрыта символами, тонкими, как лазерный рез, в которых сквозили знания, неподвластные живущим сегодня техномантам. Захария стояла перед постаментом в центре круга, в своей новой броне техноманта, которая казалась ей тяжелой, сковывающей движения. Шон сказал, что это вопрос привычки, и скоро без брони она будет чувствовать себя голой. Сердце стучало глухо, и будто каждый удар отзывался где-то в стенах — как отголосок забытой машины. Вокруг — мастера ордена в парадной униформе-броне. Один за другим они касались алтаря, и в ответ тот начинал светиться, оживая под их прикосновениями. Электричество, символ верности. Вода, символ жизни. Перед ней стоял Йен, грандмастер, и Шон — ближе всех. Его лицо было видно — и в его взгляде, поджатом рте, Захария читала тревогу и злость, скрытые за маской привычной отрешенности. Йен заговорил первым: — Захария, избранная орденом за знания и силу. Сегодня ты пересекаешь черту. Из ученицы ты становишься техномантом. Станешь связующим звеном между плотью и эрергией, между волей и силой, между прошлым и будущим. Его голос эхом разнёсся по залу. — Ты готова принести клятву? — Да, — ответила она. Громче, чем ожидала. — Тогда повторяй. Йен начал говорить, чётко, как формулу. Пока Захария повторяла за Йеном клятвы, слова отзывались в ней неожиданно глубоко — будто не просто звучали во рту, а скрежетали где-то внутри, под кожей, под рёбрами, в костях. Дежавю скользнуло холодной змеёй вдоль позвоночника. — "Всегда одно и тоже, никакой фантазии у этих Орденов. Снова клятвы. Как будто кто-то собирается их выполнять" — шипящим шепотом пронеслось у неё в голове. Она стояла на коленях перед алтарём, повторяя торжественные формулы — "клянусь использовать свою силу ради жизни, ради Марса", — и в голове всплывало: уже было. Не здесь. Не с этими людьми. Давным-давно. В памяти, как в криво настроенной голограмме, мелькнуло что-то иное. --- Посвящения в Культ Тени, которые успела в детстве застать Захария, проходили по-разному. То ответвление Культа, в котором состояла мать Захарии, не отличалось особой мощью. Да и по честному мнению Захарии, психов там было явно больше, чем истинно верующих. Собирались они всегда в разных местах. В Шедоулэйре бдила полиция. Не в храме. Не в лаборатории. В чьём-то подвальном подвале, заваленном проводами, кастрюлями, свечами и какими-то подозрительными пластиковыми флягами, проводилось посвящение Захарии. Всё пахло плесенью, изоляцией и супом. Жрецы — ну, они так себя называли — носили прорезиненные плащи с пришитыми клапанами, газовыми шлангами, и нелепыми масками, сделанными явно из пылесосов и кофеварок. Один — тот, что был "архидухом в воде" — носил на шее пустую бутылку из-под фильтрованной влаги и цедил сквозь трубку: — Влага в тебе, как в сосуде. Тень стоит за твоей спиной. Пусть сосуд будет чист... Ну или хотя бы без осадка. Церемония началась с того, что Захарии выдали кружку воды. Обычной. Тёплой. И велели пить, глядя в глаза "священному зеркалу" — грязному отражателю от солнечного коллектора. — Пей до дна, если дух силён. Или вылей, если дух... ну, ты поняла, — сказал кто-то сбоку, — у нас всё как бы метафорично. Потом ей велели обвязать ноги проводами, сесть в пластиковый таз с капелькой воды и трижды прокричать в потолок: — Я — труба! Да будет поток! Кто-то в это время бил в кастрюлю, кто-то вёл вокруг неё хоровод, скандируя что-то вроде: — Кап-кап-кап! Не зальёт нас враг! В финале "архидух" торжественно поставил ей на лоб мокрый след пальцем, смоченным в чайной заварке, и провозгласил: — Отныне ты — капля. Но в тебе — океан! И затем, вполне серьёзно, все повернулись к вентилятору, откуда дул тёплый воздух, и