Ванильный латте с добавлением виски

— Морти, какого хуя ты делаешь? Рик стоял там, впечатавшись острым плечом в дверной косяк. В его голосе не было ни удивления, ни даже самого вопроса. Он смотрел на него не как на напарника или внука, а как на сбившийся с орбиты спутник — бесполезный кусок металла, который больше не передает никаких сигналов, а просто медленно сгорает в атмосфере. То есть… нет. На самом деле он даже на него не смотрел. Его взгляд был прикован к пятну вина на кафеле — он изучал его так пристально, будто в нем было больше смысла, чем во всем Морти, сидящем на полу. И от этого Морти стало еще паршивее. В горле встал колючий ком. Он с трудом провел пальцем по шву на футболке — ткань совсем истончилась, почти просвечивала. Эдриан давно хотел заменить её новой: чистой, цвета яичной скорлупы. «Никакой синтетики, солнышко. Только качественный лен. Он так приятен на ощупь». Морти тогда отказался, заявив, что поликоттон удобнее. Его не нужно гладить. Он дешевый и продается в любом межгалактическом Волмарте. Морти так и не смог объяснить Эдриану, что «приятный на ощупь» лен — это для людей, у которых есть силы на нежность. И он всё равно купил ему эту чертову футболку. «Ты должен хотя бы попробовать, милый». Он поднял глаза на Рика. На синей водолазке красовалось свежее пятно от масла. Рик никогда не носил лен. Рик жил в вещах, которые были продолжением его верстака. Ему не нужна эстетика, ему нужна износостойкость. Ему нужно то, что не жалко заляпать чужими мозгами или пролить на это бухло. Рику не нужно было, чтобы Морти был «приятным на ощупь». Рик скорее сдохнет, чем возьмет в руки утюг. — Морти? Голос Рика оставался ровным. Совершенно сухим. В нём не было ни капли беспокойства, которое Морти изредка слышал, когда пальцы деда до боли впивались в его плечи, а в уши летел хриплый вопль: «Ты умрешь только тогда, когда я, блять, скажу, Морти! Не смей отключаться!». Совершенно не так. Сейчас это была чистая формальность. Будто Рик зачитывал скучную реплику из тупого сценария, который ему подсунули против воли. Ему было неинтересно, что там дальше по сюжету. Ему было просто все равно. Морти сжался сильнее, пытаясь стать меньше, незаметнее — он втянул голову в плечи, прячась в воротнике старой футболки, как тогда, когда они пять часов сидели, почти не дыша, в узкой вентиляции на окраине Андромеды, пока под ними скрежетали катанами головорезы. Но здесь не было монстров. Не было опасности, от которой бурлила кровь. Здесь был только сверкающий чистотой холодильник, забитый органическими йогуртами, которые передал ему Эдриан («тебе нужно восстановить баланс микрофлоры, малыш»). И был Рик, от которого несло холодом за целые световые годы. От этого холода у Морти сводило челюсть, а во рту становилось кисло — вкус виски и вина смешался в убийственный коктейль с привкусом чистой, концентрированной безнадеги. Морти почувствовал, как вибрация пола — та самая, утробная, гаражная — проходит сквозь его сердце, заставляя внутренности мелко и тревожно дрожать. Или это он сам дрожал так, что коленки стучали друг об друга? Морти попытался придавить их ладонями, но руки не слушались — они тоже дрожали. Шрам на ладони терся об джинсу. «Раньше я хотя бы понимал, что мир дрожит. Из-за него. Из-за нас, — пронеслось в голове, пока он пытался сфокусировать расплывающийся взгляд на ботинках Рика. — А теперь я просто… я просто сам по себе трясусь. А он просто стоит и ждет, когда у меня кончится заряд». Морти шмыгнул носом, и этот звук — влажный, позорный и какой-то слишком тихий, но в то же время громкий — эхом отразился от глянцевых дверец шкафчиков. — Мне плевать, если ты решил превратиться в кухонный декор, Морти. Голос Рика прозвучал обыденно, почти скучно, будто он комментировал поломку старого тостера, который и чинить-то в лом, но новый купить руки не доходят. — Но у Бет возникнут вопросы. Вставай. Слышишь? Морти не ответил. Повисла тишина — тяжелая и липкая, как пятно от вина на плитке. За спиной мерный, стерильный гул холодильника, а перед ним взгляд Рика, который не требовал объяснений. Он требовал только одного: чтобы Морти наконец перестал мозолить ему глаза. «Раньше он бы сам меня поднял», — подумал Морти, и пальцы вцепились в выпирающую косточку на запястье, пытаясь нащупать там фантомную хватку. — «Он бы не стал ждать, пока я соизволю встать. Он бы просто сгреб меня, как мешок с углем, и потащил по лестнице вверх. Так, чтобы на коже расцвел сочный, багровый синяк, а рожа горела от жесткого ковролина». Конечно, это было бы больно. Но Морти помнил его вечное: «Боль — это единственное ебучее доказательство того, что ты еще жив, пиздюк». И в той, «гаражной» боли было какое-то дикое, извращенное облегчение. Это было в миллион раз правильнее, чем то, что случилось неделю назад. Когда начался дождь и Эдриан подхватил его на руки — легко, уверенно — и перенес через лужу на парковке. Как фарфоровую принцессу. Но Морти чувствовал себя скорее как породистый чихуа-хуа, которого хозяин боится испачкать перед выставкой. Эдриан тогда шептал что-то нежное про «новые белые кроссовки», а Морти в этот момент мечтал только об одном: чтобы он споткнулся, и они оба рухнули лицом в эту сраную, мерзкую грязь. Или хотя бы рухнул Морти. Да. Одиночное падение было бы честнее. Ему хотелось захлебнуться этим холодным, вонючим месивом, почувствовать кожей вкус земли и наконец-то перестать быть вещью, которую берегут от пятен в этой чертовой витрине под названием «нормальная жизнь». Морти сглотнул вязкую, горькую слюну. Рик все еще стоял в дверях — неподвижный, как скала, и такой же равнодушный. «И вместо этого стать вещью, которую тупо не берегут? — ехидно прокомментировал внутренний Рик в его голове. — Малыш Морти боится гулять сам по себе. Хах. Я почти умилился. — Голос холодно усмехнулся. — Ты просто выбираешь: быть породистой игрушкой в руках избалованного ребенка или дворнягой у ног маньяка. Ты не хочешь быть личностью, Морти. Ты просто хочешь, чтобы тебе скомандовали: «Ко мне, мальчик». Запах в кухне вдруг стал невыносимо острым — не гарь, не сера, а едкий, сухой треск перегруженного провода. Рик не двигался, застыв в дверях серой тенью. Только его длинные пальцы привычно и мерно выстукивали по рукоятке отвертки. Тук-тук. Тук. Пауза. Тук-тук. Тук. Раньше этот ритм выбивал из него всю дурь, он означал: «Признавайся, где ты опять обосрался, пес, пока я не передумал это разгребать». Но сейчас… сейчас это был просто мертвый фон. Рик шумно, со свистом вдохнул воздух и наконец соизволил нарушить эту неприятную тишину: — К-хм… Морти. У меня там реактор в гараже вот-вот трансформирует эту жалкую планету в сверхмассивную черную дыру, а я, — он на секунду замолк, и в его взгляде промелькнуло что-то среднее между брезгливостью и усталостью, — а я стою тут и смотрю на… — Рик неопределенно взмахнул свободной рукой, очертив в воздухе ломаную линию, — …на то, что ты, блять, тут исполняешь. Морти попытался что-то сказать, но в горле будто застрял кусок наждачки. Он сглотнул, чувствуя, как кадык болезненно дернулся. — Я… — начал он, и голос предательски сорвался, превратившись в какой-то невнятный шепот. Морти судорожно вцепился в свои колени, глядя на пятно вина так, будто там был написан ответ. Но там была только грязь. — Я… я не знаю, Рик. Рик хмыкнул. Короткий, сухой звук. Не смех, не издевка — просто констатация факта, которая означала: «Конечно, ты не знаешь, Морти. Кто бы, блять, сомневался». Рик достал портальную пушку — резким, отточенным до автоматизма жестом. Сухой щелчок рукоятки прозвучал в тишине кухни как выстрел. Так Рик делал всегда: когда ему становилось слишком скучно, когда врагов было слишком много или когда Морти начинал вести себя «неправильно». «Портал в кровать — и завтра снова будет жрать свой йогурт», — читал Морти в его взгляде, пока дед короткими движениями пальцев вбивал координаты на дисплее. Зеленое свечение пушки мазнуло по плитке. В голове Морти что-то оглушительно хрустнуло: «Если он сейчас нажмет на кнопку — то всё» Он понял это кожей, затылком, каждым шрамом. Это будет их последний разговор. Настоящий. Честный. Живой. Дальше — только пустота. Дальше — дежурные поздравления на Рождество, вымученные «как учеба?» и фальшивые улыбки за ужином. Дальше серая толстовка застегнется на нем окончательно. Смирительная рубашка с запахом льна. Не выбраться. Морти дернулся, вскинув руку в слепой попытке остановить неизбежное. Пальцы с силой царапнули плитку, роняя бутылку. Она с дребезгом откатилась, расплескивая остатки жидкости. Но не разбилась. Винное пятно мгновенно превратилось в бесформенную, темную лужу. — Рик, п-подожди… Морти резко вскинул голову, размазывая слезы по лицу рукавом желтой футболки. Дыхание перехватило, в груди жгло так, словно он глотнул ракетного топлива. Он посмотрел на Рика снизу вверх — не как просящий пёс, и не как напуганный ребенок. Это был взгляд человека, который уже сорвался со скалы и которому больше нечего терять. Он смотрел на матовое стекло портальной пушки, на палец деда, замерший в миллиметре от спуска, а потом — выше, прямо в эти ледяные, выцветшие глаза человека, за которым он был готов прыгнуть в черную дыру не раздумывая. Морти знал: Рик не понимает языка «ванильного латте». Он не признавал пустых комплиментов, милых прозвищ, навязчивой заботы и даже готовности прыгнуть в пасть врагу. Рик не признает ничего из того, чем Морти пытался себя склеить последние месяцы. Рик верил только чертовым фактам и готовности идти до самого конца. — Я не люблю его, Рик. Слова вырвались хриплым, надтреснутым выстрелом. Палец Рика на курке дрогнул, но не нажал. Вместо этого Рик медленно, почти демонстративно выдохнул. Этим выдохом он будто попытался раздавить тему прямо здесь и сейчас, прямо на кухонном кафеле, вместе с пролитым вином. Он опять не выглядел удивленным, и эта его непробиваемая стена спокойствия начинала бесить Морти до дрожи в ладонях. — Окей. Бывает. Расстанься. Или не расстанься. Я в это эмоциональное дерьмо не лезу, — бросил Рик, разводя руками в своем фирменном жесте «мне-на-все-плевать». Он спрятал портальную пушку, но тут же, не меняя ритма, выудил из кармана халата помятую флягу. Раздался сухой щелчок откручиваемой крышки. — Но эй! Зато ты развел этого придурка на колледж, а, Морти? — Рик сделал внушительный глоток, и на его губах блеснула капля спиртного. — Труды не пропали даром. Считай это… к-хм… компенсацией за… — Он сделал неприличный жест рукой. — Ну, ты понял. Он намеренно, во весь рот зевнул, прикрывая его ладонью с пятнами от масла. — А теперь вставай. Не морозь жопу. Она тебе еще пригодится для мягких кресел в аудиториях. И пиздуй спать. Завтра тебя ждет твое гребаное «светлое будущее». Не проспи его. Рик уже развернулся, чтобы уйти обратно в свое убежище, шаркая подошвами ботинок по плитке. Будто разговор был официально окончен. Будто он только что зачитал Морти краткую инструкцию по эксплуатации сломанного тостера, а не подписал приговор на всю его оставшуюся жизнь. — То есть ты просто… ты уже списал меня?! — Морти выкрикнул это так громко, что дребезжание отозвалось в кухонных шкафах. — Вне зависимости от того, останусь я с ним или нет?! Ты просто решил бросить меня?! Он заорал во всю глотку, наплевав на спящих родителей, на соседей и на всё фальшивое приличие этого «стерильного» дома. На кону стояла его чертова жизнь. Он сражался с самым настоящим монстром в обличии Рика. Монстром, который, в отличие от головорезов Андромеды, решил просто «отвалить». Оставить его гнить здесь. В чистоте и покое. Рик замер в дверях гаража, так и не обернувшись. Его спина в помятом халате казалась бесконечно далекой, словно между ними уже пролегли парсеки. Голос звучал как сухая, бездушная констатация фактов в пыльном учебнике истории: — План работает, Морти. А чувства — это просто… ну, ты в курсе, химический сбой системы. — Рик равнодушно пожал острыми плечами. — Побочный эффект биологического выживания. Через месяцок-другой найдешь себе еще десяток таких «Эдрианов». Он сделал многозначительную паузу. Морти прожигал его спину взглядом, тяжело и хрипло дыша, чувствуя, как внутри всё плавится. — В колледже! И я, блять, даже тесты им устраивать не буду, обещаю. — Рик вскинул руки в привычном жесте. — Спи с кем хочешь. Тебе восемнадцать. Принимай решения, кого тебе там любить, а кого трахать — самостоятельно. Взрослая жизнь, парень. Привыкай. — Я не смогу… я никогда больше не смогу никого полюбить, Рик! — голос Морти сорвался на сиплый хрип, он задыхался от собственной безрассудности. Но то ли алкоголь, то ли запредельное отчаяние сделали свое дело. Он летел в пропасть, о которой боялся даже думать. — Потому что моё ебаное сердце уже занято! Слышишь?! Занято! Под завязку! — Да мне плевать на твою подростко… — начал было Рик, все еще не оборачиваясь. Морти был готов поспорить, что на его лице сейчас застыла маска вымораживающей, абсолютной скуки. Его костлявая рука легла на ручку двери, готовая захлопнуть её, навсегда отрезав Морти от мира, где пахнет озоном, порохом и реактивами. — ТОБОЙ! — выкрикнул Морти. Это слово буквально повисло в воздухе, выбивая из реальности весь этот уютный дом, все заправки Эдриана и всё их гребаное «идеальное завтра». Оно ударило Рика в спину — тяжелое, грязное, как тот самый мешок с углем, который должен был сгореть в топке, но вместо этого проломил пол. Тишина, наступившая вслед за этим, была оглушительной. Даже гул реактора в гараже, казалось, захлебнулся на полуслове и решил подождать. Стало слышно, как натужно тикают часы в гараже — звук, который Морти раньше никогда не замечал. Рик замер. Морти успел заметить, как его всего дернуло — короткая, рваная судорога прошла по сутулым плечам, прежде чем он снова заставил их расслабиться, натягивая привычную маску безразличия. Это длилось всего секунду, но для Морти она растянулась в вечность, в которой он успел рассмотреть каждую ворсинку на застиранном халате деда. Но рука… Рука Рика, уже лежавшая на ручке двери, продолжала подрагивать. Морти видел, как побелели костяшки. Рик сжал кулак так сильно, что суставы жалобно скрипнули в мертвой тишине кухни. Этот звук был громче любого крика. — Ты пьян, Морти. Голос Рика прозвучал странно. Глухо. Без привычного яда, без отшлифованной за десятилетия издевки. Это была сухая, дребезжащая констатация, за которую он цеплялся, как за последний спасательный круг посреди океана, в котором он только что пошел ко дну. — Завтра ты протрезвеешь. И… забудешь… это. Морти не стал спорить. Не стал истерично смеяться или кричать еще громче, вырывая из себя остатки легких. Он просто выложил на стол свою последнюю карту — неоспоримый, холодный, как сталь, факт. Без соплей, без милых прозвищ и банальных комплиментов. — За четыре года как-то не вышло. Это был язык Рика. Математика. Срок. Констатация стажа в их общем аду. Рука Рика на дверной ручке безвольно обмякла. Плечи, которые он так старательно держал ровно, опустились, будто под тяжестью внезапно обрушившегося потолка. — Блять… — выдохнул он. Это не было ругательством. Это был звук лопнувшей стальной струны. Звук обрушения всей той сложной, многоуровневой системы безопасности, которую он выстраивал эти месяцы, пока одобрял кандидатуру Эдриана. Пока копался в его счетах, проверял родословную, взламывал базы данных психиатров и медицинских клиник. Все расчеты Рика Санчеза — идеальные, выверенные, гарантирующие Морти «тихую гавань» — только что превратились