Ванильный латте с добавлением виски

Все было идеально. Морти стоял на подъездной дорожке. Он опустил взгляд, чтобы не смотреть в глаза подвозившего его парня, и уставился в лакированный бок «Бугатти», где маячило его отражение. Тот «Морти» напротив был на удивление опрятным — причесанным, приглаженным, словно его только что достали из упаковки с надписью «нормальный, черт возьми, человек». И он улыбался. Эта улыбка держалась на лице как вшитая. Словно чья-то рука придерживала уголки его губ. Огромная мягкая толстовка висела на нем уютным коконом, чтобы он не замерз в своей идеальной жизни, пахнущей дорогим парфюмом. Губы того «Морти» еще помнили ощущение мягкого, правильного поцелуя. Нормального, черт возьми, человеческого — без липких щупалец, без криков: «Морти, блять, не время для твоих шлюх. У нас тут приключение вообще-то!» Просто бережная рука в волосах и свежий, почти стерильный холодок мятной жвачки. — Ты ведь точно напишешь, когда зайдешь? — Эдриан чуть наклонился к открытому окну, его пальцы мерно постукивали по рулю в такт тихой, правильной музыке. — Просто и коротко. Чтобы я не нервничал, ладно? «Нервничать»… — в голове Морти мелькнул истерический смешок, но он тут же придушил его и послушно кивнул. Это было проще, чем объяснять, что настоящий повод нервничать — это когда Рик орет: «Морти, хватай гребаный бластер, они нас наебали!», а не когда ты сомневаешься, сможет ли твой парень дойти до своей комнаты без происшествий. — Я не давлю, — Эдриан коснулся его ладони, лежащей на дверце. Морти не дернулся, хотя кожа под чужими пальцами странно запульсировала. — Я просто забочусь, ты же знаешь. — Я знаю. Я ценю. Правда. — И именно за это я тебя и люблю, — улыбнулся он. Морти почувствовал, как щеки предательски горят от этого «я тебя люблю», которое вечно заставало его врасплох. — До завтра, солнышко. — До завтра, — выдохнул Морти и добавил, слегка запинаясь: — И я… я тебя тоже. Эдриан рассмеялся — без желания унизить или пристыдить. А мягко. По-доброму. Не как Рик. — Ты такой милый, когда смущаешься. — Его пальцы сжали ладонь Морти. Не сильно, но очень уверенно. Он все еще улыбался, когда добавил: — И не вздумай завтра забыть про тот белый свитер, который я тебе купил. Надень его, хорошо? Он подмигнул, не дожидаясь ответа. — Я очень хочу, чтобы ты выглядел на все сто. Завтра приедут дядя Роберт и тетя Саманта. Ну, те самые, из юридической фирмы, о которой я тебе столько рассказывал. Помнишь? У них там бо-ольшие связи. Очень важно произвести хорошее впечатление. Хорошо? — Я понял. Хорошо. Машина медленно тронулась. Вокруг стояла те звуки пригорода, о которых Морти когда-то грезил, лежа на грязном полу в другом измерении: стрекот сверчков и мерный гул разбрызгивателей. Морти глубоко вдохнул, чувствуя, как запах парфюма на толстовке смешивается с ночным воздухом. Не кислота, не озон, не химикаты. Он оглядел кроссовки. Ни грязи, ни копоти, ни чужой крови. «Как будто и не мои вовсе», — подумал он, но тут же отмел мысль: так, наверное, и ощущается нормальная обувь. Он выглядел как приличный подросток, вернувшийся со свидания: одежда сидит ровно, волосы не взъерошены, улыбка — как на открытке. Счастливый. Защищенный. Нормальный. Эти слова крутились в голове, будто рекламный слоган. «Это и есть жизнь, о которой ты просил», — повторил он про себя. Пальцы сами собой постучали по бедру в том самом ритме, что он слышал сегодня в машине. Странный ритм. Не музыка — просто пальцы Эдриана по его колену: тук-тук… пауза… тук-тук. Морти даже не заметил, как запомнил его. Все было идеально. Как в кино, которое он когда-то смотрел по кабельному в перерывах между уничтожением миров. Увидев его сейчас, Саммер бы впервые похвалила его осанку: «Нормально выглядишь, братан!». Джессика, наверное, задохнулась бы от зависти, а доктор Вонг подарила бы ему свою самую понимающую улыбку. Типа: «Смотрите-ка, пациент идет на поправку. Санитары, отбой». Она бы точно вывела в своем блокноте аккуратным почерком: «Важный этап здорового развития». Морти медленно побрел к крыльцу, поглубже засунув руки в карманы чужой толстовки. Пальцы тут же нащупали и начали нервно теребить чек из французского ресторана — тонкая полоска бумаги, ставшая свидетельством его идеального вечера. Стейк в желудке лежал тяжелым, холодным комом. Хотя мясо было… ну, безупречным. Просто идеальным. Тающим во рту, как и обещала реклама на входе. «Тебе нужно есть больше белка, дорогой. А еще клетчатки. Обязательно закажи себе этот салат. Он у них тут просто пальчики оближешь, обещаю». Морти невольно окинул взглядом гаражную дверь. Его сердце, которое весь вечер билось ровно, лениво и предсказуемо, вдруг пропустило удар. Споткнулось точно так же, как пальцы Эдриана по рулю, когда он уточнял: «Ты ведь точно напишешь?» Морти вытащил руку из кармана. Короткое движение — и чек полетел на идеально подстриженный газон. Прямо под струю разбрызгивателя. Белая бумажка мгновенно намокла, впечатываясь в траву. Морти вошел в дом и прислонился к косяку. В прихожей пахло как обычно — разогретым ужином из полуфабрикатов и лимонным хозяйственным мылом. Он кинул взгляд на настенные часы. Без десяти девять. Не слишком поздно, чтобы вызвать лишние вопросы, но и не слишком рано. Идеально выверенная золотая середина того времени, когда