Весна

Зима в тот год была не холодной — она была грязной.

Не белой, не хрустящей, не звенящей морозом, а серой, тяжёлой, размякшей под сапогами, с кашей из талого снега и соли. Небо цвета старого алюминия висело так низко, что казалось: если вытянуть руку, можно стереть его пальцами. Даже воздух был серым. Даже дыхание — серым. Марк сидел в машине и смотрел на здание. Печка работала на полную, но пальцы всё равно мёрзли. Или не мёрзли — просто казалось. Последние дни вообще всё казалось. Сзади переговаривались двое. Ждали команды. Марк слушал вполуха — думал о другом.

Три недели назад они переспали.

Никто не планировал. Но всё к этому давно шло. Два года они работали вместе. Сначала были ссоры, грязные ругательства в адрес друг друга, потом — хрупкое перемирие, дальше — дружба, а за ней — понимание. Понимание их схожести — именно это и цепляло. И Лу, почувствовав какую-то власть над ним — или просто из природной наглости, — начала с ним флиртовать, сначала в шутку. Увидев, что он больше не реагирует, перестала играть в двусмысленность. Он, конечно, Лу не отвечал — рассчитывал, что она наиграется в великого искусителя, устанет и наконец успокоится. Не сложилось, и вот он поймал себя на том, что сам начинает ей отвечать тем же. Воистину плохой пример заразителен. Или постоянная близость привлекательной, молодой особы дала о себе знать? Неизвестно. Да и что теперь гадать, когда всё уже случилось. Утром он ушёл рано — дела. Оправдываться не стал. Она не сказала ни слова. Он тоже. С тех пор между ними висело что-то тяжёлое, липкое, как этот воздух за окном. Они работали рядом, говорили по делу, но избегали смотреть друг на друга. Никто не поднимал эту тему. Никто ничего не объяснял. Напряжение росло с каждым днём, и оба делали вид, что ничего не происходит. Два дня назад оно прорвалось. Марк вспомнил эту сцену нехотя — как трогают больной зуб, понимая, что легче не станет, но не могут остановиться. Сидели в машине после долгой слежки — усталые, злые, мокрые. Она сказала что-то о том, что он слишком много берёт на себя. Обычная рабочая претензия, каких были сотни за два года после переворота. Но Марку показалось, что голос у неё был другой — не коллеги, а женщины, которую что-то задело. Он ответил резче, чем следовало. Что-то про молодость и отсутствие ума. Она огрызнулась — зло, точно, в самое больное. Он вышел из машины, хлопнул дверью. Ушёл, не обернувшись. Он знал, что поступил неправильно, сорвавшись, но извиняться не стал. Марк отогнал мысль. Не время. На коленях лежала папка. Он открыл её, хотя знал содержимое наизусть. Семьдесят три листа — семьдесят три попытки закрыть дело, которое никак не закрывалось.

Еретик.