в радиоактивный мусор. Морти ждал. Ждал, что сейчас последует циничная лекция о том, что любовь — это просто химическая реакция, заставляющая тупых животных размножаться. Он ждал фирменного сарказма, который придется терпеть, сцепив зубы. Или хотя бы тяжелого подзатыльника под отборный мат. Он ждал любую реакцию, с которой можно было работать. Ту, что была ему привычна. К которой он выработал иммунитет. Но Рик молчал. Гробовая тишина кухни давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь мерным гулом холодильника. Рик даже не обернулся — он продолжал стоять спиной, уставившись в глубину гаража на свой верстак, где в тени прятались его незаконченные изобретения. Самый умный человек во вселенной только что столкнулся с задачей, у которой не было гребаного решения. — Ебучий случай… — пробормотал Рик так тихо, что Морти пришлось задержать дыхание, чтобы расслышать. — Самый, блять, худший день в моей жизни. Морти замер. Он только что победил в этом споре. Сломал защиту, пробил броню. Но эта победа пахла гарью и одиночеством. Его внезапно, до тошноты, до физических спазмов в желудке, пронзила жгучая боль. Ему захотелось залезть обратно в свою серую толстовку, застегнуться до самого подбородка, вернуться в стерильную гавань Эдриана и просто тупо ждать завтра. Возможно, он и вправду был не готов к миру, где на признание в любви ему на полном серьезе отвечают: «Это самый худший день в моей жизни». Морти поднялся на подкашивающихся ногах, неловко пнув бутылку. Она со звоном отлетела и с коротким, сухим треском разбилась о дверцу холодильника. Остатки вина брызнули, мгновенно пропитав носки его идеальных белых кроссовок густым алым цветом. Теперь они выглядели привычно отвратными. — Ладно… ладно, Рик. Забей. Прости… Прости, что нагрузил этим дерьмом, — он выставил руки перед собой в защитном жесте. Жалком и ненужном, который Рик всё равно не видел, потому что продолжал упорно пялиться на свой верстак. — Сотри себе память, Рик. У тебя же есть эта хрень. Ну, «Вынос мозга»? Просто сотри всё это нахрен. Прямо сейчас. Морти шмыгнул носом, чувствуя, как по подбородку ползет холодная слеза. — А я… я обещаю, я больше никогда не буду напиваться и признаваться тебе в… Морти не договорил. Слово застряло поперек горла, царапая слизистую. Он запнулся, чувствуя, как сердце внутри не просто трещит по швам, а рассыпается в серую, безжизненную труху. — Д-договорились? Но с Риком Санчезом невозможно договориться. Никогда. Это базовое правило вселенной: он всегда делает то, что хочет. И почему-то почти всегда — наперекор Морти. Ситуация меняется в долю секунды. Рик резко оборачивается всем телом. Прежде чем Морти успевает хотя бы моргнуть, он одним цепким, костлявым движением хватает его за запястье. И буквально втаскивает парализованного Морти в святилище гаража, с грохотом захлопывая за ними дверь. Когда пальцы Рика вцепились в его руку, Морти по привычке ждал боли. Ждал рывка, который вывернет сустав, или того, что Рик сожмет кулак так сильно, что на запястье расцветут фиолетовые следы. Ну, как всегда. Как положено. Но пальцы Рика дрожали. Совсем чуть-чуть, едва ощутимо, через слой кожи и вен. И эта мелкая, лихорадочная вибрация мгновенно передалась Морти, ударив по оголенным нервам и окончательно выжигая остатки алкогольного тумана в голове. Его не собирались калечить. Его не собирались даже ругать. — Сядь. Давай, просто сядь, — Рик почти машинально вскидывает его на край верстака, прямо под слепящий, беспощадный конус операционной лампы. — Пока ты не перегрузил свой вестибулярный аппарат и не рухнул тупой мордой в пол. Рик цепляет ногой стул на колесиках, падает на него и демонстративно откатывается назад, на безопасную дистанцию. Он щурится, критически окидывая взглядом внука, как дефектную деталь, которую принесли по возврату через четыре года нещадной эксплуатации. — То, что ты сейчас… э-э… чувствуешь, или думаешь, что чувствуешь… Ты просто запутался, Морти… И Рик пускается в долгие, нудные и неоправданно детальные объяснения. Он оперирует терминами, нейробиологическими графиками, которые чертит прямо в воздухе короткими искрами голографического девайса, и латынью. Он выстраивает вокруг себя заградительный вал из слов и формул, лишь бы не называть вещи своими именами. — И вот так, Морти, и работает созависимость, смешанная с классическим ПТСР и гребаным комплексом спасателя в одном, мать его, флаконе! Это химия! Это износ нейронных связей. Понимаешь? Глядя на то, как Рик отчаянно жестикулирует, пытаясь спрятаться за науку, Морти понимал всё слишком отчетливо. Рик не сказал ему ничего нового. Ничего из того, что Морти уже не препарировал в своей голове за четыре долгих года тихой, изнуряющей саморефлексии. — Ты… ты сейчас серьезно попытался меня «разобрать»? — прошептал Морти. Голос звучал надтреснуто и горько. Внутри опять что-то сломалось. Лучше бы его реально просто послали нахуй. Жестко, привычно, по-гаражному. Без этого всего. Без этого почти тактичного, сухого психоанализа. Морти грустно усмехнулся и резким движением отодвинул от лица раскаленный металлический купол операционной лампы. Кожа на пальцах зашипела, почувствовав резкий ожог, но Морти даже не поморщился. Эта вспышка боли была честнее и понятнее всего, что произошло в этом гараже за последнее время. — Еще и на верстак посадил, чтоб удобнее было детали пересчитывать… — пробормотал он. — Я лишь поставил тебе диагноз, Морти, — Рик равнодушно пожал плечами. — Бесплатно. Быстро. Безошибочно. — А у тебя? — Морти поднял голову, вперившись взглядом в деда. — У тебя какой диагноз? Рик посмотрел на Морти — прямо, без голограмм и графиков. Его взгляд оставался непроницаемым и холодным, как обшивка его тарелки после полета через вакуум. — Я Рик Санчез. Это и есть мой диагноз. Морти напрягся, подавшись вперед всем телом. Он замер, почти перестав дышать, в надежде поймать хоть тень эмоции на этом изрезанном морщинами лице. Он ждал продолжения. Ждал, что за этой фразой последует признание, или протест, или хотя бы вздох. Рик не дал ему этого удовольствия. Он просто закрутил крышку фляги с коротким, скрежещущим звуком, будто запечатывал герметичный люк в бункере, где намерен был переждать конец света в полном одиночестве. Морти подытожил, и в его голосе сквозила ледяная горечь: — Ну то есть твоя тактика сейчас… — Морти запнулся, глядя на шрам на ладони. Тот самый, который он принципиально не сводил уже четыре года. — Просто не принимать мои чувства только потому, что они, типа, «нездоровые»? Это твой грандиозный план? — Ну… Да! — Рик вскинул брови и выкатил глаза, будто объяснял прописную истину полному дебилу. — Что ты, блять, хочешь от меня услышать, Морти? Что это не имеет значения? Что всё, сука, в порядке? Что мир — это райский сад, где инцестуальные наклонности и созависимость считаются милым детским хобби?! Крышка фляги вновь открылась с резким щелчком, и Рик грубо приложился к ней, кадык на его шее дернулся в жадном глотке. — Нет. Нихуя не в порядке. А я… я не умею решать такие проблемы, Морти. Я не сраная Вонг. Не твой слащавый Эдриан. И не тот, кем ты там, в своих фантазиях, хочешь меня видеть. Морти хотел увидеть Рика Санчеза. Своего Рика. Того, который сжигал целые цивилизации ради спасения его никчемной шкуры, а потом и сам сжигал шкуру Морти на своем костре. Но тот был надежно скрыт под сотнями масок ученого профессионализма и чего-то еще — холодного, отчужденного и абсолютно чужого. Того, с чем Морти не привык иметь дело. — Охуенно. Просто, блять, десять из десяти. Очень помогло. Спасибо за консультацию, дедуля, — саркастично выплюнул Морти. Он рванулся всем телом, пытаясь соскочить с высокого верстака. Ему нужно было уйти прямо сейчас, пока его не вывернуло