Лимеренция

Спонтанные вечеринки — это не то, как Макс предпочитает проводить время. Ночные клубы Монако — это те места, которые Макс зарекся посещать. На скопление пьяных людей и громкие басы музыки у него давно аллергия, но межсезонье не щадит никого и порой толкает на необдуманные поступки. Например, на те, из-за которых Макс вынужден стоять у барной стойки, сжимая в руке стакан с давно нагревшейся выпивкой. Он все еще не понимает, как друзьям удалось затянуть его сюда. Как и не понимает, почему в конечном итоге остался один, пока остальные испарились в толпе, затерявшись среди танцующих людей, как в зыбучих песках. Максу скучно, он испытывает раздражение, клубящееся под кожей, и не знает, почему торчит здесь, выслушивая треп какого-то мужика. Кажется, он спортивный журналист. Максу начихать с высокой колокольни. Он даже толком не говорит ничего, что потом можно было бы использовать против него в прессе. Просто стоит, спиной облокотившись о стойку, и щурится из-за яркого света стробоскопов, вспарывающих полумрак душного, пропитанного людскими запахами помещения. Ладно, возможно, Макс самую малость лукавит. И на деле он прекрасно понимает, почему до сих пор не ушел. Где-то там в людском аквариуме, набитом пьяными телами, за одним из круглых столиков сидит Шарль. В компании младшего брата и еще каких-то парней. Они что-то громко обсуждают весь вечер, и обрывки смеха, периодически долетающие до Макса даже сквозь басы музыки, поджигают в нем фитиль любопытства. Шарль кажется расслабленным. Шарль явно выпил больше, чем нужно. И Шарлю, судя по всему, наплевать, появятся его фото в интернете или нет. Пиар-отдел Ferrari сейчас озабочен другими вещами, им бы скормить прессе очередную байку о том, что следующий год точно за ними. Юх-ху, мы снова на коне. На гарцующем жеребце, а не на тех развалинах, что ошибочно зовутся болидами. У Шарля растрепались волосы, а пуговицы белой рубашки расстегнуты ниже, чем того требует дресс-код. Или какие-то особые фэшн-законы, Макс, честно говоря, не сильно разбирается в подобном. Когда речь заходит о прекрасном, он скорее созерцатель, нежели создатель. Шарль давно заметил Макса и не сделал ничего, чтобы обозначить это. Не помахал рукой, не кивнул, не улыбнулся. Словно Макс не реально существующий человек, а всего лишь плод его воображения. Наверняка Шарль в тайне мечтает, чтобы так и было. Чтобы одним прекрасным утром он проснулся в мире, в котором не существует Макса Ферстаппена, а все последние годы (большая часть его жизни) были лишь страшным сном. Не хочется расстраивать его, грустная мордашка Шарля воистину способна довести любого до сердечного приступа, но Макс в ближайшее время исчезать не собирается. Ни из клуба, ни с его орбиты. Тебе придется долго терпеть. Долго — читать как всегда. Если Шарль внезапно скоропостижно сдохнет, отправившись на небеса, Макс последует за ним и туда. Предварительно договорившись в Аду, чтобы его отпустили немного погулять. Шарль своим мозгом, затянутым алкогольными парами, наконец понимает, что никуда Макс деваться не собирается. Со скорбным лицом, он, чуть пошатываясь, проталкивается через толпу, двигаясь в сторону бара. Неуклюже останавливается у стойки, для наглядности хлопает глазами и натягивает на губы самую фальшивую улыбку из своего огромного арсенала.       — Привет, Макс, какая неожиданная встреча, — тянет он, нагло вклиниваясь между Максом и журналистом. Максу достаточно наградить того красноречивым взглядом, чтобы это недоразумение исчезло с горизонта, оставляя их одних. Посреди человеческого перевозбужденного термитника. Плевать. Неожиданные встречи в княжестве, которое размерами напоминает элитарную деревню — это, конечно, нонсенс. Шанс пересечься с кем-то равен примерно… миллиону из десяти. Редкое удовольствие. Но Макс никак не комментирует эту херню, а просто улыбается. Искренне, в отличие от некоторых. Он не виноват, что его организм настроен на особую волну рядом с Леклером.       — Привет, Чарли, — имя перекатывается на языке, как сладкая ягода, которую так приятно зажать между зубами, чтобы брызнул кисловато-вязкий сок. Шарль чуть морщится. Поворачивается к Максу боком, локтем опираясь о стойку, и выглядит, как блядское грехопадение. Со своими темными завитками волос, беспорядочной волной спадающих на лоб. В клубе слишком жарко, и Макс замечает тонкую пленку влаги, выступившую на коже Шарля. Каждая вспышка яркого света отражается на лице, подчеркивая выточенные скулы и аккуратный чуть вздернутый нос.       — Почему ты стоишь тут один? — язык Шарля слегка заплетается, а акцент становится более явным. Максу нравятся эти мурчащие нотки, которые просачиваются в речь Шарля, стоит тому потерять бдительность. Еще больше нравится, когда он просто говорит на французском. Макс не понимает и половины, обычно, но это не значит, что он не мог бы просто слушать его часами. Сутки напролет. Только бы этот маленький рот с красиво очерченными губами никогда не затыкался.       — А что? Хочешь составить мне компанию? — Макс почти смеется, замечая, как кривится Шарль. Актерские таланты подводят его, стоит лишь немного выпить.       — Я просто подошел поздороваться. И… взять выпивку, — последняя отговорка придумана на ходу. Шарль глупо хлопает глазами, пока бармен за стойкой терпеливо ждет его заказ. Ты просто подошел поздороваться. Ты просто сверлил меня взглядом весь вечер. Ты просто первосортная сука, Чарли, пропитанная ядом настолько, что стоит только поднести иголку, как весь клуб забрызгает твоим нутром.       — Текилу. Э-эм… много, — Шарль неопределенно взмахивает рукой и вновь поворачивается к Максу. Из-за резкого движения рубашка, и так держащаяся на соплях, сползает чуть ниже по плечу, обнажая не только шею, но и разлет острых ключиц. Макс непроизвольно опускает взгляд к обнаженному участку кожи, которая под светом ламп кажется то насыщенно-фиолетовой, то нуарно-розовой. Максу это не мешает — он слишком хорошо знает, какого цвета эта кожа на самом деле. В зависимости от времени года. Макс мог бы протянуть руку и пальцами провести по выступающей ключице. Слегка надавить на выпирающую кость, очерчивая ее рельеф, а затем спуститься ниже, в неглубокую ямку, куда стремительно скатываются крошечные капельки пота. Шарль под чужим пристальным взглядом чувствует себя неловко. Макс не слышит, но видит, как он сглатывает. Как кадык дергается вверх-вниз, притягивая все его внимание. Макс сжимает руку крепче вокруг стакана — выпивка в нем скоро станет температуры лавы. Максу на самом деле хочется сжать руку вокруг чего-нибудь другого, чтобы под ладонью почувствовать заполошно бьющийся пульс. Как сердце маленькой птички, пойманной в тиски. Макс на мгновение прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Все нормально, он научился жить с этими желаниями. Это не так сложно, когда знаешь, что стоит на кону. Макс почти готов развернуться и уйти, но стоит ему снова посмотреть на Шарля, как внутри что-то переворачивается. Потому что Шарль пялится на него так, словно умеет читать мысли. Словно все, что промелькнуло в голове Макса, отобразилось у него на лбу красной бегущей строкой. У Шарля глаза затянуты поволокой, взгляд расфокусированный, будто он видит Макса и в то же время нет. Лицо раскрасневшееся, губы приоткрыты. И когда среди них мелькает розовый кончик языка, у Макса окончательно трескается самообладание. Выстроенное годами и возведенное в абсолют. Прочное, как скала — он так думал. Но стоило Шарлю просто облизнуть губы, и вся эта крепость трухой осыпалась на землю. Макс не такой пьяный, чтобы списать все на выпивку. Он и сделал-то всего пару глотков этой бурды в стакане. Макс полностью контролирует свое тело и управляет конечностями. Шаг в сторону Шарля — это не случайность. Протянутая рука — это не ошибка. Пальцы, ложащиеся на затылок Шарля и зарывающиеся в мягкие завитки волос — не спонтанность. Все это