Настоящее имя — Клод Шеро. Пятьдесят лет. В прошлом — приближённый Викария. Десять лет рядом. Не просто работал — жил в его тени, дышал его воздухом, впитывал каждое слово. Викарий говорил — Шеро запоминал. Викарий приказывал — Шеро исполнял. Он был тем, кто знал всё: все тайны, все слабости, все имена. Когда Викария казнили за преступления против человечества, Клод исчез. Не пытался мстить, не выступал с протестами — просто исчез. Инквизиция вздохнула с облегчением: подумаешь, старый клерк, куда он денется. А он и не делся. Он затаился. Через год появился снова — в глухом районе, в маленьком посёлке, где люди ещё помнили старые времена и не слишком любили новую власть. Собрал человек десять — говорил, убеждал, обещал. Тогда на него не обратили внимания. Подумаешь, чудак. Ещё через полгода у него уже была солидная группа последователей. Люди слушали его часами. Он не призывал к насилию — он говорил о справедливости. О том, что старая власть была законной. О том, что новый порядок построен на крови и лжи. О том, что истинные служители — в подполье, но они вернутся. Скоро. Инквизиция спохватилась, когда стало поздно. Убийства начались не сразу. Сначала просто исчезали информаторы, дававшие показания на людей Викария. Потом — следователи, которые вели те дела. Потом — судьи, подписывавшие приговоры. Никакой системы, никакого почерка: кого-то находили с перерезанным горлом, кто-то просто пропадал и не находился никогда. Но связь прослеживалась чётко. Все убитые имели отношение к процессу над Викарием. А Шеро продолжал говорить. Где-то в подвалах, в заброшенных домах, в подворотнях. Его голос записывали на плёнку, переписывали, передавали из рук в руки. Его слово жило. За несколько месяцев Еретик, как его прозвали в Инквизиции, создал сеть. Не армию — именно сеть. Люди, которые никогда не видели друг друга, не знали имён, но были готовы умереть по одному слову. Потому что верили. Всё это время Марк шёл по его следу. Почти полгода зачисток, опросов, засад, которые оказывались пустыми. Еретик уходил всегда — за час, за два, иногда за минуту до того, как его брали. Как будто знал. Как будто у него были глаза везде. Марк захлопнул папку. — Пора, — сказал он. Вышел из машины под серое небо. Снег хлюпал под ногами, лез в ботинки. Пахло гарью и сыростью — и обычным запахом холода, который пробирает до костей. Здание стояло перед ним — старый цех, брошенный лет десять назад. Стены в пятнах, окна забиты фанерой. Информатор сказал: Еретик там. На день, может, на два. Марк кивнул своим. Четверо пошли за ним. Трое остались снаружи. Внутри пахло металлом, сыростью и чем-то сладковатым — то ли тряпки гниют, то ли люди. Лестница в подвал зияла чёрным провалом. Оттуда тянуло теплом. Он пошёл вниз первым. Внизу горел свет. Из-за двери доносился голос — спокойный, размеренный, почти ласковый. Тот самый, который Марк слышал на записях десятки раз. — …Они думают, что победили. Что раз хозяина нет, то и правды нет. А правда не уходит, когда уходит человек. Правда остаётся. Она ждёт. Она терпеливая. Она придёт к каждому, кто готов её принять. Вы готовы, дети? Марк толкнул дверь. В комнате на полу сидели четверо. Бомжи — грязные, тощие, давно не мытые. Но глаза у них были другие. Не пустые — полные того самого света, который бывает у людей, нашедших смысл. На столе стояла старая магнитола. Из неё шёл голос. Самого Еретика в комнате не было. Марк понял за секунду до взрыва. Один из сидящих — молодой, нечёсаный, с лихорадочным блеском в глазах — улыбнулся ему. Спокойно и светло, как улыбаются только те, кто точно знает, что будет дальше. И сунул руку за пазуху. — Все на пол! — крикнул Марк и рванул назад, в коридор. Успел сделать два шага. Потом была тишина. Короткая, как вздох перед прыжком. А потом — не грохот. Грохот бывает снаружи. А это было внутри. Давление, пришедшее отовсюду сразу, сжало грудную клетку, выбило воздух, выбило мысли, выбило время. Свет не ослепил — он просто кончился. Марка швырнуло в стену.

Падения он не запомнил.

***

А потом были фрагменты.

Запах горелой ткани. Собственной кожи. Крик — далеко, глухо, будто через слой снега. Чей-то голос: «Здесь! Тащите!» Темнота, которая то сгущалась, то редела. Снова холод. Небо над головой — серое, низкое, мокрое. Снег на щеке. Кто-то тащит его за шиворот, воротник давит на горло. Он хочет сказать, что так неудобно, но язык не шевелится.

Потом — звук сирены.

Прежде чем он потерял сознание, в голове всплыл тот короткий момент после — когда она лежала рядом, смотрела в потолок и вдруг переплела с ним пальцы. Из этой памяти в нём поднялось желание жить — не из упрямства, не из гордости, а из простой, почти постыдной жадности.

