Сохраняйте спокойствие!

— Какого чёрта, Робби?! Доктор Джек Эббот возвращается в больницу не из высоких побуждений и не из чувства долга, данного когда-то клятвой. Он никогда не считал себя святым и не стремился им стать. Он груб, временами жесток, и за его плечами — поступки, о которых он жалеет каждый день. Работа в неотложке, дежурства в военной полиции, даже сомнительные знакомства с членами банд для него — не проявление героизма, а способ справляться с тем, что происходит внутри. Его единственная заповедь проста: «Адреналин лучше любого наркотика». Он глушит мысли и помогает действовать без колебаний. Необходимость принимать решения за секунды, ответственность за чужую жизнь создают ощущение предельной ясности. В такие моменты нет места сомнениям, воспоминаниям и внутренним диалогам. Именно это чувство удерживает его в профессии: когда он работает, прошлое отступает и превращается в фон, который можно игнорировать. Но иногда система даёт сбой — не из-за крови или хаоса, а из-за человеческого, которое в нём всё ещё живо. Например, когда к нему попадает семнадцатилетняя девушка, просящая направление на аборт и делающая вид, что ей безразлично. Она держится вызывающе и отвечает холодно, но её пальцы дрожат. Формально это не его профиль: он мог бы просто переадресовать её и забыть через минуту. Однако он замечает, как она избегает его взгляда, слишком крепко сжимает руку матери и украдкой смотрит на дверь. Внутри что-то сдвигается. Он задерживает её, задаёт дополнительный вопрос, объясняет риски не сухим медицинским языком, а по-человечески. Даже корректирует срок в карте, чтобы у неё была возможность. Для него это всего лишь цифры, для неё — целая жизнь. По сравнению с войной или потерей семьи это кажется мелочью, но именно такие эпизоды пробивают его защиту. Здесь нет врага и нет боя — только чужой страх, слишком отчётливый и трогающий. И разница лишь в том, что в Питте в него хотя бы не стреляют. В основном. Иногда его осторожно спрашивают о службе. Он отвечает коротко и без деталей, так, чтобы дальнейшие вопросы звучали неуместно. Дело не в том, что он не хочет об этом говорить, нет, — он боится самого разговора. Потому что если начать объяснять, придётся признать… Его страх связан не с кровью и не со смертью — к ним он давно выработал профессиональную дистанцию. Его пугает другое: мысль о том, что привычного уровня напряжения однажды станет недостаточно. Что ему будет мало. Что экстренные вызовы перестанут заглушать внутренний шум. Что ему потребуется кризис большего масштаба, чтобы снова почувствовать ту же ясность и собранность. Осознание того, что катастрофа способна приносить ему покой, тревожит его сильнее любых воспоминаний. Поэтому он продолжает возвращаться в больницу — это единственный способ, который действительно работает. — Робби, какого черта меня будит перепуганная Дана и заявляет, что больница на карантине!? — Джек с ходу толкает дверь и решительно направляется к заведующему. Дана за его спиной быстро прикрывает створку. — Почему я не в курсе? Робби опускает глаза, проводит ладонью по лицу. — Брат, я не хотел сеять панику раньше времени. И не додумался попросить кого то разбудить тебя. — Он устало выдыхает. — Верхушка вмешалась, начали собрание, я просто не успел. — Ты мог позвонить! — Джек застывает, скрещивая руки на груди. Дана плюхается на диван, выуживает из кармана пачку сигарет. — Поздно жаловаться, — тихо роняет она. Серая струйка дыма тянется к потолку. — Я испугался, окей? — Робби вскидывает взгляд на друга. — Ты здесь — это главное. Надо решать, что делать дальше. — Для начала объясни, что за бешенство? — Джек пожимает плечами, в упор глядя на него. — На хрена изолировать всю больницу? Оградили бы одно отделение, устроили изолятор — и делов. — Слушай, я сам мало что знаю! Это Глория распорядилась, — Робби прижимается спиной к стене, вскидывая руки. — Решила, что ситуация серьезная, и вызвала спецназ. Я видел… в морге заражённые. Без пульса.