воздали ему хвалу как "ветру очищения". Стоявшая в углу комнаты мама тогда с выражением страдания на лице прикрыла лицо ладонью. А потом их с матерью нашли Культисты Тени из главной ветви, и Захарии стало не до смеха. --- …Голоса стихли. Последние слова клятвы прозвучали, словно закрыли что-то плотной крышкой. Грандмастер посмотрел на неё, одобрительно кивнул. Вокруг — сосредоточенные, благоговейные лица мастеров. Торжество и строгая ритуальность всего происходящего давили на плечи. Захарии хотелось… хихикнуть. В голове неуместно крутилась фраза: "Я — труба. Да будет поток." Она едва не рассмеялась, когда Йен начертал на её лбу знак. Не чайной заваркой, конечно. Металлическим посохом, покрытым символами древних кодексов. Всё по уставу. Всё по великой, многовековой традиции. У неё перед глазами стояли маски из кофеварок. Вентилятор, которому воздали хвалу. Архидух с бутылкой на шее. Мама, шепчущая: "Тень, ну что за идиоты." Жизнь — странная штука. Тогда она стала каплей. Сейчас — сосудом силы. Осталось выяснить, не в том ли она опять тазу. Собравшись, она опустила взгляд. Сделала глубокий вдох. Смех отступил, растворившись в новом чувстве — тяжёлом, но ясном. Теперь она была частью ордена. И всё же… часть её души, где-то глубоко внутри, знала, что та церемония — пусть и идиотская, пропахшая пылью и фетишем на трубы — тоже была настоящей. Своей. Ужасающей, нелепой, полной тёплой воды — но частью её прошлого. Частью, которую уже не смыть. Даже с головой погрузившись в новый ритуал. ___ Они сидели на узком металлическом балконе, выходящем на внутренний двор Часовни. Ветер от вентиляции был сухой и тёплый. Захария сжала в руках старый, местами стёртый посох, который Мелвин дал ей для церемонии — гладкий металл с вкраплениями меди, потрескавшийся у основания, но всё ещё прочный. — Спасибо за посох, — сказала она наконец. — Если бы не ты, стояла бы там сегодня с монтировкой. Мелвин, сидевший рядом, не отводил взгляда от снующих внизу людей: техномантов, учеников, обслуживающего персонала Ордена. — Он своё уже отслужил. И, честно говоря, я не думал, что ещё когда-нибудь увижу его на церемонии. Рад, что он пригодился. Пауза. — Ты держалась спокойно — сказал Мелвин наконец. Захария только кивнула. — Меня правда отправят на фронт? Мелвин тихо вздохнул. — Йен говорил, что это временно. Что ситуация скоро изменится. Но я слышал это слишком много раз. А сейчас нам нужно показать, что мы выполняем квоту. — "Нам"? — Я, к сожалению, всё ещё часть этой бюрократической машины. Даже если иногда мне хочется застрелиться, никуда не денешься. — Он посмотрел на неё. — Слышал, как Шон ругался с Йеном. Трудно было не услышать, а я был за два коридора от них. — Значит ты слышал, что грандмастер ответил Шону? — Именно. Шон мне потом еще два часа на это жаловался, так что шансов не услышать у меня не было — Мелвин провёл ладонью по лицу. — Потому я и говорю: береги себя. Идеалы Ордена, идеалы Шона - к чёрту все. Не веди себя, как герой. Просто выживи. Он встал, отряхивая складки униформы. — И, кстати, посох оставь себе — знаю, сможешь его починить. Пусть по традиции надо делать с нуля, но традиции твоим посвящением уже попраны так, что древние техноманты внизу Святилища в своих гробах перевернулись. Мелвин направился к выходу, но, дойдя до порога, обернулся: — Кстати... Ходят слухи разные слухи...Богомол действительно был размером с ровер? — Нет. Он был размером с ангар для роверов. Мелвин глухо рассмеялся. — Удачи, Захария. И будь осторожна. Не дерись больше с богомолами, а то Коннора в следующий раз хватит инфаркт. Он ушёл, а Захария осталась на балконе. Посох чуть нагрелся от тепла её рук.