и должно заканчиваться образцовое свидание. Именно так всё и происходит в мире нормальных людей. Они, конечно, могли бы еще… ну, перепихнуться в машине. На заднем сиденье, на каком-нибудь пустыре. Морти был не против. Он, честно говоря, даже ждал этого — какого-то грязного, живого импульса. Но Эдриан только мягко поцеловал его в лоб и поправил капюшон: «Нет, сладкий, тебе нужно выспаться. У тебя немного изможденный вид, я за тебя волнуюсь». «Ага, конечно. Спасибо, милый. Ты просто святой», — сказал тогда Морти, чувствуя, как в груди закипает что-то темное и мешающее дышать. Но он сразу отогнал это чувство. Эдриан ведь сделал это только потому, что просто был слишком добр к нему. Вот и все. — Ты дома, Морти? — из кухни донесся звон тарелок и приглушенный голос матери. — Угу. Бет вышла в прихожую с бокалом вина в руке. Увидев его улыбку, она просияла так, будто он только что показал ей аттестат с пятерками по всем предметам или кубок за победу в конкурсе по математике. Короче, всё то, что Морти никогда не смог бы ей принести. — Ну, как все прошло? — Просто идеально, — ответил он, и эта фраза, уже сотая за вечер, соскользнула с языка совершенно автоматически. — Мы ужинали в том новом месте на побережье. — О, Морти, я так за тебя рада! — Она подошла ближе и ласково поправила на нем воротник чужой толстовки, словно подправляла ценник на манекене в витрине. Для нее Эдриан был не просто парнем ее сына. Он был живым манифестом «нормальности». Ходячим доказательством того, что портальное безумие Рика не сломало Морти окончательно. — Эдриан такой замечательный молодой человек. Он завез сегодня приглашение для нас всех на торжество его семьи в следующее воскресенье. — Ого. Я не знал. А что за повод? — Морти почувствовал, как внутри всё слегка сжалось, но послушно сохранил на лице дежурную маску. — Ой, наверное, я испортила сюрприз! — Бет хмельно хихикнула, прикрыв рот рукой. — Он сказал, что его родители очень хотят официально отметить ваше зачисление. Представляешь? Какой джентльмен… Он так серьезно к тебе относится, Морти. Он просто идеал! В её глазах светилось такое глубокое, почти пугающее облегчение, что у Морти на секунду перехватило дыхание. Его приклеенная улыбка стала еще шире, натянулась до предела. Мама заслужила это спокойствие. Она заслужила нормального сына, который ходит на приличные ужины с «джентльменами» и планирует поступление в колледж, а не вваливается в гостиную с оторванной конечностью или верхом на слюнявой твари из другого измерения. — Да, он… он очень заботливый. Просто супер-идеальный, мам. Я, наверное, пойду к себе. Немного устал, ну, ты знаешь… Очень насыщенный вечер. Куча разговоров о… о будущем. Ему стоило больших усилий произнести это слово «будущее» так, чтобы голос не дрогнул. — Конечно, милый. Иди, отдыхай. Ты заслужил. Она еще раз провела ладонью по его плечу, смахивая воображаемую пылинку с дорогой ткани, и, покачивая бокалом, удалилась на кухню. Морти проводил её взглядом, пока напеваемый ею мотив не затих где-то за поворотом. Тишина, которой он раньше мечтал, повисла густой пеленой — такая чистая, что в ушах зашумело. Он оттолкнулся от косяка и наслаждался этой пустотой ровно до тех пор, пока не поставил ногу на первую ступеньку. И тут же — БАМ! — за дверью гаража раздался глухой, плотный хлопок. Такой силы, что его не столько слышишь, сколько чувствуешь зубами. Вибрация прошла сквозь подошвы кроссовок прямо в позвоночник, так что рамки с семейными фото на стенах — те самые, где все улыбаются, — едва заметно перекосились. Из щели под гаражной дверью вырвался сизый, едкий дымок. Он вонял озоном, жженой серой и какой-то очередной межпространственной дрянью, у которой даже названия нет. Этот запах мгновенно, как лезвие, разрезал сладкий и дорогой парфюм Эдриана, в который Морти был упакован, как в кокон. Тело предательски дернулось не вверх по лестнице, а назад. Инстинкты, мать их. Морти замер, глядя на свои чистые пальцы, которые сейчас мертвой хваткой вцепились в перила. А в это время в щели под дверью медленно пульсировало и гасло ядовито-зеленое сияние. Потом из-за двери донесся тот самый фирменный, хриплый мат в пустоту. И Морти невольно выдохнул. Хаос там, за стенкой, не пытался его звать. Рик не требовал, чтобы Морти бросал всё и бежал спасать какую-нибудь реальность от задницы гигантского монстра. Хаос просто был там. Сам по себе. Без него. За дверью. Морти сжал костяшки до белого хруста. На мгновение ему до боли, до дикой физической судороги захотелось просто взять и толкнуть эту дверь. (Ту самую, за которую его сегодня никто не звал). Захотелось вдохнуть этот вонючий дым полной грудью, чтобы в горле все горело, а мята на языке сменилась металлическим привкусом. Захотелось услышать, как Рик выдаст очередное издевательское приветствие. Что-нибудь, что не будет звучать откровенно грубо, но что ударит прямо в сердце. «Ну что, Ромео, как там твоё ничего?» Морти зажмурился, чувствуя, как внутри всё дрожит. Но вместо того чтобы сойти с лестницы, он почти бегом кинулся вверх. Каждая ступенька отдавалась в висках тяжелым молотом: «Всё идеально, Рик. Слышишь? Он идеален. У меня… у меня всё просто идеально!». Морти с размаху захлопнул дверь, отсекая звуки и запахи гаража. В темноте комнаты толстовка Эдриана — такая