наизнанку — рвотой, слезами или чем-то еще похуже. Но ладонь Рика — сухая, жесткая, как стальной капкан — намертво припечатала его плечо к стене. От удара в затылке на мгновение потемнело. — Сядь на место, Морти! — рявкнул Рик. В гараже этот крик прозвучал как раскат грома, от которого на стеллаже задрожали пыльные пробирки. — Сядь! На! Свое! Ебаное! Место! Я еще не закончил вправлять твои вывихнутые мозги! Рик навис над ним, буквально закрывая собой весь свет операционной лампы. От него пахло сталью, перегаром и чем-то неуловимо едким — предчувствием катастрофы. — Ты никуда не уйдешь отсюда, Морти, пока я не удостоверюсь, что этот твой… «романтический бред» выжжен до основания. Понял меня?! Ты не разрушишь то, что я создал, только из-за того, что у тебя в штанах что-то чешется, когда ты вспоминаешь наши приключения! И тут до Морти наконец-то дошла ужасная, ледяная правда. Она прошила его мозг больнее, чем прямой выстрел из бластера, выжигая всё, что еще оставалось внутри. Рик «отвалил» не из-за обиды на его «нормальность». Всё это чертово время Рик с Эдрианом не были противниками. Они были подельниками. Гребаная коалиция санитаров в белых халатах! Пока Эдриан упаковывал его в кашемир, ваниль и приторные разговоры о «светлом будущем», Рик методично, деталь за деталью, вырезал из его жизни саму возможность вернуться в гараж. Один выстраивал декорации фальшивого рая, второй — молча сжигал за ними мосты. Они оба, за его спиной, решили, что Морти сломан. Оба, сука, решили, как его нужно «калибровать». И ни один из этих самовлюбленных ублюдков не соизволил спросить самого Морти, хочет ли он, чтобы его «чинили»! Да, он сломан! Он, мать вашу, разбит вдребезги, размолот в труху этим бесконечным космическим дерьмом! Но он, наивный идиот, верил, что Рику это… нравится. Он верил, что Рик принимает его именно таким: дрожащим от адреналина, заикающимся, вечно запятнанным кровью чужих миров и этой больной, выжженной в самом сердце преданностью. Это было предательство. Самое подлое, двойное предательство в истории гребаной мультивселенной. (Еще хуже, чем когда Рик заменил себя роботом.) Внутри Морти всё перевернулось. Боль мгновенно трансформировалась в чистую, токсичную злость. Ему захотелось послать этих чертовых «спасателей» так далеко, чтобы не хватило заряда ни в одной портальной пушке, во всех бесконечных мирах! Ему захотелось разнести этот стерильный дом и этот проклятый гараж в щепки, лишь бы они перестали его «лечить»! — Ты создал?! Серьезно?! Серьезно, блять?! — Морти вырывался, его голос сорвался на хриплый крик, от которого в легких стало тесно. — Не смей отгораживаться от этого дерьма, старый мудак! Будто ты тут «сраная Вонг» на зарплате, а не Рик! Блять! Санчез! Морти рванулся всем телом и выбросил кулак вперед — слепо, отчаянно, целясь прямо в эту вечно равнодушную физиономию. Он хотел пробить эту маску, содрать её вместе с кожей. — Будто ты был против, когда я ловил за тебя пули, ебанный эгоист! — заорал он. Рик перехватил кулак Морти своей ладонью — сухой и твердой, как сталь. Звук удара затерялся в гуле гаража. — Я ловил в сто раз больше пуль за тебя, мелкий ты кусок дерьма! — прошипел Рик. Воздух между ними заискрился от напряжения. Морти не стал отступать. Вспышка слепой ярости заставила его действовать на инстинктах, которым его научил сам же Рик. Он резко подался вперед и с силой боднул Рика лбом в лицо. Но Рик среагировал быстрее: он не отшатнулся, а жестко выставил свою голову навстречу, блокируя удар лоб в лоб. Глухой, костный стук отозвался в затылках обоих. Морти отшатнулся, в глазах на мгновение поплыли кровавые круги, а из носа Рика потянулась тонкая красная нитка. — Будто ты был против, когда я раз за разом выбирал тебя вместо того, чтобы жить нормальной, блять, жизнью?! — выплюнул Морти, игнорируя звон в ушах. — Я ДАЛ ТЕБЕ ВЫБРАТЬ ТВОЕГО ЕБУЧЕГО ЭДРИАНА! — рявкнул Рик, и в его глазах наконец-то вспыхнуло то самое безумное, первобытное пламя. Он рванул Морти за воротник на себя, так что зубы того клацнули. — Ага! Конечно! Потому что на самом деле ТЫ его выбрал! Морти освободил руку и со всей силы ткнул пальцем в грудь деда, прямо в район сердца, если оно там еще было под этим слоем цинизма и дешевого бухла. — Тебе было удобно, что я всегда рядом, как… как, блять, верный пес! Который принесет отвертку и сдохнет по команде! Но стоило этому озвучиться в «я тебя люблю, блять», и ты такой: «Ой, извини, Морти, у тебя ПТСР, я отваливаю»?! — ПОТОМУ ЧТО У ТЕБЯ СРАНЫЙ ПТСР! Рик бил кулаком по верстаку так, что болты подпрыгивали с жалобным звоном и сыпались на пол. Забытый реактор в углу прощально щелкнул, выбросил тонкую струйку серого дыма и окончательно погас. — Пошел ты! Просто! Блять! Пошел! Ты! Нахуй, Морти! — проорал Рик, и на его шее вздулись синие вены. — И ДА! К твоему сведению: Я ТОЖЕ был всегда рядом! Я был рядом, чтобы обнять тебя, когда ты захлебывался соплями после того, как грохнул первую Джессику! Я был рядом, когда улучшал твой ебучий велосипед, потому что всем остальным в этом доме было абсолютно насрать, на чем тебе ездить в долбаную школу! И-и-и теперь… теперь ты смеешь говорить, что это всё было, чтобы «грумить» тебя?! Да пошел ты, Морти! Пошел ты! — Я так не… — Морти закричал в ответ, из последних сил отталкивая от себя Рика. Но Рика уже прорвало, как старую плотину. — Я что, по-твоему, похож на старого педофила, Морти?! — Рик вцепился в отвороты желтой футболки Морти, встряхивая его так, что голова парня мотнулась назад. — Это то, что ты во мне видишь после четырех лет в одном окопе?! Это твой гребаный вердикт, да?! — ДА Я, БЛЯТЬ, НЕ ПРО ЭТО!!! Его голос сорвался на визг. Он не обвинял его в педофилии — это было бы слишком поверхностно. Он обвинял его... в любви. Но для Рика, кажется, это было одно и то же — одинаково грязное, постыдное и биологически дефектное. Рик дышал так тяжело, что казалось, у него сейчас рванет клапан. Кровь из его носа теперь размазалась по губам, делая его похожим на безумного хищника в финальной стадии бешенства. — Ты хоть представляешь, какое давление я испытывал?! — Рик выплевывал эти слова вместе со спиртовыми парами прямо ему в лицо. — Со всех сторон! Бет ноет: «ему нужна школа!». Джерри воняет: «ему нужно хобби помимо того, как потрошить тентакли в четвертом измерении!». И-и-и как я мог забыть про Саммер! Меня всегда выворачивало от её дебильных гейских шуток! — Рик брезгливо прищурился. — Но, видимо, она была не так слепа, как я. Он ткнул костлявым пальцем внуку в грудь, прямо в район ключицы. — Ну, а про тебя, Морти, я вообще молчу! — Затем он с силой показал на себя. — И Я, Морти, Я — во главе всего этого адского передвижного цирка — пытался хоть как-то балансировать! Пытался, блять, быть рядом. — Рик сплюнул на бетон. — Потому что мы семья, придурок ты этакий. СЛЫШИШЬ?! СЕМЬЯ! СЕМЬ-Я!!! Его лицо было в паре сантиметров от лица Морти. Воздух между ними буквально вибрировал от неконтролируемой ярости Рика и чего-то слишком честного, чему у Морти еще не было названия. — Я злюсь не потому что ты… Начал Морти и завис, глядя на то, как сужаются зрачки Рика. Весь мир сузился до этого бешеного взгляда. — Я не знаю, что ты там себе, блять, навыдумывал! — огрызнулся Морти. Рик резко отпустил его футболку, будто та стала прокаженной. Но все равно продолжил стоять слишком близко. Для родственника — недопустимо. Для Рика — привычно. Для него дистанция всегда была полезным инструментом, а не языком любви. — Я злюсь не потому, что я сломан. С этим я как-то… смирился. За четыре года вообще ко многому привыкаешь, — прошептал Морти, не отводя взгляда. Его голос больше не дрожал; он звучал пугающе спокойно, как гул работающего в пустоте реактора. — А потому, что ты