вполне спланированное действие, направленное на то, чтобы позволить своим демонам скинуть путы. Ненадолго. Буквально на пару секунд. Этого времени вполне хватит, чтобы рывком притянуть Шарля к себе. Этого времени абсолютно достаточно, чтобы высунуть язык и долгим протяжным движением пройтись по чужой шее. Мокро. По-животному. Люди так априори не делают. Люди не пробуют друг друга на вкус. Люди не жмурятся и мысленно не стонут, слизывая солоноватый привкус с чужой кожи. Охренеть. Просто охренеть. Это слаще, чем первый глоток воды после двухчасовой гонки. Это желаннее, чем смерть после бесконечных пыток. Как гребаное освобождение. Когда все, что копилось годами, наконец выплескивается наружу. Макс обливался бензином так долго, что уже привык к этому ощущению. Однако поджечь спичку и зашвырнуть ее подальше в это маслянистое болото — это что-то совсем новое. Что-то на грани. Почти недопустимо. Но Макс снова это сделал. Нарушил правила. Разогнался до 350 км. в час и вписался в барьер, нарочно утащив противника с собой. Макс чувствует, как Шарль вздрагивает всем телом. Макс слышит, как с его приоткрытых губ срывается длинный протяжный звук, похожий на удивленный выдох. Или на приглушенный стон. Но об этом думать нельзя. Ни о чем думать нельзя вообще. Максу пора выбираться, пока он не сделал еще что-нибудь. Пока вкус чужой кожи не свел его с ума окончательно. Макс отстраняется. Все происходит так быстро, что если со стороны кто-то и видел этот полет в пропасть, то принял за обычные приятельские объятия. Макс просто по привычке притянул Шарля за шею — он и раньше так делал. Война наклейками, помните? Ничего криминального в этом нет. Размытые фото в полумраке помещения не смогут ничего доказать. Грехопадение официально не зафиксировано. Макс не привык убегать, но именно это он и делает. Пожалуй, впервые в жизни.

***

Потому что если останется — Шарль возненавидит его еще больше.

***

До старта нового сезона остается три недели. Макс считает дни, зачеркивает их красным в воображаемом календаре и, временно забив на свой атеизм, молится всем известным богам, чтобы это время скорее подошло к концу. Оно тянется медленно, как вязкая жвачка. Выезды на предсезонные тесты и прочие приготовления помогают справиться с ожиданием, но их недостаточно. Максу нужно забить чем-то голову. Существовать между гоночными уик-эндами гораздо проще, когда думаешь только о предстоящих заездах. Максу нравится рутина. Она помогает отвлечься и просто не думать. Не думать. Не думать. Выкинуть из черепной коробки нахрен все, что там поселилось и долбит по мозгу, как дятел в пубертате. Макс не хочет вспоминать. Потому что если позволит себе углубиться в это, то точно рехнется. Он не железный, каким бы его не считали. Он тоже человек со своими чувствами. Макс планирует запереться дома и по возможности никуда не выходить, проводя все дни за симулятором и в окружении своих котов, чтобы немного привести полетевшую менталку в порядок. Но его планы, как это часто бывает, снова идут наперекосяк. Он честно не знает, как вновь умудрился оказаться на очередной вечеринке. Возможно, в этот раз ему тонко намекнули, что его присутствие необходимо, потому что у какого-то важного спонсора день рождения. Или помолвка. Макс не помнит. Он чувствует себя долбанным аниматором в плюшевом костюме, которого наняли, чтобы развлекать гостей. Если бы в детстве отец предупредил его, что с титулом чемпиона Формулы-1 приходит большая известность и необходимость светить своим лицом перед зажравшимися богатыми ублюдками, Макс бы дважды подумал, прежде чем лезть в эту петлю. В современном мире недостаточно быть просто хорошим гонщиком. Ты должен быть актером на полставки, моделью, клоуном и проституткой по вызову, чтобы соответствовать чужим ожиданиям и лицом отрабатывать многомилионные контракты. Макс искренне не понимает, какие слепые идиоты платят деньги за его вечно хмурую физиономию, потому что притворяется