мягкая, качественная, ну, просто запредельно дорогая — вдруг стала невыносимо тяжелой, словно ее отлили из свинца. Она душила его, несмотря на весь этот чертов оверсайз, в котором можно было спрятать еще одного Морти. Он рухнул на кровать, не снимая кроссовок — идеально чистых, на которых не было ни единого пятнышка инопланетной слизи. Они смотрелись на его покрывале как два стерильных хирургических инструмента. Потолок с облупленной штукатуркой медленно плыл перед глазами в слабом свете уличного фонаря. Морти лежал, затаив дыхание, и ждал. Он ведь должен был чувствовать бабочек в животе, теплоту, трепет — ну, всю ту ванильную чепуху, о которой пишут в книгах и которую так любит обсуждать Саммер. Или хотя бы то самое «спокойное чувство удовлетворения», о котором на каждом сеансе нудным голосом твердила доктор Вонг. Но вместо бабочек в животе ворочался холодный стейк, а в груди, прямо под ребрами, разрасталось странное, зудящее раздражение. Экран телефона на тумбочке вспыхнул, разрезая мрак резким неоновым светом. Морти даже не нужно было брать его в руки, чтобы знать, что там написано. Он просто смотрел на это белое прямоугольное пятно в темноте. «Ты уже в постели, сладкий?» И следом: «Я дома, малыш. Спокойной ночи. Заеду утром с твоим любимым ванильным латте. Люблю тебя». Он и без всяких сообщений знал, что будет завтра. Всё всегда было одинаково, по одному и тому же чертовски правильному сценарию. Завтра утром Эдриан приедет на своей сверкающей тачке, привезет кофе. Улыбнётся этой своей улыбкой — той, что не дрожит даже тогда, когда Морти говорит что-то глупое. А тот, другой «Морти», послушно улыбнется ему в ответ. Эдриан будет вести машину одной рукой, а другой накроет его ладонь, заботливо проверяя, не слишком ли она холодная. Морти закрыл глаза. Почему это ощущается так неправильно? Эдриан же прав — руки у него всегда прохладные. Тошнота подступила к горлу. У неё был отчетливый вкус ванильного латте. Морти коротким, почти злым движением смахнул уведомление, будто оно могло его обжечь. Но телефон продолжал слабо мерцать в темноте, напоминая о том, как сильно его любят. И от этого чувства безопасности становилось только хуже. Эдриан не обидится. Эдриан, черт возьми, никогда не обижается. Он был для этого слишком добрым. Слишком идеальным. Он не злится, когда Морти косячит. Он не орет, не брызжет слюной и не называет его «маленьким тупым куском дерьма». Вместо этого он просто приглаживает его волосы и говорит своим ровным, бархатным голосом: «Не переживай, детка. Я же вижу, как ты устал. Ты ведь пьешь тот мелатонин? Я специально купил тебе упаковку и сделал пометку «Не забудь». В мире Рика за любую лажу тебя смешивают с грязью, выставляя идиотом перед лицом всей Вселенной. Но в мире Эдриана тебя… жалеют. И иногда это раздражает больше любого крика. Потому что, когда Рик тебя ругает, всё предельно ясно: «Я накосячил — получил по лицу — логично». А с Эдрианом всё иначе. «Ты так много терпишь, дорогой», — прошептал он сегодня, легонько проводя пальцем по грубому рубцу на его ладони. — «Мне просто больно смотреть, как ты страдаешь». Морти не знал, что ответить. Еще вчера он гордился этим шрамом. Он достался ему, когда он выбил нож из рук киборга-убийцы в каком-то богом забытом секторе Галактики. Этот след был доказательством того, что он — жив. Что он смог. А теперь… теперь это превратилось в простое «страдаешь». Он сжал ладонь в кулак, чувствуя, как под кожей ноет старая рана. — Это хорошо, — напомнил он себе, глядя в темный потолок. — Теперь я не должен быть сильным. Теперь мне позволено быть… Кем? Морти вспомнил их ужин. Эдриан увлеченно рассказывал о новых фильтрах для заправочных станций его родителей и о том, какие предметы им лучше выбрать для — Господи. — «будущей карьеры». Он говорил правильно, рассудительно. Голос звучал так уверенно, что Морти невольно опустил глаза в тарелку с салатом. Вилка царапнула дно — раз, другой — будто он пытался выгрести из-под листьев ответ: «Как он может думать о завтрашнем дне? Если вчера я чуть не умер?». Официант поставил десерт, и Морти машинально огляделся — вдруг Рик ввалится со своим классическим: «Ёб твою мать, Морти, заканчивай жрать это дерьмо!» — и утащит его в гараж, где вместо десерта их ждал бы план похищения кристалла времени? Но вокруг был только вежливый шум тарелок, приглушенная музыка и Эдриан, который поправил салфетку у него на коленях. «Жду не дождусь, когда мы будем так ужинать каждый день». Эдриан даже не заметил, как Морти вздрагивал от каждого резкого звука, ожидая, что реальность вот-вот пойдет трещинами. А когда всё закончилось, он лишь мягко уточнил: «Тебе понравился десерт, милый? Ты не доел.» «Он был идеален. Просто больше не лезет.» В машине Эдриан говорил о колледже — о том, как они будут гулять в парке между лекциями, как он купит ему теплую куртку на осень. «Я смогу позаботиться о тебе так, как ты заслуживаешь, солнышко». Морти потер ладони о колени, будто пытаясь смыть с кожи что-то невидимое. «Раньше я гордился тем, что могу разобрать и собрать нейтринную бомбу, — подумал он, чувствуя, как внутри всё сворачивается в тугой узел. — А теперь даже десерт доесть — уже не моя зона комфорта». Морти свесил руку с кровати, нащупывая в пыльной темноте холодное стекло. Бутылка дешевого виски, припрятанная