решил, что имеешь право начать меня «чинить». Рик резко отпрянул. Он с грохотом опустился на стул на колесиках и моментально нацепил маску «ответственного эксперта». Весь живой огонь в его глазах погас, сменившись ледяным, отстраненным блеском линз, которых на нем даже не было. — Хах… Морти, — Рик издал короткий, сухой смешок, поднимая с пола упавшую отвертку. — Если бы это можно было хоть как-то «починить», парень. Он постучал по рукоятке и начал активно жестикулировать, используя инструмент как микрофон на каком-нибудь дешевом и позорном ток-шоу, где под фальшивые аплодисменты обсуждают падение нравов. — Ты — «Морти», Морти. Сломан по умолчанию. Такова специфика модели. Это вшито в твой исходный код, прямо рядом с заиканием и патологической тягой к Джессикам. Отвертка перешла в режим «интервью». Рик с лихорадочной скоростью направлял её то в свою сторону, то в сторону Морти, сверкая безумными глазами. Но говорил только Рик: — Есть ли в этом часть моей вины? — Да. — Являюсь ли я частью проблемы? — Очевидно, да. — Собираюсь ли я это «развивать»? — Н-нет! Отвертка с грохотом полетела на металлический верстак, высекая искру и едва не задев Морти по шраму на ладони. Резкий звук — как пощечина. — На этом в-все, ребятки! — Рик саркастично отсалютовал двумя пальцами пустой стене. — Берегите себя и своих ебучих близких. Даже если они неблагодарные, маленькие и тупые ублюдки! Морти хрипло, но совершенно не весело рассмеялся, глядя на это жалкое представление. Рик в этот момент выглядел настолько беспомощным в своей попытке казаться непробиваемым, что Морти почти физически почувствовал, как старик жалеет об отсутствии очков — просто чтобы пафосно поправить их на переносице и окончательно превратиться в Малахова, пустив финальные титры по их общей жизни. Морти саркастично, медленно хлопал в ладоши. Звук получился сухим и коротким. — Браво-бра-а-а-во! Ты ге-е-ений. Шоу окончено, я прав? Пора смывать грим и валить из кадра? Морти снова попытался сползти с верстака. Просто чтобы лишний раз взбесить Рика своей строптивостью. Но гребаное вино окончательно ударило в кровь, и координация подвела — он лишь нелепо дернулся, оставшись на месте. Рик наградил его одним из своих фирменных взглядов: смесью из «Я тут реально единственный гений» и «А ты тут реально безнадежный идиот». — Так что нам теперь делать, «гений»? — Морти попытался сделать вид, что этого эпизода только что не было. В конце концов, дед выдавал кринж за двоих, так что за моральное превосходство можно было еще побороться. — Снимать штаны и бегать. — Рик закатил глаза так сильно, что на мгновение показались только белки. — Блять, Морти, я не знаю! Я человек, который превратил себя в ебучий огурец, чтобы не идти… — Это взаимно? — Морти задал этот вопрос, как скальпелем разрезая поток ответной язвительности. Он почувствовал: момент, когда Рик признал свое «я не знаю», — самый подходящий для прямого удара. — Что? — Челюсть Рика едва заметно дрогнула. — Моя любовь, Рик. — Голос Морти почти не дрогнул. «Слон» в гараже стал уже настолько осязаемым и тяжелым, что стесняться или юлить больше не было смысла. Рик медленно поднял бровь. (Полброви?) В любом случае, ответ явно не собирался доставаться без боя. — Ты имеешь в виду твой мозг, который перепутал сигнал «меня используют» с сигналом «меня любят»? У тебя в голове эти две кнопки сидят на одном коротком проводе, Морти. — Ну и? — Морти не отвел взгляда. Он выдержал этот удар под дых, даже не моргнув. — Да или нет? — И что это поменяет? — голос Рика стал тихим, опасно холодным. — Всё? — Морти произнес это так, будто это была самая очевидная вещь во вселенной. — Нет, нихуя, Морти. Это поменяет ровным счетом ни-ху-я. — Да дохуя, Рик! До-ху-я поменяет, и ты это знаешь! Они замерли. Взгляд в глаза — на этот раз честный, без голограмм, защитных шуток и дешевого пафоса. Морти ждал, вцепившись пальцами в холодный край верстака до белых костяшек. Воздух в гараже стал плотным и наэлектризованным, словно сама атмосфера затаила дыхание перед коротким замыканием. Ответа так и не последовало. Рик смотрел на него так, будто Морти был уравнением, которое он уже давно решил, но результат оказался настолько паршивым, что он предпочел сжечь черновик. И вернуться к своей старой, безопасной теории. К гребаному, стерильному Эдриану. — Он хочет заботиться о тебе. И — ого! сюрприз! — он это реально может, — Рик безразлично пожал плечами, с видом брокера, лениво обсуждающего курс акций за завтраком. — Не каждый день Вселенная выдает такой халявный счастливый билетик, Морти. Рик самодовольно, криво усмехнулся. Но если бы Морти не был так пьян и зол, он бы разглядел в этой ухмылке густое, как деготь, самоуничижение. — Сильнее тебе «повезло» только в тот день, когда твой дедушка оказался… ну… ебаным Богом из машины, — Рик небрежно махнул рукой, словно смахивая невидимую пыль с лацкана. — Хотя сейчас не об этом, да? Хочешь проебать свой «золотой билет» на шоколадную фабрику — валяй. Проеби. Мне-то что? Но! Рик резко вскинул указательный палец в предупреждающем жесте. — Моё экспертное мнение! — Он сделал внушительный глоток из фляги, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И слушай меня внимательно, Морти. Это мнение не твоего деда. И уж тем более не мнение «твоего Рика». Это мнение Бо-га, блять! Который буквально… и-ик… влез в ебаную голову этого парня, просимулировал десять тысяч чертовых вариантов вашего совместного будущего, вплоть до выбора занавесок в вашу спальню! И! Вынес вердикт! Рик внезапно замолчал и закрылся фляжкой, прикладывая прохладный изогнутый металл ко лбу, словно пытаясь остудить закипающие мозги. Или скрыть глаза, в которых на долю секунды отразилось слишком много правды. — Тебе с ним будет проще, Морти. Намного, блять, проще. Морти сглотнул, чувствуя, как в горле встает ком. Не то чтобы он не доверял «Богу-Рику». Но Морти всегда тянуло куда-то вниз. Туда, в самую грязь, в эпицентр взрыва, в невыносимую, удушающую близость этого человека. — Проще — не значит лучше, — прошептал он, глядя на дрожащие руки Рика. — Иногда значит. Морти тяжело вздохнул. Он явно переборщил с искренностью, а Рик — с алкоголем. Вместе они вытащили наружу «Сентиментального Рика», и хотя тот был по-своему честен, это было совсем не то, что сейчас требовалось Морти. Ему не нужен был стареющий философ, прикладывающий фляжку ко лбу. Ему нужен был соучастник. Его партнер по преступлению против здравого смысла. Морти резким движением выхватил у Рика флягу, принимая «удар» на себя. Сентиментальный Рик даже не разозлился на эту выходку — он лишь проводил бутылочку с ядом мутным взглядом и прикрыл глаза ладонью, с ногтями, намертво перепачканными в машинном масле. Морти влил остатки одним жадным махом. В голове мгновенно потемнело, пространство гаража качнулось, став зыбким, а горло обожгло так, будто он глотнул… ну, то, что обычно плещется во фляжке самого умного человека во Вселенной. (Кажется, это пойло называлось «Ринкол» — личная разработка Рика, по сравнению с которой денатурат казался детским питанием.) «М-да-я-я, Морти, как же тебе будет хуево наутро…» — ехидно хохотнул воображаемый «трезвый» Рик в его собственной голове. — «Дедушка разве не учил тебя, пиздюк, что смешивать виски с паленым винишком, а потом полировать это моим личным антидепрессантом — идея уровня… «Ты идиот, Морти»? Твоя печень сейчас в панике пакует чемоданы и заказывает билет в один конец до ближайшей подворотни!» «Завали. Не до тебя сейчас», — огрызнулся Морти внутреннему голосу и с силой грохнул пустую флягу на металлический верстак. Звук получился тяжелым, окончательным. Он сидел, тяжело дыша и чувствуя, как «Ринкол» начинает медленно, слой за слоем, плавить его реальность. Морти