— Он переводит взгляд на Дану, потом обратно на Джека. — Подозреваю, они могут быть не только там. — Пауза. Голос срывается. — Не уверен… я просто… думаю, нам надо быть осторожными. Дана откидывается на спинку дивана, подносит сигарету к губам. Глубокая затяжка слегка унимает дрожь в пальцах. — Чудесно, — бесстрастно произносит она. — Заперты с толпой живых трупов с бешенством. Просто праздник. — Зомби, что ли? — Джек изгибает бровь. — Дорогая, ты не перечиталась постапокалиптических романов на ночь? — Он переводит взгляд с неё на Робби. — Мне кажется, вы ребята нагнетаете. Пострадавшие есть? — Я видел санитара и пациента. В морге. — Робби передергивает плечами, голос становится тише. — Агрессивные? — Джек барабанит пальцами по столу, отбивая нервный ритм. — Нужно держать оборону? — Да. — Робби изо всех сил старается говорить ровно, хотя сердце колотится где-то в горле. — Если это вырвется, последствия будут… непредсказуемые. — Прямо ходячие мертвецы? Думаешь, придётся подсолнухи сажать? — Джек усмехается. Робби молчит. Дана лишь фыркает, стряхивая пепел в пустой стаканчик из-под кофе. — Ладно. — он поднимается, окидывает взглядом комнату. — Раз тут и правда солдаты с заражёнными — дело серьёзное. Попробую выудить у них информацию. А вы… — Он тычет пальцем в их сторону. — Готовьтесь к худшему. У самого порога доктор оборачивается: — И, Дана, подыщи на всякий случай растения. Пусть хоть что-то живое рядом будет. — Подмигивает и выходит. Шаги глухо затихают в коридоре. Дана хмыкает, не сводя глаз с закрывшейся двери. Робби опускается рядом. — Он мне не верит, да? — шепчет он. — Думаю, он вообще никому не верит. Даже себе, — тихо отвечает медсестра и снова затягивается. *** Сантос ненавидела насморк и тупость. Не сам насморк — с ним всё было понятно, — а людей, которые приносили его в приемный покой с таким видом, будто тащат на себе раненого товарища с поля боя. Они входили, тяжело дыша, промокали платком нос и смотрели на нее с укором: «Доктор, я умираю, а вы тут сидите». Она хотела ответить: «Сижу, потому что вы пришли с насморком, а в третьей палате парень с ножевым истекает кровью, пока я слушаю, как у вас заложен нос». Но не отвечала. Вместо этого она брала фонендоскоп и слушала. Дышите — не дышите. Всё чисто. Идите домой, пейте чай с малиной, не занимайте место тех, кому действительно нужна помощь. Пациент обижался. Иногда писал жалобу. Сантос плевала на жалобы с высокой колокольни седьмого этажа, где, по слухам, сидело начальство, которому тоже, наверное, было плевать. И каждый раз она сдерживала тяжелый вздох, когда ее отправляли к таким. Руководство считало ее слишком избирательной в выборе пациентов. Ну а как не быть избирательной, когда вместо серьезных случаев ей приходится обрабатывать расковырянный прыщ или распиливать гипс, который носили несколько лет? При этом та же Мел могла часами сидеть с пациентом, который ей нравился, рассказывать про историю болезни, связанные с ней исследования и посвященные книги. Самира — которая вообще из кожи вон лезла, чтобы провести побольше времени с больными и их родственниками. Естественно ради поддержки. Никто не говорил им: «Вы слишком избирательны». А Сантос стоило один раз попросить заменить ей пациента, потому что она видела, что случай ерундовый, — и всё, поехало: «Доктор Сантос, вы должны работать со всеми, это неотложка, а не ресторан». Она и работала. Со всеми. Просто молчала и слушала про насморк, когда в соседней палате кто-то действительно умирал. Но больше всего ее бесили не они. Подростки. Она всегда плохо с ними ладила, может, потому что они могли ответить ей тем, чего она не могла сказать им. Те подростки с трясущимися руками, которые протягивали ей телефон с открытой страницей какого-то «врачебного» форума и говорили: «Тут написано, что это может быть аритмия. Или тромб. Или...» — Сколько ты сегодня