за стопкой старых комиксов, была одним из его маленьких секретов в этом их безупречно идеальном мире. Иронично, да? В семье, где Рик пьет, чтобы забыть, что он Рик, а мама пьет, чтобы забыть, что она мама, Морти пьёт… Чтобы что? Чтобы наконец забыть? Или наоборот — чтобы вспомнить? Он сорвал пробку зубами — резкий щелчок прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Глоток обжег горло, но не так, как раньше. Раньше он мешал это дерьмо с колой, чтобы хоть как-то притушить горечь. Теперь он пил чистым. Зачем? Затем, что в этой новой жизни всё и так было слишком сладко. Морти откинул голову на подушку, чувствуя, как виски медленно стирает из памяти приторный привкус мятной жвачки. Недавно он сидел у Вонг, и она, как обычно, кивала, будто все понимает: «Это распространенная реакция, Морти. Ты привык к постоянному стрессу, а теперь подсознательно ищешь привычные точки опоры». Она тогда сделала пометку в блокноте аккуратным, холодным почерком: «Склонен романтизировать травму». В его случае — сюрприз-сюрприз! — было неудивительно, что отношения с идеальным Эдрианом не приносили нужного удовлетворения. Но самое паршивое заключалось в том, что проблема была в самом Морти. В его «травме». А не в этом золотом мальчике, который просто хотел подарить ему нормальную жизнь. Морти снова приложился к бутылке, глядя на дно в слабом свете уличного фонаря. Дно смотрело в ответ. Пустое и темное. С тех пор как ему исполнилось пятнадцать, он… ну, вроде как поосмелел. Перестал заикаться на каждом слове, научился вставлять шутки впопад. И пошел по рукам. Множество людей прошли через него. Или он через них — какая теперь разница? Хулиганы, правильные отличницы, взрослые, ровесницы… Большинство сбегали сами — наверное, пугались, когда Морти случайно начинал рассказывать, как на самом деле «прошел его день». А тех, кто решал остаться, хладнокровно отфильтровывал дед. Рик делал это с высокомерием бога, проверяющего качество материала. «Этот слишком тупой, Морти». «Эта просто тебя использует». «Этот… Блядь. Морти. Нет. Просто нет». И Рик всегда оказывался прав. Нет, не так — он просто первым озвучивал то, что Морти уже и сам начинал замечать. Все эти люди… они разочаровывали. Его. Рика. Их обоих. Вспомнился тот парень из параллельной группы — спортивный, уверенный, будто сошедший с обложки журнала. На первом свидании в парке он покровительственно засмеялся, когда Морти нервно дернулся от шороха в кустах. (Потом выяснилось, что это просто белка). Но стоило появиться паре странных типов в кожаных куртках, как «крутой парень» мгновенно испарился, оставив Морти одного. «Ты видел, как он сверкал пятками?» — Рик хохотал, пока Морти мыл остатки хот-дога с рубашки. — «С твоим ритмом жизни тебе нужен герой, а не чертов трус.» А потом была Лина — умная, с планшетом в руках и взглядом человека, у которого на всё есть ответы. Она совершила фатальную ошибку: решила поучать Рика прямо в гараже. Рик даже не стал пугать её монстрами — он просто вышвырнул ее в измерение с обратным временем, пока она не превратилась в сперматозоид. Ошметки биологии, и ничего больше. «Какого хуя, Рик?!» «Ты же заметил, как она косилась на мой верстак? А если это вторая сучка Тэмми?! Я тебе, блять, жизнь спас, Морти!» И Морти заметил. Просто не хотел признавать. «Тебе нужен кто-то, кто будет смотреть тебе в рот, а не мне в чертежи!» Так было всегда. Рик планомерно зачищал всё вокруг него. Он задрал планку так высоко, что казалось, Морти обречен на вечное одиночество в этом гараже, под присмотром деда. До того самого случая с Эдрианом. Эдриан единственный прошел тест. Он ведь был идеальным. Морти закрыл глаза, вспоминая ту поездку на тарелке десять месяцев назад. Тогда Рик, как обычно, начал с саркастического комментария: «Слушай, Морти, этот твой… как его… Э-э-э? Да плевать. Он выглядит как парень, который грохается в обморок от вида собственной мочи. Давай проверим его на прочность. И ты наконец перестанешь тратить время на эту гребаную пародию на человека». «Пошел ты нахуй, Рик! Как же ты заебал. Отвали уже со своими ебучими тестами». Морти помнил, как дрожали руки Эдриана на краю леса, куда их занесло из-за «небольшого сбоя координат». Там они столкнулись с дикими псами — огромными тварями со светящимися глазами. Когда одна из псин — мутировавшая, быстрая, злая — прыгнула на Морти, этот золотой мальчик, не знавший ничего тяжелее клюшки для гольфа, просто шагнул вперед. Он не умел стрелять. Не умел драться. Он просто закрыл Морти собой. Без пафоса, на чистых рефлексах. Эдриан принял удар клыков на плечо, и его безупречно белая рубашка мгновенно пропиталась ярко-алой кровью. Тот даже не стал орать матом или обвинять Морти. Он просто посмотрел на него с этой своей невыносимой нежностью и прошептал: «Главное, что ты цел, солнце. Это просто царапина». Рик тогда лишь хмыкнул, лениво прожигая дыру в голове пса из бластера. Он посмотрел на Эдриана, который, морщась от боли, продолжал загораживать Морти, и вытер ладони от чешуи и брызг кишок. Его взгляд в тот момент был холодным и оценивающим, как у патологоанатома. «Ладно, — буркнул Рик, пряча пушку. — Этот щегол хотя бы понимает приоритеты». И всё. Рик перестал вставлять палки в колеса. Словно поставил галочку в каком-то своем безумном чек-листе: «Статус