тряхнул головой, пытаясь сфокусироваться на Рике. На настоящем Рике, а не на том ехидном голосе в своей черепушке. — Т-Ты… ты сам-то себя вообще слышишь, Рик?! «Тебе с ним будет проще»! — Морти почти шипел сквозь сцепленные зубы, едва сдерживая крупную, неконтролируемую дрожь. — Т-ты просто отдаешь меня! В «добрые», мать его, руки! Но я! Я-я-я, блять, не собака, Р-рик! — Ты хуже, — Рик наконец поднял на него тяжелый, изможденный взгляд. В его глазах отражалась усталость веков и миллиардов проваленных симуляций. — Ты человек, Морти. Существо, которое может — и, блядь, обязано! — уйти. Но ты почему-то, сука, не уходишь. Настырный, как… метастаза. Морти смотрел на него широко открытыми, лихорадочно блестящими глазами. В этот момент он выглядел так, будто собирался сделать всё сразу: прыгнуть на деда с кулаками, разрыдаться от бессилия или просто сгореть заживо прямо здесь, на верстаке, под двойным воздействием алкоголя и этой тотальной, выжигающей всё внутри несправедливости. — О, господи! — Рик картинно закатил глаза и вскинул руки к потолку, распугивая тени. — Да не «отдаю» я тебя, ясно?! Я просто… отвалил! Поздравь меня, Морти! Я наконец-то научился не превращать в радиоактивную пыль всё, к чему прикасаюсь! Нобелевку мне в жопу! — Поздравляю, Рик! З-здорово! Самый умный человек во Вселенной просто… «отвалил»! Слился! — Морти замахал руками так интенсивно, что едва не свалился с верстака, качнувшись в сторону. — Иди до конца, Рик! Давай! Сотри себе память к чертям собачьим и покончим с этим! Будем видеться по праздникам, жрать индейку с этим… моим?.. твоим? Нашим? Э-э-эдрианом, и делать вид, что мы — обычные дед и внук! Я справлюсь! Я, блять, буду актером года! Весь в своего ебучего деда! Рик резко вскочил. Стул с оглушительным грохотом откатился назад, врезавшись в верстак так, что всё железо на нем жалобно, протяжно звякнуло. — Я нихуя не буду стирать! — рявкнул Рик, нависая над ним. — Я, блять, тебя знаю, упертый ты баран. Ты припрешься с этим разговором еще раз, и еще раз, просто под другим дерьмовым соусом! — Если твое решение такое… и-ик… «непоколебимое», то чего ты боишься?! — Морти бесцеремонно ткнул указательным пальцем прямо в щеку деда, оставляя на коже Рика влажный след. — Чего ты так орешь, если те-бе пле-вать?! Космически похуй, да, Рик? — Я просто не люблю тратить время впустую! — Рик вскинул подбородок, лихорадочно пытаясь нацепить обратно маску высокомерия. — Сказал алкоголик, — саркастично выплюнул Морти. — Сказал тот, кто зависим от него! — тут же парировал Рик. На секунду в гараже стало так тихо, что было слышно, как остывает выключенный реактор. — А ты? — Морти посмотрел Рику прямо в зрачки — черные, бездонные и до ужаса, до боли знакомые. — Ты… зависим от меня? Рик сел на стул обратно и надолго замолчал. Было слышно, как тяжело и рвано он дышит, как скрежещут его зубы. Он буквально пережевывал это слово, пробуя его на вкус. И, судя по тому, как разгладилась морщина у него на лбу, формулировка с «зависимостью» понравилась ему куда больше, чем сопливое «взаимно». Зависимость — это химия. Это нейробиология. Это то, что можно классифицировать, препарировать и, в конечном итоге, запереть в долбаную пробирку. — Да, зависим, — Рик спокойно кивнул. В этом внезапном штиле после бури было что-то по-настоящему пугающее. — Всё самое мерзкое в этой мультивселенной всегда вызывает зависимость, Морти. Сигареты. Дешевая водка. Героин. Ты. Рик подался чуть вперед, и его взгляд стал острым, как скальпель, вскрывающий гнойник. — И это, блять, ни разу не комплимент, Морти. — И-и-и что мне делать с этим «не комплиментом»?! — вспыхнул Морти, едва не захлебываясь от возмущения. — Ты просто не можешь сказать «люблю» нормально! Ты не можешь сказать «прости» нормально! Ты не можешь просто быть, блять, чело… — Прости. Рик перебил его. Резко. Словно обрубил провод под напряжением. Голос его звучал пугающе серьезно, без тени сарказма. — Я тебя использовал, — Рик чеканил каждое слово, глядя Морти прямо в глаза. — Все эти годы. Я сформировал у тебя рефлекс, Морти. Собака Павлова завидует тому, как технично я вшил «страдание» в твою дофаминовую петлю. Я научил тебя, что боль — это единственная валюта, которой ты можешь расплатиться со мной за каплю одобрения. Рик медленно поднялся, возвышаясь над съежившимся на верстаке Морти. — Я сделал так, что ты с «нормальными» людьми чувствуешь себя как глубоководная рыба в гребаном аквариуме. Тебя просто разрывает изнутри от отсутствия давления, к которому я тебя приручил. Доволен? Сыт моей искренностью? П-полегчало от признания, заика ты мой недоделанный? Морти дрожал всем телом, чувствуя, как холодный бетон гаража высасывает из него последние остатки тепла. — Нет, — прошептал он, едва шевеля губами. — Бинго, Морти! Десять очков Пуффендую за честность! — Рик сделал шаг вперед, агрессивно вторгаясь в его личное пространство. — Потому что ты хочешь не «прости», не «люблю» и не всю эту прочую диснеевскую хуйню из телевизора, которой Эдриан кормит тебя на завтрак! Он наклонился ближе, и его голос стал тихим, опасным, как шипение вытекающего из баллона газа в пустоте. — Тебе нужно разрешение. Разрешение, которое ты когда-то променял на дешевое слово «люблю». Ты хочешь, чтобы я сказал: «Да, Морти, всё в порядке, давай просто забаррикадируемся в этом ебучем гараже на сто ебучих лет». Ты хочешь, чтобы все это стало «красивым». Чтобы это стало… «историей». Рик выдохнул это прямо в лицо Морти, его глаза сверкали холодным, расчетливым блеском, лишая внука любой возможности отвести взгляд. — Но так не будет, Морти. Морти сглотнул, чувствуя, как «Ринкол» пульсирует в висках, мешая думать. — П-п-почему? — выдохнул он. Рик на секунду застыл, словно перезагружая свои внутренние системы. Потом медленно, почти лениво, улыбнулся. От этой улыбки у Морти в животе всегда что-то срывалось и летело в бездонную черную дыру. Уголки губ Рика все еще были испачканы подсохшей кровью, которая в резком свете ламп казалась черной, окончательно завершая образ безумного ученого. — Потому что я не настолько тупой, чтобы не понимать одну простую вещь, Морти. Ты хочешь не меня. — Если ты еще раз, блять, скажешь про Эдри… — Морти дернулся всем телом, готовый сорваться в последний, самоубийственный прыжок. — Ты хочешь, чтобы тебя п-перестало ломать! — припечатал его Рик, и голос мужчины стал жестким и шершавым, как наждак, проходящийся по открытой ране. — Твой гиппокамп просто орет от нехватки кортизола! Морти внезапно зло, по-мефистофельски рассмеялся. — Ты че, серьезно веришь в… — Морти сделал неопределенный, круговой жест рукой, пытаясь выловить в пьяном тумане нужные слова. — В эту твою «идеальную»… гребаную здоровую любовь? Ну, без всей этой токсичной хуйни, короче? Рик замолчал. Его взгляд на мгновение соскользнул с Морти на пустую флягу на верстаке. — Нет. Не верю, — наконец выдохнул он, и в этом признании было больше яда, чем в Ринколе. — По крайней мере, не для тебя. И уж точно, блять, не для меня. Мы для такой херни генетически не приспособлены. — Тогда какого черта, Рик?! Перестань, сука, играть терминами и начни уже называть вещи своими именами! Ты меня так бесишь. Этим своим научно-популярным пиздежом! Называй! Имена! Живо! — О-о, ты хочешь «имена»? — Рик криво усмехнулся, подаваясь вперед так близко, что Морти почувствовал запах металла и реактивов. — Ладно, пиздюк, получай свой ебучий список имен. Имя номер один: подчинение. Имя номер два: тотальный, сука, контроль. Имя номер три: ты просто привык, Морти! Привык, что я — единственный во всех сраных мирах, кто не разваливается и не блеванет, когда видит твою настоящую, гнилую жизнь. Ты нашел во мне свое кривое зеркало, и теперь ты пытаешься привязать меня