***

Палата была наполнена гулом аппаратуры, приглушёнными звуками шагов медперсонала и едва уловимым запахом антисептиков и стерильной чистоты, который жёстко контрастировал с человеческой хрупкостью. Дыхание инквизитора было ровным, но поверхностным, сердце билось медленно и тяжело, пальцы едва поддавались контролю, а разум — блуждал в тумане, где время текло неравномерно, а мысли путались в размытых образах и забытых воспоминаниях. Морфин и фентанил медленно струились по венам, размывая острые грани боли и реальности. Каждые четыре часа капельница ритмично впрыскивала очередную дозу обезболивающего, уводя его сознание в туманное состояние между явью и забытьём. Лу пришла на второй день его заключения или на четвёртый. Марк к тому времени уже не чувствовал ни времени, ни тела. Дверь открылась без стука — и она вошла. В руках — букет. Тёмные цветы, почти чёрные, с сухими ветками, с жёсткими листьями, похожими на перья. Вся она — с мороза, с мокрыми волосами, с красными щеками, с этой своей вечной полуусмешкой. Марк смотрел на неё и молчал. Потому что уже был настроен помирать в одиночестве. — Ну и дыра, — сказала Лу, оглядывая палату. Поставила букет на тумбочку, поморщилась. — Тебе здесь нравится? Он произнёс хриплым голосом: — Это что за веник? Она обернулась на цветы, усмехнулась. — А, это. Траурный. Чтоб ты сразу понимал, к чему готовиться. — В смысле? — В прямом. — Она подошла ближе, рассматривая его бинты. — Лежишь тут, как покойник на опознании. Я подумала: надо соответствовать настроению. Он фыркнул. Потом закашлялся — от смеха, от боли, от всего сразу. — Ты не в себе, — выдохнул он. — А то. Только нормальные с тобой работать не будут. Она вытащила из кармана пачку сигарет, из которой достала одну для себя, а после бросила на тумбочку рядом с букетом. — Держи. Гостинец от меня. — Мне нельзя. — А мне можно? — Она уже шла к окну. — Курить в больнице вообще нельзя. Но я же курю. Она приоткрыла форточку, закурила, выпуская дым в щель. Марк смотрел на её спину — прямые плечи, лёгкий наклон головы, когда стряхивает пепел. Знакомое до боли. — Как ты прошла? — спросил он. — По-наглому. — Не обернулась. — Сказала, что я с работы. Показала корочку. Они тут не разбираются. — А если проверят? — Не проверят. Им лень каждую собаку проверять. Она затянулась, помолчала. Потом обернулась, посмотрела на него внимательно. — Ты как вообще? — серьёзно. — Жив. — Это я вижу. Я про другое. — Про что? — Про то, что у тебя в голове, инквизитор. Он помолчал. Смотрел в потолок. — Злюсь, — сказал наконец. — На себя. На Еретика. На то, что упустил. На то, что теперь лежу как бревно, а он гуляет. — Его возьмут. — Когда? — Скоро. — Она затушила сигарету о подоконник, спрятала окурок в коробок. Подошла к кровати, села на стул, придвинулась ближе. — Я в группе. Он посмотрел на неё в упор. — Ты? — Я. — Не лезь первой. — Это ещё почему? — Потому что. Он опасен. — А я, по-твоему, цветочки нюхаю? — Она усмехнулась. — Не учи учёную. — Лу. — Что, Лу? — Она наклонилась вперёд, глаза серьёзные, злые. — Я серьёзно настроена, Марк. Этому ублюдку давно эшафот улыбается. — Знаю. Потому и прошу. — А я не прошу. Я говорю как есть. Они смотрели друг на друга. Над ними висело то, что они никогда не проговаривали до конца. — Ты злишься на меня? — спросила она тише. — За что? — За ту ссору. За то, что наговорила всякого. Он усмехнулся. Криво. — Нет. Сам ничем не лучше. — Мы оба дураки, Жонсьер. Долго ходили вокруг да около. А теперь ты тут, я там, и непонятно, что дальше. — Что дальше — понятно. Ты ловишь Еретика. Я валяюсь. — А после? — После — если не спишут, буду ловить дальше. Если спишут — не знаю. — Тебя не спишут. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Она накрыла своей тёплой ладонью его холодную руку и сжала. — Ты нужен. Не только Инквизиции. Мне. Он смотрел на их руки. Потом в её глаза. — Лу... — Молчи, — перебила она. — Не надо сейчас. Я просто хотела, чтобы ты знал. На случай, если... Она не договорила. Дверь распахнулась. На пороге стояла старшая медсестра — грузная, краснолицая, с глазами навыкате. За её спиной маячил санитар. — Это что такое? — рявкнула она, втягивая носом воздух. — Курите здесь?! Я же чувствую! Лу медленно встала, повернулась к ней с самой невинной улыбкой. — Я проветриваю, — сказала она спокойно. — Врёшь! — Медсестра подошла заподозрив что-то.—Документы сюда! Лу вздохнула, протянула удостоверение. Медсестра вчиталась, нахмурилась. — Лу Рид... Вы кто ему? Родственница? — Ну, меня нет в официальных списках. — Как это нет? — Медсестра аж побагровела. — По уставу — посещения только для родственников! Ты кто такая, чтоб к нему ходить? Никто! Пустое место! — Я... — Молчать! — Медсестра ткнула пальцем в сторону двери. — Вон отсюда! Чтобы ноги твоей здесь не было! Я на тебя докладную напишу! В прокуратуру! За нарушение режима! Санитар шагнул вперёд, взял Лу за локоть. Она дёрнулась, высвободилась. — Сама уйду. У двери обернулась. Посмотрела на Марка. Коротко, быстро, но он успел увидеть в её глазах что-то тёплое и злое одновременно. — Я приду, — сказала она тихо. — Обязательно приду. Дверь захлопнулась. Марк остался один. В палате пахло её духами и табаком. На тумбочке стоял траурный букет — чёрные цветы, сухие ветки. Рядом — пачка сигарет, которую Марк успел припрятать. Он смотрел на дверь и слушал, как затихают её шаги. Потом затихло всё. Закрыл глаза. Впервые за долгое время ему хотелось не оставаться наедине с собой.