объекта: пристроен в добрые руки. Угроза нытья устранена». Он официально выделил им три вечера в неделю, кинул Морти пачку презервативов и, махнув рукой, вернулся к своим железкам. Морти сильнее сжал бутылку. Рик не просто принял Эдриана. Он его одобрил. Он сам выбрал для Морти эту безопасную, скучную, стерильную гавань. И теперь Морти сидел в ней, тайком глотая виски и наблюдая, как его прежняя жизнь медленно, но верно тонет за горизонтом. «Он прошел, Морти. Он идеален. Уговорил, я отваливаю». Эти слова до сих пор звенели в ушах как проклятие. «Раньше я ненавидел, когда он лез в мою жизнь, — подумал Морти, прислоняясь лбом к холодному стеклу бутылки. — А теперь… почему мне так плохо, что он больше не вмешивается?» Та сцена с презервативами была самым позорным моментом в его жизни. И это не было шуткой, несмотря на весь абсурд ситуации. Рик протянул их ему с тем же выражением лица, с каким выдал бы порцию корма Снежку. В его взгляде читалось: «Раз ты выбрал быть человеком, вот тебе человеческий инвентарь». Эдриан тогда стоял рядом и неловко улыбался, прижимая ладонь к раненому плечу. Он не понимал, что в этот момент Рик не благословлял их — он просто сдавал Морти в утиль. Списывал, как деталь, которая слишком часто ломалась и мешала работать основному механизму. Словно Рик увидел, что Эдриан готов играть роль героя-защитника лучше, чем он сам, и просто пожал плечами: «Окей, забирай, раз он так тебе нужен. Я отваливаю». Позже Морти выбросил эту пачку в урну за школой. Не потому, что они им не были нужны, а потому что… Ну, от них хотелось скулить, а не ебаться. Рик методично «отваливал» все эти месяцы. Морти вспомнил, как на позапрошлой неделе он зашел в гараж, едва дыша от усталости после очередной ночной вылазки. Он хотел спросить Рика, не нужна ли ему помощь — на самом деле он просто чертовски не хотел идти сегодня в школу. Но он замер на пороге. Эдриан уже стоял там, на «территории врага». Со стаканом ванильного латте. «Я составил ему расписание сна. Ничего строгого, просто опорные точки», — говорил он, но резко замолчал, как только увидел Морти. Рик тогда даже не взглянул в сторону внука, не отложил паяльник. Он просто молча отодвинул коробку с болтами, чтобы Эдриану было удобнее поставить свой чертов стакан. А Эдриан уже вовсю хозяйничал: застегивал на Морти молнию, заботливо причитая, что тот опять выглядит изможденным. «Ты обещал мне отдыхать, солнышко. Не извиняйся. Я просто думаю, что тебе так будет лучше». Морти сглотнул. Рик мог бы язвительно усмехнуться и выдать: «Это «солнышко» вчера взорвало пару звезд, пока ты спал в своей пижамке». Или нахмуриться и проорать: «Пошли нахуй из моего гаража! У меня здесь не кофешоп ау!». Хоть что-то. Любое проявление Рика. Вместо этого — ровный звук шуруповерта где-то в углу. И молчание Рика. В этом молчании Морти читал приговор: «Ты больше не мой напарник. Ты теперь — его проект по реабилитации». Морти попытался заговорить, но Рик в этот момент включил дрель. Эдриан мягко, но уверенно потянул его к выходу: «Надо ехать, а то опоздаем, милый». Потом он вспомнил, как во время прогулок в парке Эдриан постоянно поправлял на нем одежду. Он заботливо затягивал шнурки на капюшоне, следя, чтобы под плотную ткань не просочился ни один сквозняк. Он словно пытался его загерметизировать. Спрятать подальше грязный желтый край старой футболки, который иногда предательски выглядывал из-под воротника. Той самой футболки, что Морти носил с четырнадцати лет. Футболки, что пахла озоном и пылью после каждой вылазки с Риком. Футболки, что помнила, как он падал и цеплялся за провода, чтобы окончательно не кануть в пустоту. Надевая сверху тяжелый, пахнущий дорогим кондиционером оверсайз Эдриана, Морти каждый раз чувствовал, что совершает предательство. Он добровольно прятал свою броню под чужим «уютом». «Он же не знает», — подумал Морти, чувствуя, как где-то глубоко внутри та самая желтая ткань шевелится, будто пытаясь вырваться из-под свинцового слоя заботы. — «Он же прав — мне действительно холодно». Эдриан был настойчив в своей заботе. Он покупал специальные пластыри для мозолей — тех самых, что стали для Морти родными еще с тех пор, как он научился уверенно держать бластер, пока Рик орал над ухом: «Я, нахуй, тебя самолично убью, если ты не пристрелишь вот тех ублюдков, Морти!». Эдриан заставлял его пить больше воды, заменяя привычный вкус дешевых энергетиков на стерильную пустоту. «Два литра воды в день — твой путь к энергии, солнышко!». А ночью, увидев, что Морти снова онлайн, Эдриан прислал ссылку на статью: «Десять способов победить бессонницу». Морти пролистал её до самого конца. Глаза зацепились за строчку: «Исключить стресс». Морти хотел ответить: «Я не сплю не из-за стресса, а из-за того, что только ночью могу наконец побыть собой». Но вместо этого он послушно набрал: — Спасибо. Ты прав. Спокойной ночи, милый. И включил авиарежим Эдриан любил его — или, по крайней мере, ту версию Морти, которую он надеялся окончательно «отмыть» от гаражной грязи, спрятав всё лишнее под слоями из качественного трикотажа, пластырей и сладких речей. А Рик… Рик просто смотрел со стороны. Он видел, как Эдриан слой за слоем упаковывает его внука в нормальность, скрывая желтый цвет «их» жизни под своим безупречным белым и серым. И Рик