к себе этим же ржавым крюком. — Получилось? Рик театрально закатил глаза. Он ожидал этот вопрос — он сам научил Морти бить под дых в самый уязвимый момент. — Я привязал тебя первым, Морти, — голос Рика стал тихим и плоским. — Так что всё, что ты делаешь сейчас — это лишь отдача в руку. Обратная тяга. Физика, парень. Законы сохранения энергии в действии. Я запустил этот механизм, а теперь он просто… и-ик… бьет меня по зубам. — Да-да. Мы это уже выяснили. Физика, химия, биология, бла-бла-бла, — Морти не отступал. Он буквально извернулся на месте, чувствуя, что наконец-то пробил брешь в этой титановой стене. — Засунь свои учебники себе в задницу, Рик! Слышишь? Оставь этот пиздеж для Совета Риков или для тех несчастных, кому ты еще можешь втереть эту дичь! Морти мертвой хваткой вцепился в лацканы грязного халата Рика, и его пальцы дрожали от запредельного напряжения. — Главный вопрос: зачем?! Зачем ты вообще это сделал? Зачем годами затягивал этот поводок на моей шее, пока он не врос в кожу?! Рика ощутимо качнуло в сторону внука. Чтобы удержать равновесие и выдержать этот напор, он с силой уперся руками в край верстака, сгребая в кучу мелкие детали. — Потому что ты этого хотел. И — что важнее! — ты тот, кто мог это вынести, — Рик неопределенно пожал плечами, глядя куда-то в сторону. В стену, в пустую флягу, на инструменты. — куда угодно, только не на Морти. — И мне было так… проще. — Проще что?! — Морти наклонился еще ближе, буквально вылавливая его взгляд, заставляя Рика сфокусироваться. — Проще, чем что, Рик? Проще, чем быть одному?! Рик дернул щекой. Его лицо на миг стало пугающе человечным, лишенным всякого превосходства. — Проще, чем слушать тишину, да, — пробормотал он так тихо, что Морти пришлось затаить дыхание. — Тишина в моем черепе — это очень шумное место, Морти. А ты… — Рик сглотнул. — ты создавал нужные волны. Морти стиснул зубы так, что скулы прострелило острой болью. — И-и вот сейчас ты «проебываешь» меня? — прошипел он. — Отыгрываешь назад, потому что тебе вдруг стало стыдно? Или противно? Или страшно?! — Опасно. — отрезал Рик. — Д-для тебя? — Морти дернулся, едва не теряя равновесие на верстаке. — Для тебя, идиот! — Рявкнул Рик. — Для меня это просто еще один способ забыться. Для тебя это жизнь. Морти рассмеялся — коротко, сухо и совершенно безрадостно. — О-о-о, Эдриан, значит, «жизнь»? — Эдриан — это пластырь! — Рик выплюнул это слово, как яд, скопившийся на языке. — Он не лечит, Морти, даже не надейся. Он просто удобный, чистый и, сука, социально одобряемый пластырь! Такой, за который Бет скажет «спасибо», а Джерри наконец-то почувствует себя состоявшимся отцом. И они оба, блять, наконец-то отъебутся от меня со своими претензиями! Рик тяжело выдохнул, и его плечи опустились под тяжестью невидимого груза. Он случайно — просто по привычке анализировать всё до атомов — только что озвучил то, чего Морти так отчаянно старался не замечать. — Он тоже привязывает. И тоже контролирует. Я это дерьмо за милю чую, Морти. У меня на таких нюх, как у ищейки. Я не тупой. Я всё вижу. Но я всё проверил… Он хотя бы тебя не сожрет, понимаешь? Рик заговорил тише, и в его голосе прорезалась обреченность. — Он будет тебя поливать, как комнатный цветок. Это скучно, это противно, это, блять, «ванильно» до блевоты… Но ты будешь жив. Ты будешь целым. Ты будешь… нормальным. Рик грустно усмехнулся. — А я… я найду другой способ заглушить тишину. Он тут же выпрямился, возвращая себе маску ледяного безразличия. В его голосе снова зазвенел металл, которым он обычно заканчивал мировые войны и семейные споры. — Не впервой. Но на Морти этот тон больше не действовал. То есть, обычно он прошибал его до костей, заставляя заткнуться и подчиниться. Но не сейчас. Не после Ринкола. Не после этой выпотрошенной правды. — Ты… ты просто хочешь, чтобы я ушел «красиво», — Морти выделил последнее слово, чеканя его, как монету. — Чтобы это стало «историей», где Рик Санчез наконец-то «поступил правильно». Но хуйня твоя история, Рик! Слышь? Так не будет! — Не используй мои же слова п-против меня! — рявкнул Рик, резко вскинув руку, словно хотел ударить или оттолкнуть, но жест получился слишком порывистым, почти отчаянным. Слова Морти достигли цели. Маска «мученика-спасителя» дала глубокую, уродливую трещину. Рик посмотрел на него — глубоко, мрачно. В этом взгляде уже не было ни цинизма, ни яда — только бесконечное, древнее одиночество человека, который слишком умен, чтобы верить в счастье, и слишком горд, чтобы попросить кого-то остаться. В его глазах, как в черных дырах, отражался только Морти. И Морти вдруг понял. Всем своим нутром он осознал: он никогда не оставит Рика одного. Не сможет. Это был не выбор — это был приговор. И он подписал его прямо здесь, сидя на этом холодном верстаке. Морти резким, почти механическим движением выхватил телефон. Экран ослепил его своей неестественной белизной. Пальцы плохо слушались, текст плыл, буквы путались, а автокорректор тщетно пытался придать смысл его пьяному отчаянию. Он набрал: «Эдриан, пошлелвсенаюху. Не приезжай. Никогда. Ты ок, ты прщтан, но мне тк пхй на эо. я не комнтный цветок, я — сорняк. Поливпй кго-нибудб друого. Прошай.» Стер. Трясущимися пальцами набрал короче: «Зыбудь про меня. Гараж — это мое место. Я не твой.» Морти развернул телефон экраном к Рику, тыча им почти в самый нос деду. Он криво, по-идиотски усмехнулся. — Ну… ну как тебе такое, И-и-илон Маск? — выдохнул Морти, чувствуя, как мир вокруг окончательно переворачивается вверх дном. — Наша история начинается сей-й-й-час! Морти зажмурился и с силой, до хруста в суставе, вдавил кнопку «Отправить». Звук уходящего сообщения в тишине закрытого гаража прозвучал как выстрел в голову их «идеальному» будущему. Рик смотрел на экран телефона, на эти кривые, пьяные буквы. Вай-фай уже доставил сообщение, а Рик всё не отводил взгляда. Он анализировал новые переменные. Просчитывал варианты. Запускал новые симуляции, силой мысли. Его лицо оставалось непроницаемым, как бетонная стена, но пальцы, сжимающие края верстака, чуть подрагивали — мелкая, едва заметная вибрация, которую Морти научился улавливать за годы рядом с ним. Затем Рик медленно перевел взгляд на Морти. В его глазах не было благодарности или тепла. Но в глубине этих ледяных бездн, которые Морти так часто пытался разгадать, что-то бурлило. Что-то, что он всегда держал под замком, за стальными решетками своего цинизма и контроля. Что-то, что сейчас рвалось наружу, как пойманный зверь, почуявший слабину в клетке. — Да-а, Морти… Напился и полез к «б-бывшему». Очень круто. Очень... по-взрослому, — пробормотал Рик. Его голос дрогнул. Это было почти незаметно, крошечная заминка в середине фразы, но ее было достаточно, чтобы по спине Морти пробежал ледяной холодок. Это не был привычный сарказм. Рик еще раз посмотрел на телефон, но экран уже заблокировался, оставив их в полумраке гаража, освещенном лишь холодным светом ламп над верстаком. — Черт, — пробормотал он, медленно качая головой. — Ну и идиот же ты, правда? Морти не ответил. Он лишь усмехнулся, и этот кривой оскал, адресованный Рику, повис в воздухе, как вызов. Типа «Да. Идиот. Твои идиот. Ну и чо ты мне сделаешь, а?» Морти смотрел на него — пьяный, лохматый, с багровеющими синяками на запястьях, но с такой абсолютной, безрассудностью, что в этом молчании Рик нашел ответ, который боялся и хотел услышать больше всего на свете. Морти выбрал его. Рика. И зрачки Рика расширились, почти полностью поглотив голубой цвет, превращая его глаза в две глубокие, затягивающие воронки с тьмой, которая теперь хлынула через край. Он сделал шаг вперед. Медленный. Тяжелый. Почти механический, словно его тело больше не подчинялось логическим командам