Весна

После ухода Лу к нему и правда перестали пускать кого попало. Под этот пункт подходили все коллеги и сослуживцы. Кажется, он должен был её за это благодарить. Больше этих самодовольных физиономий он не видел. Приходили позлорадствовать над «сбитым лётчиком», прикрываясь заботой о старом коллеге и начальнике.

Хотя были и исключения — Иво.

На него запрет не распространялся. Иво приходил редко. Садился на стул, говорил обо всём, кроме дела, и уходил. Никогда не обвинял и не смотрел с жалостью. Но Марк знал: он подставил его. Не друга, а приора. Снова. Такие люди не должны оправдываться за чужие ошибки. А ему пришлось. Чувство вины и стыда давали о себе знать. Если бы он был осмотрительнее и не погнался за призраком, Иво не пришлось бы разбираться с последствиями. Не пришлось бы отвечать на вопросы. Не пришлось бы объясняться, почему его подчинённый провалил операцию.

Иво молчал. И молчание это было тяжелее любых слов.

Марк лежал и смотрел в потолок. Считал трещины. Думал о том, что мог бы сделать иначе. Рид появилась через два дня. Ближе к вечеру. Марк уже начал думать, что она не придёт — после того скандала, после криков медсестры, после запрета. Времяпрепровождение Марка было всё таким же. Он лежал, смотрел в окно, иногда курил в форточку, несмотря на постельный режим. Кое-как ковылял до окна, когда никого не было, открывал и выпускал дым. Сигарет было жалко. Он курил редко, по половине, тушил и прятал обратно в тумбочку. Дверь открылась тихо. Лу вошла — и он выдохнул. — Живой? — спросила она с порога. — А ты как думаешь? — Думаю, что живой. — Она закрыла дверь, прошла к стулу, плюхнулась. — Мертвецы материться не станут. — Я не матерился. — Сейчас начнёшь. Она сидела и смотрела на него. Просто сидела. Марк смотрел на неё и не понимал, как она прошла. — Тебя что, не остановили? — спросил он. — А кто меня остановит? — Она усмехнулась. — Мы же теперь семья. — Что? — А ты не знал, дядя Марк? — Она закинула ногу на ногу. — Я теперь твоя племянница. Луиза Жонсьер. Единственная родственница. По крайней мере, в карте у тебя так записано.После того как меня выгнали, пошла к заведующему. Глаза честные, история трагичная: папа умер, мама умерла, остался только дядя, единственная надежда, а меня не пускают. Я так рыдала, он мне сам чай наливал. Марк смотрел на неё и не верил. — Ты ходила к заведующему? — А ты думал, я шучу? — Она фыркнула. — Теперь я официально твой родственник. В документах. Печать стоит. Так что эти... — она махнула рукой в сторону двери, — теперь меня не трогают. Я для них пустое место. Обычная посетительница. Прихожу, ухожу, никто не смотрит. — И медсестра? — А что медсестра? — Лу пожала плечами. — Злая, но немая. Ей начальство сказало — она молчит. Иерархия! Марк усмехнулся. — Ты удивительна. — Я знаю. Она встала, подошла к окну. Посмотрела на улицу, на серое небо, на мокрый снег. — Скучаешь тут? — спросила, нетоборачиваясь. — А ты как думаешь? — Думаю, что скучаешь. — Она обернулась. — Лежишь, в потолок смотришь, мух считаешь. Тоска смертная. — Не смертная. Серая. Как и всё вокруг. — О, поэт. — Она вернулась к стулу, села верхом, облокотилась на спинку. — Надо тебя развлекать. — Чем? — Ну, не знаю. — Она сделала задумчивое лицо. — Книжки там. Журналы. Я могу тебе в следующий раз «Плейбой» принести. Чтоб поразвлекался. Марк поперхнулся воздухом. — Ты... что? — А что? — Она сделала невинные глаза. — Нормальный журнал. Статьи про политику, интервью с интересными людьми. И картинки красивые. Для разнообразия. — Ты совсем обнаглела? — Нет, просто заботливая. — Она ухмыльнулась. — Дядя у меня немощный, лежит, сохнет. Надо поддерживать боевой дух. — Не волнуйся. Я в полном порядке. — Ага, конечно. — Она прищурилась. — Лежишь тут, злой как чёрт, на всех плюёшься кислотой. Я зайду — ты рад, но вида не показываешь. Я уйду — ты опять злой. Так и до инфаркта недолго. — Это ты меня до инфаркта доведёшь. — Не доведу. Я ж забочусь. Он фыркнул. Злость уже прошла, осталось только раздражение и какое-то тёплое чувство, которое он упорно не хотел признавать. — Слушай, Жонсьер, — сказала Лу, меняя тон. — Ты как вообще? По-настоящему. — В каком смысле? — В прямом. — Она стала серьёзнее. — Больно? Страшно? Тоскливо? Он помолчал. Смотрел в потолок. — Больно, — сказал наконец. — Но уже привык. Страшно... не за себя. За то, что спишут. Что стану бесполезным. — Тебя не спишут. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Она посмотрела на бинты. — Ты ведь теперь фараон, Жонсьер. Старый, злой, хромой, но фараон. Таких не списывают. Таких на руках носят, лишь бы работали. Кроме того, наш Еретик оставил после себя столько трупов, что инквизиция не станет разбрасываться такими кадрами. — Ты сейчас про меня или про себя? — Про нас обоих. — Она усмехнулась. — Мы с тобой одного поля ягоды. Оба упрямые, оба злые, оба не умеем просить помощи. Только я хотя бы умею улыбаться. — Это оскал. — Зато искренний. Они помолчали. Тишина была не тяжёлой — нормальной, рабочей, такой как в служебной машине во время долгих поездок. — Лу, — позвал он. — М? — Ты что, собираешься каждый день здесь ошиваться? — А ты сомневаешься? — Не знаю. Время не резиновое. У тебя работа, социальная группа, свои дела. — Время не резиновое, — согласилась она. — Но к немощному дядюшке я всегда зайду. По возможности. — По возможности? — Ну да. Еретик сам себя не поймает. — Она ухмыльнулась. Он смотрел на неё. В упор. — Не лезь под пули. — Не лезу. Я умная. — Не всегда. — Это мы уже проходили. — Она встала. — Ладно, мумия, мне пора. На днях приду. — Приходи. Она наклонилась, поцеловала его в лоб. Коротко, быстро, словно издеваясь. — Про журнал подумай, — сказала уже от двери. — Я серьёзно. Там девушки красивые. — Пошла ты. — Ага.

Дверь закрылась.

Марк долго смотрел на дверь. Потом перевёл взгляд на букет. Чёрные цветы, сухие ветки. Траурный веник, который стоял тут как родной.

Он улыбнулся. Криво, зло, но улыбнулся.

— То фараон, то мумия, — повторил он тихо. — Ну что за лексикон. За окном темнело. В палате пахло её духами с табаком. Он не разбирался в запахах, не знал названий, но этот запомнил. Сладкий, как шоколад и дым. И что-то тёплое, горьковатое. Он не умел это описывать. Просто знал: так пахнет она. Этот запах въелся в палату, в бинты на его теле, в память. Когда она уходила, он ещё долго лежал, не двигаясь, и ему казалось, что он сам пропитался им.

Хоть какое-то разнообразие в этой бесконечной стерильности.