молчал. Иногда он даже кивал, словно подтверждая: «Да, так его будет проще хранить». После «одоборения» Рика семья окончательно выдохнула, словно выпустила воздух, который задерживала годами. И начала самозабвенно подыгрывать этому счастью. Мама пекла блинчики к приезду Эдриана. Отец передавал тщательно отобранный мед его родителям. Саммер переключила всю свою шиперскую энергию на их «сладкую парочку». Они все сплотились вокруг этой идеальной картинки. Морти вспомнил, как они сидели в гостиной: Эдриан увлеченно рассказывал анекдот про студента-экономиста, семья смеялась, а Рик… Рик просто сидел в кресле с банкой пива и смотрел. На Морти. Он был единственным, кто смотрел на Морти в этот момент. Долго, изучающе, как смотрят финальные титры скучного фильма. «…и тогда преподаватель говорит: «Вы не экономист, вы — ходячая ошибка!» — закончил Эдриан под общий хохот. И тут Рик встал и пошел в гараж. Не сказал ни слова. Только дверь за ним закрылась чуть громче, чем нужно. Рик оставил Морти один на один с семьей, которая наконец-то была счастлива. И тогда Морти понял: даже если он сейчас закричит, его никто не услышит. Смех от шутки Эдриана звучал слишком оглушительно. Морти поставил бутылку на пол. И медленно, пересиливая тошноту, сел на кровати. Он дернул толстовку вверх, и ткань зацепилась за подбородок, царапая кожу. Морти потянул дальше, стягивая «кокон» через голову. На мгновение уши заложило. Он остался один на один с плотным, удушающим ароматом дорогого парфюма. И тут голова наконец-то оказалась на свободе. Он жадно вдохнул кислый, пыльный воздух своей комнаты. Руками он нащупал свою футболку. Пальцы сами провели по шву на плече — по которому Рик однажды распорол ее, чтобы сделать бинт в полевых условиях. В темноте желтый казался серым, но он чувствовал этот цвет на себе — родной, застиранный, настоящий. Он скомкал дорогую вещь Эдриана в тугой узел и швырнул её в угол, к куче грязного белья. Там, в тени, она больше не выглядела «идеальной». Она выглядела просто тряпкой. Чувство вины прилетело в ответку мгновенно. Морти съежился на кровати, обняв колени. Он зажмурил глаза. В голове крутилось: «Почему я не могу сказать «спасибо»? Ведь Эдриан же не виноват, что мои руки помнят, как держать бластер, а не кофейный стаканчик». Всё ведь было правильно. Всё ведь было идеально. Морти ведь должен захлебываться от благодарности. «Почему же мне, блять, так неловко, когда мама говорит: «Ты стал таким спокойным, милый»?». Дом погрузился в то самое спокойствие, на которое Морти молился еще год назад. Тишина, под которую можно спать и искренне верить в завтрашний день. Но Рик не спал. Морти буквально чувствовал затылком этот тонкий, свистящий визг работающего лазера. Рик внизу что-то создавал. Морти провел ладонью по груди, чувствуя шероховатую ткань желтой футболки. На мгновение в висках застучало: «А что, если я сейчас просто спущусь? Что, если я встану рядом, и он, не оборачиваясь, буркнет: «Морти, подай ионный ключ на двенадцать»?». Но нет. Он знал, что так не может продолжаться вечно. Приключения уверенно сходили на нет. Сколько им осталось? У них было еще пару лет — до тех пор, пока мама не начнет беспокоиться, что он слишком взрослый для таких отношений. Хотя она начала беспокоиться уже пару лет назад, но просто не подавала виду. Эдриан со всей своей заботой выглядел как план. Как последний шанс на спасение. Морти сделал еще один глоток, чувствуя, как алкоголь обволакивает сознание липким туманом. План. У него был План. И это звучало как смертный приговор. Он подавил всхлип, который наполовину был смехом. Как-то мама сказала, что он не сможет пристроиться в этой жизни, потому что он не «сексуальная красотка». Но посмотрите на него сейчас: он буквально выиграл в лотерею. Семья Эдриана владела сетью автозаправок, и, хоть они были за «традиционные ценности», они до безумия обожали сына. «Они любят меня. И хотят, чтобы я был счастлив. А я счастлив только с тобой, дорогой мой». Они подняли все связи, чтобы Морти зачислили в тот же колледж. С оценками Морти это должно было быть невозможно. Но связи — как порталы, только невидимые: прыжок из одного мира в другой, и ты сам не знаешь как, но уже перепрыгнул. Уже осенью они съедутся в апартаменты рядом с кампусом. Морти видел фото: два этажа, мебель в стиле «современная классика», окна в пол. На фотографиях все выглядело мягким — ковры без следов рвоты, стены без пятен от бластера и никакого гаража. Ну, он есть, но не в привычном для Морти понимании. Просто общая охраняемая парковка, где люди ставят машины. Сегодня Эдриан сказал: «Ты представь: будем смотреть вместе сериалы, ходить на одни и те же вечеринки и… — он подмигнул. — Спать в одной постели». «Я представляю», — сказал он тогда Эдриану, до боли впиваясь ногтями в ладони. — «Звучит… идеально». Он представил, как будет целовать Эдриана в их безупречно чистой постели и притворяться, что каждый раз, закрывая глаза, не видит ядовито-зеленую вспышку портала. Он станет нормальным. Не идеальным. Но нормальным — Ты станешь трусом, Морти, — прошептал он в темноту. Голос сел от виски и теперь пугающе напоминал хриплые интонации деда. — Обычным комнатным трусом, который выбрал безопасность вместо… всего остального. Променял запах озона и кишки монстров на запах новой кожи в тачке