неокортекса, а двигалось на древних, человеческих инстинктах. Его длинные, костлявые пальцы сжались в кулаки с такой силой, что суставы побелели, а кожа на костяшках натянулась до предела. Казалось, он пытается физически удержать себя изнутри, собрать по кускам личность, которая прямо сейчас разлеталась в пыль под воздействием этого «идиота» напротив. Морти видел это раньше — в те моменты, когда Рик стоял на краю бездны, когда миры вокруг схлопывались, а он всё равно цеплялся за призрачный контроль. Но сейчас не было никакой внешней угрозы. Был только этот гараж. Был только Рик. И был только Морти. Морти не знал, чего ждать. Короткоживущие синапсы Рика могли выдать что угодно — от удара в челюсть до горьких рыданий, но Морти не шелохнулся. Он, как обычно, примет все. Взгляд Рика, лишенный всякой человеческой мягкости, медленно скользнул по Морти — вниз, к его желтой футболке, где на воротнике темнели свежие алые пятна от пролитого вина, а затем вверх, к его шее. Там, под тонкой кожей, пульс бился так часто и сильно, что это было видно невооруженным глазом. (На самом деле, Рику не нужны были глаза, чтобы это видеть. Он всегда видел состояние Морти. Однажды, в тяжелом пьяном угаре, он проговорился, что виджет с биометрикой внука висит в углу его дополненной реальности двадцать четыре на семь. «Прямо под часами, Морти», — сказал он тогда с кривой, жутковатой ухмылкой.) Верстак под ними зловеще скрипнул под тяжестью Рика, инструменты на краю жалобно звякнули и посыпались на бетонный пол от резкого толчка. Рик рванулся вперед — быстрее, чем Морти успел моргнуть, быстрее, чем сработал бы любой рефлекс. Его руки, жесткие, как титановые зажимы, и холодные, как космический вакуум, сжали плечи Морти. Морти вскрикнул от внезапности и боли, но звук застрял в горле, срезанный физическим превосходством деда. Рик навис над ним, заполняя собой всё пространство. Его дыхание — тяжелое, горячее, пропитанное спиртом и каким-то едким, почти звериным запахом — обожгло кожу Морти. А потом, без предупреждения, без единого слова оправдания, только с одним тяжелым, судорожным вздохом, Рик наклонился ниже и впился зубами в шею Морти. Это не было нежностью. Это не было лаской. Это был укус — резкий и болезненный. Его зубы сдавили чувствительную кожу на шее с такой яростной силой, что Морти почувствовал, как она лопнула. Почти сразу по ключице поползла тонкая струйка крови — горячая, липкая и пахнущая железом. Боль пронзила его тело, словно высоковольтный разряд, заставив выгнуться в руках деда, но вслед за ней пришло что-то еще — странное, темное и пугающе извращенное облегчение. Это была боль, к которой он привык. Боль, которая имела смысл в этом гараже, в отличие от стерильной тишины внешнего мира. Морти не оттолкнул его. Он не дернулся, не попытался вырваться из этой удушающей хватки. Напротив, его ладони — дрожащие, влажные от пота и пьяного жара — осторожно скользнули под полы распахнутого халата Рика. Он лез туда не ради близости. Хотя где-то в самой глубине, в тех потаенных уголках сознания, куда Морти даже под «Ринколом» боялся заглядывать, он отчаянно хотел просто вцепиться в эту заношенную синюю водолазку и никогда не отпускать. Но сейчас двигал им другой, более древний инстинкт — инстинкт напарника, привыкшего страховать безумца. Морти боялся спугнуть или отвлечь этого дикого зверя, который сейчас терзал его плоть, но еще больше он боялся того, что Рик сделает в следующую секунду. Его пальцы лихорадочно прошлись по внутренним карманам халата, нащупывая знакомый холод оружейной стали. Он проверял. Он методично убеждался: лазерный пистолет на месте. Запас гранат — там же. Стиратель памяти — в глубоком внутреннем отделении, а не в костлявых, судорожно сжатых руках Рика. Хорошо. Всё на своих местах. Дед не собирается стирать ему мозг. (Прямо сейчас.) Морти позволил себе выдохнуть. Острый запах Рика — смесь перегара, озона и реактивов — заполнил его легкие. Дыхание Морти окончательно сбилось, глаза плотно закрылись, и он просто растворился в этом моменте. В этой грубой, уродливой, вывернутой наизнанку близости, которая была бесконечно ближе к той «зависимости», о которой Рик талдычил всю ночь, чем к чему-то, что «нормальные» люди бы назвали любовью. Но Морти любил. Глубоко, больно и наперекор всей логике мультивселенной. И в эту секунду, чувствуя тяжесть Рика и пульсирующую рану на шее, ему было абсолютно наплевать на определения, на здравый смысл и на то, как это выглядит со стороны. Он был дома. В единственном месте, где ему позволяли быть настоящим — даже если это означало быть сломанным и перманентно испытывать боль. Пока Рик не отстранился. Это произошло резко, с той же сокрушительной внезапностью, с какой он напал мгновением ранее. Он отпрянул назад, словно от мощного удара током, едва не споткнувшись о собственный стул, который с противным скрежетом проехался по бетонному полу. Рик застыл в паре шагов, тяжело, рвано дыша. Он смотрел на Морти взглядом, в котором первобытный ужас мешался с маниакальной, почти религиозной яростью — так смотрят на еретика, который только что осквернил алтарь. Его тонкие губы, всё еще влажные и откровенно испачканные алой кровью Морти, заметно дрожали. Рик судорожно провел тыльной стороной руки по лицу, не вытирая, а лишь размазывая кровь по щеке длинным, уродливым мазком. А затем маятник его состояния качнулся в другую сторону. Паника сменилась ледяной, хирургической четкостью движений. Рик полез в карман халата и достал оттуда вовсе не стиратель памяти, которого так боялся Морти. Телефон. Телефон Морти. Рик умыкнул его в тот самый момент, когда впивался зубами в его шею — профессионально, незаметно, с грацией опытного хищника, что обезоруживает свою жертву во время броска. Морти оцепенело наблюдал, как Рик, игнорируя кровь на собственных пальцах, разблокировал экран слишком привычным движением. Открыл чат с Эдрианом. Убедился, что сообщение еще не было прочитано. Две серые галочки издевательски мерцали в полумраке. Наблюдал, как палец Рика замер над кнопкой. Всего на мгновение. Достаточное, чтобы Морти успел заметить, как сильно дрогнула его рука. И как затем Рик нажал «удалить». Экран мигнул. Сообщение исчезло, испарилось, будто его никогда и не существовало в этой версии реальности. Только что совершенный Морти акт сожжения мостов был аннулирован одним движением большого пальца. Лицо Рика на секунду исказилось странной гримасой облегчения, и чего-то почти болезненного, но в следующее мгновение на него вернулась привычная маска — холодная, стальная, абсолютно непроницаемая. Он снова стал тем самым Риком Санчезом, которого невозможно просчитать, как бы Морти не пытался. — Ты пьян, Морти. Это, черт возьми, то, что должен сделать… — Рик выдавил эти слова из себя, и его голос звучал глухо, словно доносился из-под толщи ледяной воды. — Нормальный, блять, дедушка. Он натужно кашлянул, начисто вытирая остатки их общей крови с лица рукавом халата. Он делал это методично, почти остервенело, словно пытался стереть не только биологические следы, но и сам факт того, что произошло между ними минуту назад. — Я… Я про сообщения, — добавил он ледяным тоном, словно это нелепое уточнение могло отменить укус, вкус крови и ту пугающую тишину, что теперь воцарилась в гараже. Рик снова взял всё под контроль. Снова решил за него. Снова переписал реальность под свои просчитанные стандарты. Он выстроил стену обратно, кирпич за кирпичом, делая вид, что ничего не изменилось. Но след от укуса на шее Морти — горящий, пульсирующий, невыносимо реальный — говорил об обратном. Есть вещи, которые не удаляются нажатием кнопки. Есть метки, которые даже Рик Санчез не сможет стереть, сколько бы «математических погрешностей» он ни исправлял.