он крайне хреново, даже особо не старается. Дурацкая накрахмаленная рубашка жмет ему в плечах, а пиджак, стоящий как почка здорового человека, сковывает движения. Максу тесно в собственном теле. Макс рассуждает над тем, чтобы выплеснуть шипящее содержимое своего бокала в рожу мужика с залысинами и отвратительной красной бабочкой на шее. Макс мечтает сдохнуть на месте и воскреснуть в другой реальности, где он просто сможет гоняться и завоевывать титулы, а не быть маркетинговой шлюхой. Появление Шарля одновременно ощущается и как спасение, и как еще один гвоздь в крышку гроба самообладания Макса. Это даже уже не забавно — пересекаться на сборищах, которые буквально созданы для Шарля и которые настолько не вяжутся с Максом, но он каким-то образом вечно на них оказывается. Леклер, в отличие от него, чувствует себя, как рыба в воде. Это его стихия. Его публика. Его территория, в конце концов. Он хоть и не член княжеской семьи по крови, но полноправно признанный людьми принц этого клочка земли. Макс не может их осуждать за обожание, но это не значит, что всеобщее восхищение и умилительные возгласы его не раздражают. Вокруг Шарля носятся, словно он поп-звезда. Едва в рот ему не заглядывают. Макс видит, как десятки рук тянутся к нему, и каждый хочет оттяпать кусок побольше. Шарль олицетворение единственной красивой куклы в многодетной семье. И когда все вдоволь наиграются, от него ничего не останется. Просто потасканная жизнью игрушка с разорванной одеждой, выдернутыми клочками волос и изуродованным лицом. Печальная картина, валяющаяся на дне мусорного бака. Максу его почти жаль. Почти, потому что стоит их взглядам пересечься, как Шарль хмурится, очаровательно насупив брови, и резко отворачивается. Слабак. Удивительно, как он умеет быть абсолютно бескомпромиссным и упертым на трассе, и настолько бестолковым и мягкохарактерным в жизни. Опустим ту малозначительную деталь, что это Макс сбежал первым. Такие мелочи общую картину не изменят. Макс знает, что если бы остался, Шарль бы все равно нашел способ удрать от него. Официант оказывается понятливым и лишних вопросов не задает, когда Макс просит принести его нормальную выпивку, а не кислую бурду, которую выдают за шампанское. Ему срочно нужно нажраться, потому что иначе он не вынесет этот вечер. Присутствие всех этих людей и одного конкретного. Янтарный виски обжигает горло и раскаленным огнем стекает по глотке, но Макс только довольно улыбается. Когда приятное согревающее тепло достигает желудка и сворачивается там маленькой лужицей, он уже чувствует себя гораздо лучше. По крайней мере, теперь он тоже может широко скалиться и кивать с умным видом, словно все эти рассуждения о баррелях нефти и предполагаемые прогнозы роста акций на следующую неделю имеют для него какое-то значение. Шарль возникает рядом внезапно. Здоровается с женщиной, которая на вид годится ему в матери, но облизывает его таким голодным взглядом, словно хочет вытрахать прямо посреди банкетного зала. Шарль одаривает ее очаровательной улыбкой и просто пожимает протянутую руку, вместо того, чтобы поцеловать тыльную сторону морщинистой ладони. Женщина недовольно поджимает накрашенные алым губы и гордо уходит.       — Ауч, какой ты невежливый, — Макс усмехается, опустошая очередную порцию виски. На Шарля он почти не смотрит, но боковым зрением замечает, как тот делает к нему шаг, оказываясь ближе. Тонкий пряный запах парфюма щекочет ноздри и дурманом проникает внутрь. Макс, как и все дети двухтысячных, вырос на «Гарри Поттере». Макс уверен, что его амортенция пахла бы именно так.       — Странно слышать такое от тебя, — парирует Шарль, намекая на прошлое Макса, когда о его умении коммуницировать с людьми шли легенды. Послать на интервью кого-нибудь нахуй все еще хочется периодически, но Макс научился сдерживаться. Немного. — Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит.       — Правда? Блядь, а ведь я так старался подстроиться, — Макс даже не пытается звучать искренне. Он нервно передергивает плечами, все еще удивляясь, как брендовая дорогая вещь может быть такой неудобной, и, наконец, медленно переводит взгляд на Шарля. — Беспокоишься, что моя кислая физиономия испортит настроение имениннику?       — Имениннику? — брови Шарля смешно взлетают вверх. — Это вечеринка в честь помолвки.       — Это был мой следующий вариант. Макс готов поклясться, что Шарль улыбнулся. Самым краешком губ. Не улыбка даже, а скорее мышечный спазм, но это уже успех. Вечер просран не зря.       — Тебе настолько наплевать на происходящее? — Шарль рассматривает его задумчиво, как невиданную букашку, попавшую ему под ноги. Вроде и забавное существо, а вроде не особо заслуживающее внимания.       — Да. Только не говори, что удивлен, — Макс с громким стуком ставит пустой рокс на поднос проходящего мимо официанта. С него уже достаточно, он даже не отследил, как успел так быстро нажраться. Но Шарль в его глазах начинает расплываться, а это верный признак, что пора завязывать.       — Не удивлен. Это вполне в твоем стиле, — раздражающие высокомерные нотки, смешанные с этим дурацким акцентом, разжигают тлеющий костер в груди Макса. Он разом вспыхивает, толкая его вперед. Заставляя нагло вторгнуться в чужое личное пространство. Снова.       — Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моем стиле, — шипит он, с раздражением замечая, что улыбка Шарля становится шире. Как будто Леклер нащупал ниточку, за которую теперь может потянуть. Макса это бесит.       — Тогда просвети меня, — говорит Шарль. Внезапно очень мягко. Вкрадчиво. Как будто выпрашивает у него самый главный секрет работы двигателей соперников. — Расскажи о себе больше. Как оказалось, я знаю совсем не того Макса Ферстаппена.       — Что за хрень ты несешь?       — Я всегда знал Макса, для которого гонки — это смысл жизни. Для которого победа — это все или ничего, никаких полумер, — по мере того, как Шарль говорит, его голос становится тише, а сам он наклоняется так, что Макс теперь может в мельчайших деталях рассмотреть его охренительные зеленые глаза. Как разбитое бутылочное стекло, бликующее на солнце. Красиво, но можно порезаться. — Я знаю грубого Макса, саркастичного, злопамятного, не прощающего чужие ошибки на трассе и за ее пределами. Теплое дыхание Шарля обжигает ухо. Вокруг них все еще слишком много людей, чтобы позволять себе подобную близость. Но если включить фантазию, можно представить, что они просто шепчутся о чем-то профессиональном. Например, обсуждают новый блядский регламент. Хорошая тема для дискуссий, несите еще виски, Макс готов говорить об этом до утра. Никому и в голову не придет, что с губ Шарля слетает что-то более личное. Предназначенное сугубо для ушей Макса. Нервно натянутое только между ними двумя.       — Я знаю разного Макса, — хмыкает он. — Но не того, кто вылизывает чужие шеи, как собака. Ну, справедливое замечание. Макс и сам за собой подобных порывов не замечал раньше. Шарлю он об этом, естественно, говорить не будет. Шарлю вообще чем меньше рассказываешь, тем лучше. Гаденыш все запросто потом может использовать против тебя.       — Я не улавливаю сути претензий. Тебе не понравилось или что? В чем доеб? Макс точно перепил. Определенно. Иначе как объяснить это странное выражение на лице Шарля. Непонятная смесь раздражения и… предвкушения. Как в тех случаях, когда Макс занимает поул, а Шарль второе место. И они оба прекрасно понимают, что старт гонки станет настоящим противостоянием. До крови.       — Я не успел понять. Ты буквально все делаешь слишком быстро. Возможно, дело вовсе не в количестве выпитого, а в качестве. Возможно, виски был паленый. Или в него намешали психотропных. Или Макс просто окончательно ебанулся, и теперь ему слышится всякое. Если на следующий день его кто-то попросит восстановить хронологию событий и рассказать, как все происходило, он не сможет. Он не вспомнит ровным счетом ничего. Как выходил из зала. Как спешно огибал официантов, пока шел по коридору, предназначенному для персонала. Как в какой-то момент схватил внезапно идущего следом Шарля за руку и рывком затолкал в ближайшую подсобку. Как захлопнул дверь, громким звуком вспарывая тишину маленького помещения, забитого швабрами и моющими средствами. Как буквально впечатал Шарля спиной в эту несчастную дверь, срывая с его губ болезненный стон. Но дальше Макс помнит. Очень четко. Словно пелена спала с его глаз. Он помнит в HD качестве, если уж на то пошло. В широком расширении. Со всеми спецэффектами и запахами. Такой 3D аттракцион. Не помнить раскрасневшегося Шарля с бегающими от предвкушения глазами было бы преступлением против всего человечества. Макс никогда не забудет, каким на вкус был поцелуй. Их первый поцелуй. Выстраданный поцелуй. Вымоленный у самого дьявола поцелуй, о котором Макс грезил со своего пубертата, когда его разрозненные желания впервые трансформировались во что-то конкретное. Поцелуй, который переебал всю его жизнь на до и после. Такие поцелуи не забываются. Потому что Шарль на вкус был как самая сладкая мечта. Как единственное, чего Макс когда-либо хотел. Теплые мягкие губы, которые податливо распахнулись, стоило Максу лишь немного надавить. Он грубо вторгся языком в это влажное горячее нутро, обжигаясь о Шарля. Рассыпаясь на атомы. Просто переставая существовать. Это не могло быть правдой. Шарль не мог так ему отвечать. Не мог прижиматься так близко, руками обвив шею Макса, пока сам Макс вцепился пальцами в талию Шарля. Грубым рывком вытащил рубашку из-под пояса штанов, открывая себе доступ к коже. Гладкой и мягкой на ощупь, под которой выступали литые мышцы, напрягающиеся от каждого движения. Боже, Макс был готов сожрать его. Вот теперь по-настоящему. Шарль ведь сам предложил себя. Так открыто подставился под удар, даже понятия не имея, что там творится в чужом мозгу. Мозгу, который годами был нацелен только на Шарля. Макс целовал его жадно и настойчиво, не позволяя перехватить инициативу. Вылизывал внутреннюю сторону щек и небо, очерчивал идеально ровные ряды зубов. Трахал языком так глубоко, словно пытался добраться до глотки. Словно хотел оставить в Шарле частицу себя, где-то там внутри, чтобы не выскрести потом ничем. Он знал, что у них не так много времени. Совсем скоро кто-нибудь заметит их отсутствие и задастся вопросом, куда они оба делись. Макс не мог сделать с Шарлем всего, что хотел. Шарль бы и не позволил. Не сейчас. Возможно — никогда. Но Макс собирался взять себе хоть что-то. Он не спрашивал разрешения, прежде чем одной трясущейся рукой расстегнуть ремень, а затем ширинку на брюках Шарля. Кое-как стянул их ниже. Бросил мимолетный взгляд вниз, чтобы в тусклом свете подсобки рассмотреть, как возбужденный член Шарля оттягивает ткань белья. Макс улыбнулся. Непривычно нежно. Шарль вздрогнул, чувствуя, как его прошибает током. Предательские мурашки ордой спустились от затылка до самых пят. Макс не дал ему возможности что-то сказать. Снова поцеловал, уже медленнее, более плавно одновременно с тем, как его рука нырнула под ткань белья и обхватила член Шарля. Твердый, уже истекающий предэякулятом. Большой палец лег на головку и слегка надавил, размазывая выступившие капли.       — Ох, блядь, — Шарль громко выругался. Его зрачки увеличились, взгляд стал растерянным. Точно он не мог понять, на какой эмоции сосредоточиться. Всего этого было… слишком много. Ново. Непривычно.       — Хочешь, чтобы я остановился? — брехня какая. Макса бы не смог сейчас остановить даже товарный поезд, несущийся на него на полном ходу. Но ему понравилось, как Шарль возмущенно насупился. Как его пальцы, впивающиеся в плечи Макса, сжались еще крепче, царапая кожу даже сквозь слои одежды.       — Только попробуй! — прошипел Шарль, сам же подаваясь навстречу и снова целуя Макса. Естественной смазки было недостаточно, дрочить почти насухую — то еще сомнительное удовольствие. Макс бы мог заставить Шарля облизать свою ладонь, чтобы облегчить процесс. При мысли о губах Шарля, сжимающихся вокруг его пальцев, собственный член дернулся, болезненно упираясь в ширинку. Макс стерпел. Он не хотел, чтобы Шарлю было слишком хорошо. Это то, что он должен был запомнить. Удовольствие, смешанное с легкой порцией боли. Как крючок, активирующий воспоминания. Макс двигал рукой медленно, проходясь от головки до основания, слегка оттягивая кожу. Член Шарля, зажатый в ладони, ощущался восхитительно. Правильно. Словно, блядь, ему там и было самое место. Макс бы мог делать это постоянно, чтобы смотреть, как у Шарля закатываются глаза от удовольствия. Чтобы видеть, как на щеках проступает румянец. Как виски покрываются испариной. Чтобы целовать его, собирая с губ стоны, которые он издает. Картина, достойная выставки в музее. В музее имени Шарля Леклера. С единоличным доступом Макса. Другим посетителям там делать нечего. Другие посетители могут пойти нахрен. Их никто не приглашал.       — Подожди, подожди, — Шарль распахнул глаза и уставился на Макса, с трудом фокусируясь. Он торопливо облизнул губы и неуверенно улыбнулся. — Я тоже хочу.       — Хочешь чего?       — Pour vous faire du bien. Французский Макса был недостаточно хорош, но переспрашивать ему не пришлось. Шарль опустил руки и начал торопливо возиться с его штанами. Макс хмыкнул. Он не собирался его останавливать, только подался вперед и приложился губами к крепкой шее, которая зимой была не такой загорелой, как обычно. Макс вновь облизал ее языком, широкими мазками проходясь от мочки уха к местечку под подбородком. Макс не хотел делать ему больно, но зубы непроизвольно сжались на сладкой коже, когда рука Шарля, наконец, обхватила его член.       — Merde, merde! — Шарль протяжно застонал, приравниваясь к темпу, который задал Макс. Он не стал противиться или отталкивать его, боясь, что на шее останутся следы. Они точно останутся. Явные. Откровенные. Красноречиво говорящие о том, что Шарля кто-то пометил и поимел. Образно выражаясь, к сожалению Макса. Но и того, что сейчас происходило, было достаточно. Макс знал, что не продержится долго. Это не то, что он мог контролировать, когда годами раньше представлял этот момент. Как Шарль будет ощущаться в его руках. Как будет чувствоваться на его языке. Именно такой сладкий. Податливый. Открытый и честный с ним. Без привычной ему фальши. Они кончили почти одновременно. Шарль чуть позже, но гораздо громче. Максу пришлось заткнуть его своим языком, пока на крики из подсобки не прибежали любопытные официанты. Шарля всего трясло и выгибало, пока он изливался в руку Макса. Немного испачкал свой живот и край рубашки. Не самая большая их проблема. Макс напоследок лениво поцеловал его в уголок губ и мазнул по щеке, прежде чем отстраниться. Сам не понял, зачем. Просто так захотелось. Мягкий, чуть удивленный взгляд Шарля этого стоил. А дальше — пустота. Они приводили себя в порядок и одевались в абсолютной тишине, если не считать потрескивающего в воздухе напряжения. Не проронили больше ни слова. Макс видел, как с каждой секундой движения Шарля становятся все более скованными. Словно осознание произошедшего постепенно накатывало на него, вгоняя в ступор. Как же он проебался. Несчастный золотой мальчик. Как теперь будет жить с мыслью, что извечный пере-соперник и недо-враг почти трахнул его в какой-то подсобке. Заставил его кончить. И стонать в чужой рот. Шарль выскользнул в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Макс крепко зажмурился и резко вжался лбом в эту несчастную дверь так, словно она была в состоянии излечить его. Мгновение назад он был почти счастлив. А теперь снова откатился к заводским настройкам с желанием выйти в ближайшее окно. За одним маленьким исключением: стало даже хуже. Потому что раньше Макс об этом мог только мечтать. А теперь он знал, каково это — быть с Шарлем. Быть с ним и терять его.