этого святоши. «Ох-хо-хо, какой милый косплей. Но, как всегда, ты прав лишь на двадцать процентов, Морти», — отозвался внутренний голос. Теперь это был стопроцентный Рик — с той самой заносчивой ленцой и призвуком отрыжки. — «Ты трус не потому, что выбрал жизнь без порталов. Ты трус, потому что тебе тошно от этой ванили, но ты продолжаешь её жрать. Ты открываешь рот пошире и глотаешь этот чертов латте, пока он не польется у тебя из ушей. Потому что боишься, что если перестанешь улыбаться своему «идеалу», то придется объясняться перед мамочкой». Голос мрачно ухмыльнулся, как сам Рик, когда уже видел, что внук ломается: «И передо мной». — Иди нахуй! — прошептал он в темноту, будто Рик мог его услышать сквозь шум дрели. — Какого хрена мне… почему я просто не могу радоваться? Всё идеально. Это же… это же всё, о чем я мечтал. Что со мной не так? «О, серьезно, Морти? Мы будем играть в эту игру? — внутренний Рик в его голове привычно закатил глаза. — Ты ведь прекрасно знаешь, что с тобой не так». Морти зажмурился: «Просто… просто перестань говорить как он. Думать как он». — Иди в ад, Рик. «Обычно я называю это место гаражом, Морти», — лениво отозвался внутренний голос, и ядовито-зеленый блик в сознании окончательно погас. — «Хочешь — спускайся. Не хочешь — не надо. Мне плевать. Типа. Абсолютно». Внизу в гараже что-то глухо хлопнуло — не взрыв. Та самая вибрация, от которой когда-то Рик бросал паяльник и орал: «Доставай огнетушитель, Морти! Щас взлетим, нахуй!». Вибрация прошла сквозь каркас дома и вошла прямо в сердце Морти. В сердце, которое было занято уже четыре года. Безнадежно, блядь, занято одним-единственным человеком. Морти замер, сжимая горлышко бутылки. Это не было каким-то там внезапным откровением или новостью. Он давно это прожевал. Отрефлексировал. Признал. Переболел и… просто задвинул подальше. Просто факт. Просто часть его жизни. Как шрам на ладони, который перестаешь замечать, пока Эдриан не проведет по нему пальцем и не спросит: «Еще болит?». «Нет. Это ведь было лет сто назад». Но на самом деле: Да. Болит. И никакой пластырь не поможет. «Четыре года», — повторил он про себя. — «Достаточно, чтобы забить. Но недостаточно, чтобы забыть». «Пф, Морти. Какие твои годы. Дед твой уже тридцать лет страдает и ничо», — пожал плечами «голос». — «Живет как-то». В гараже что-то стукнуло — негромко, но так, что пол под коленями задрожал, как тогда, когда Рик вырвал из реальности кусок пространства-времени, и дом потерял опору, зависнув над бездной. Морти рефлекторно дернул рукой, словно ловя ускользающее равновесие, и бутылка соскользнула с ладони. Ударилась о ковер — не разлетелась вдребезги, а раскололась на две половины. Горлышко и основная часть. Морти перевернулся на живот, завороженно глядя, как лужица дешевого виски медленно впитывается в ворс рядом с кроватью. «Одним пятном больше, одним меньше», — подумал он. В памяти всплыло, как Рик выжигал на этом ковре целые созвездия и заливал его кровью существ, у которых даже не было названия. Ну и, конечно, блевал на него тем, чему тоже не было названия. Пятно от виски на этом фоне выглядело почти целомудренно. «Черт. А он ведь реально давно не заходил в мою комнату». Руки сами потянулись к осколкам. Как будто проверяя, не обманул ли он себя, думая, что кожа еще достаточно грубая. Он коснулся острых краев своей зависимости. Ничего. Ни царапины. Ни боли. Он улыбнулся. Ненадолго, зато по-настоящему. Морти поднял обе половины и прижал их друг к другу, отчаянно пытаясь совместить неровные зазубренные края. Он держал их, затаив дыхание, словно реально надеялся на чудо. На то, что они срастутся сами собой, без всякого там клея или технологий. Но, естественно, ничего не выходило. Как только он чуть разжимал пальцы, стекло с сухим стуком снова валилось в разные стороны. — Ха-ха… Ебучая Вселенная со своими шутками, — пьяно усмехнулся Морти, роняя голову на подушку. — Как символично, что просто пиздец. В его руке все еще лежал один из осколков — тот, который побольше. Он поднял его к глазам. В отражении — не лицо, а размытый контур старой желтой футболки. Он мог бы попытаться уснуть. Вырубиться и всё. Утром несомненно стало бы легче притворяться, что вся эта ночная хрень не имеет значения. Утром наступило бы то самое понятное «завтра». «Утром Эдриан привезет ванильный латте, поправит белый свитер и скажет: «Я люблю тебя». И я поверю. Потому что он действительно любит». Дрель внизу умолкла. Послышался удар — будто Рик в бешенстве швырнул инструмент в угол. Но сейчас была ночь. А ночью в этом доме правил только один человек, и этот человек скорее сдохнет, чем сделает ему кофе. Морти сел, упираясь ладонями в край кровати, чтобы комната перестала кружиться. Дешевое вино в кухонном шкафчике матери было отличным поводом «догнаться» — и заодно спуститься вниз. Но он не собирался идти к Рику намеренно. Ни за что. В голове шумело — не только от опьянения, а еще и от того, как колени предательски дрогнули, когда он встал. Желтая футболка скользнула по коже, едва уловимо пахнущая озоном, как будто прятала под тканью крошечный кусочек гаража. И это придавало какой-то отчаянной уверенности: Вселенная просто обязана посмеяться над ним еще раз и столкнуть их на кухне. Дверь комнаты поддалась бесшумно, выпуская его в мертвую темноту