выпил? — Ну... три банки. Но это же не влияет, это просто энергетик. Сантос закрывала глаза, считала до трех, открывала. — Влияет. Еще как влияет. Иди проспись. — Но в блогах пишут... — В блогах пишут, что земля плоская. Ты тоже поверишь? — А вы точно врач? Подросток уходил, обиженный, но живой. Сантос смотрела ему вслед и думала: «Я не обязана тебя любить. Я обязана, чтобы ты не сдох. Всё остальное — опционально». Иногда, когда выпадала минута, она заходила в ординаторскую, садилась на продавленный диван и смотрела в стену. Она не жаловалась — она злилась. Жаловаться было не на что, она сама выбрала эту работу. Но иногда ей хотелось, чтобы хоть один человек вошел в дверь и молча получил лечение, без лишних тупых эмоций. Тогда, может быть, она бы не злилась. Сейчас ближе была раздевалка — там людей вообще не бывает в середине смены. Конечно, в ординаторской можно тоже отвлечься, попить кофе или поговорить с коллегами. Но в данный момент ей хотелось просто посидеть в одиночестве. И у нее это почти получилось… Внутри кто-то есть. На скамейке, свернувшись калачиком, спит Самира. Лицо бледное, под глазами тени, губы приоткрыты. Она даже во сне выглядит уставшей. Сантос застывает на пороге. Первое желание — развернуться и уйти. Но, оценив все риски и обернувшись на шумное отделение за спиной, она решает, что это не такая уж и плохая компания. Девушка тихо шагает внутрь небольшой комнаты и садится на противоположный конец скамейки, подальше, чтобы не разбудить. Но Самира вздрагивает, открывает глаза. Секунду смотрит непонимающе, потом медленно садится и растирает лицо ладонями. — Сколько времени? — хрипло спрашивает она. — Понятия не имею. Часов нет. — Голос у Сантос тоже севший, стертый бесконечными разговорами. — Ты чего здесь? Она пожимает плечами. — Посидеть. Пауза. Самира смотрит на нее, потом отводит взгляд. Видно — еще не до конца проснулась, но уже собирается, возвращается в реальность. — Мешаю? — спрашивает она чуть тише. Тяжелый вздох. — Спи давай, Мохан. Я тихо. Самира качает головой и выпрямляется полностью. — Не усну уже. Она тянется к потолку, мышцы ноют, форма мнется под ладонями. Пальцы машинально проходят по волосам, собирают их в хвост — и тут же отпускают, потому что сил нет даже на это. — Почему ты не в ординаторской? — поспешно уточняет Сантос. — Или ты теперь спишь на скамейках, чтобы быть ближе к народу? — А почему ты не в комик-шоу, раз думаешь, что у тебя получается шутить? — сухо отвечает Самира. Голос сорвался. Сантос замолкает, сжимает губы. — Прости, — выдыхает Сантос, опуская голову на колени и обхватывая их руками. — Все нормально, — коротко отвечает Самира. Снова молчание. Они не ищут слов, каждая думает о своем. Но одиночество уже утрачено, а значит, пора возвращаться в строй. — Бесит все это, — тихо говорит Сантос. — Карантин? — И карантин. И пациенты. И то, что я тут сижу, вместо того чтобы… — она обрывает фразу, машет рукой. — Неважно. — Робби сказал, это не просто бешенство, — почти шепотом добавляет Тринити. — Знаю. — И что ты думаешь? Самира пожимает плечами. Усталое, едва заметное движение. — Думаю, сегодня будет весело. — Кривая усмешка на секунду касается ее губ. — Он выглядел ужасно… Мне кажется, я его таким никогда не видела. — Я его вообще мало видела. Он всегда в ординаторской или щебечет с кем-нибудь небесячим. Типа Гекльберри. — Он хороший. — Ты про всех так говоришь. — Нет. Не про всех. Она смотрит на нее внимательно. А потом добавляет: — Ты тоже хорошая. Просто прячешь это. Сантос фыркает, но уголок ее губ все же дергается. — Давай без драмы, Мохан. Если нас тут заперли, это еще не значит, что пора раскрывать все карты наших отношений. Самира тихо хихикает пару секунд, затем резко поднимается со скамейки. — И вообще, я направлялась в ординаторскую… — хмурится она. — Просто не дошла. Видимо. Тринити смеется — открыто, по-доброму. Впервые за эту смену ей становится чуть легче дышать.