коридора. Морти сделал первый шаг, и в ту же секунду внизу, в щели под дверью гаража, полыхнул ядовито-зеленый неон. Свет был таким ярким, что казалось, он сейчас прожжет перекрытия. Он спустился на кухню — медленно, будто пробуя пол каждой ступенькой. На кухне Морти прошел мимо двери гаража, почти касаясь её плечом. Он чувствовал исходящую от дерева вибрацию — Рик был там, за этой тонкой перегородкой. Шкафчик Бет открылся с жалобным скрипом. Морти запустил руку вглубь, и стеклянный звон заполнил всю эту долбаную тишину. Он нахмурился, пробормотал под нос: «Блять, ну как же так…». Но на самом деле он даже не старался тише. Он специально выуживал бутылку из самой глубины, задевая остальные, создавая этот лишний, ненужный-нужный шум. В четырех метрах от него находилась дверь в гараж. Морти стоял, вцепившись в холодное горлышко, и слышал только грохот собственного сердца. Он ждал. Ждал, что Рик вывалится со своим ворчливым: «У тебя руки из жопы? Какого хуя ты гремишь как слон в посудной лавке, Морти?! Трать свои запасы, алкаш мелкий!». Секунды растягивались в вечность. Позади, у порога, зашуршало. Холодный сквозняк мазнул по лодыжкам, заставляя волоски на коже встать дыбом. Морти разжал пальцы. Металлический штопор упал на кафельную плитку. Звонкий «дзынь» пронесся по всей кухне, как выстрел. Тот, кто сидел в гараже, просто не мог этого не услышать. «Старая сволочь». Это был его последний, отчаянный сигнал SOS, замаскированный под пьяную неуклюжесть. Дверь не открылась. Ядовитый неон под щелью погас, сменившись безжизненным, стерильным светом обычных диодов. Гул вентиляции стал ровным и далеким, словно гараж внезапно отодвинулся от кухни на расстояние в несколько световых лет. «Ебаный мудак!». Чувство собственной ненужности обрушилось на Морти так резко, что он едва не выронил бутылку. «А может, всё-таки выронить? Просто грохнуть её об пол, чтобы…». «Нет. Не сработает». Рик не шел. На этот раз он реально, по-настоящему «отвалил». «Рик просто… отвалил», — Морти нахмурился, глотая вино прямо из горла. Пару капель скользнули мимо рта, исчезая за воротником желтой футболки. «Ты… Ты серьезно думал, что я буду сражаться за тебя? Вот это зая-я-явочка, пиздюк!», — внутренний голос Рика в его голове выдал короткий, издевательский смешок. — «Я тебе не главный герой из твоих сопливых ромкомов для умственно отсталых, где ботаник побеждает богатого качка. Алло! Земля вызывает Морти! Ты пьян, ты жалок, и ты пахнешь как дешевое пойло твоей матери. Пиздуй спать. Не позорься. Еще больше.». Морти горько усмехнулся, глядя на закрытую дверь. Голос был прав. Это не кино. Это чертова реальность. В реальности Рик Санчез не устраивает дуэли за сердце внука. «Слышь, Морти, конкурсы у вас реально интересные, до пизды. Но призы… ну, такое себе. Если хочешь идти на его хуй — иди! Я-то отвалил». Он обхватил себя за плечи и медленно сполз вниз по холодильнику. Алкоголь больше не грел. Он выпадал внутри тяжелой, мутной тоской. Морти сидел на полу, как брошенная собака у двери этого чертова гаража. Недостойный зайти внутрь. Не после того, как он предал Рика ради этой «идеальной картинки» — и всё равно остался недоволен. Морти уткнулся лбом в колени, пальцы вцепились в край желтой футболки. Слезы пришли внезапно. Сначала это было просто жжение в глазах — как тогда, когда Рик швырнул ему в лицо радиоактивную копоть из реактора с ором: «Надевай ебаную защиту, когда лезешь в реактор, имбецил!». Но теперь во всем доме стояла тишина — та самая, что пугала сильнее любого крика. Через секунду Морти уже сотрясался от беззвучных рыданий, зарывшись лицом в ладони. Сопли размазывались по коже. По той самой ладони, где четыре года назад дед наложил жгут из рукава его футболки. Он плакал об Эдриане, который завтра припрется с этим гребаным латте. О маме, которая завтра спросит, почему пропала её бутылка вина. О себе, который и завтра не сможет понять, чего он хочет. И о Рике, который и завтра будет за этой дверью, всего в четырех метрах — и одновременно в миллионах световых лет. Он плакал о том, что его единственная точка опоры — этот безумный, эгоистичный старик — вдруг решила окончательно «отвалить». Это было так жалко: сидеть под дверью у человека, который планомерно рушил его жизнь последние четыре года, и оплакивать потерю этого самого разрушения. Дверь со скрипом приоткрылась. Не полностью. Не как раньше, когда Рик вламывался с ором: «Чего застыл, Морти, ждешь автографа?!». Просто на палец шире, чем было нужно для прохода. Морти не поднял головы. Он только сильнее сжался в комок, пытаясь задушить эти позорные всхлипы. Пальцы дрожали — не так, как тогда, когда Рик кричал: «Не вздумай, блять, реветь, Морти! Тебе этими глазами еще целиться!». Сейчас дрожь была тихой, неловкой. Послышался тяжелый, до боли знакомый вздох и тихий шорох подошв по кафелю. Запах гари, озона и старых приключений ударил в нос, заставляя легкие гореть. Это было оно. То, чего не мог дать ни один Эдриан в мире. Это был запах его настоящего дома, который он еще не променял на освежитель воздуха в апартаментах у колледжа. «Или я уже променял?». Над головой повисло тяжелое молчание, а затем раздался негромкий голос, в котором не было ни капли сочувствия, но было то самое, привычное раздражение: — Морти, какого хуя ты делаешь?