Кто такой этот ваш Джек?

Итак, диспозиция: я на крыше. Я — тыква. Я — Колобок, совершивший дерзкий побег от диетических предпочтений Кенгуру-переростка, назойливого морализаторства Бородача и общей истерии, охватившей этот проклятый магический цирк. Но тут, прямо посреди моего мысленного триумфального шествия, возникла одна маленькая... Хотя кого я обманываю? Это была не маленькая проблема. Это была катастрофа. Это была геометрическая, даже экзистенциальная проблема, способная вогнать в депрессию даже самый оптимистичный кабачок во Вселенной. Видите ли, Архитектор Реальности, очевидно, имел зуб на сферические объекты или просто прогуливал уроки гуманизма. Крыша была покатой. Черепица была скользкой, покрытой предательским слоем утреннего инея. Я же был круглым, оранжевым и, к моему великому сожалению, абсолютно лишенным какой-либо тормозной системы, будь то руки, ноги или хотя бы якорь. А окно Лили, — моя земля обетованная, мой Эдем с центральным отоплением — находилось, по моим сложнейшим баллистическим расчетам (проведенным без помощи калькулятора, логарифмической линейки и, собственно, мозга, ибо я, напомню, овощ), где-то на полтора метра ниже, левее и в зоне повышенного риска для моей структурной целостности. Ветер завывал, пытаясь превратить меня в элитный замороженный полуфабрикат. «Ну что ж, — пробурчал я про себя, чувствуя, как мороз щиплет кожуру, пробираясь к самой мякоти. — Пора вспомнить молодость. Пора тряхнуть стариной, пока я не отмерз окончательно. Время для экстремального спорта. Время для... Овощного Паркура. Джеки Чан разрыдался бы от зависти, увидев этот трюк». Я напряг свою волю. Разумеется, у меня не было мышц, чтобы оттолкнуться. Но у меня был смещенный центр тяжести (спасибо резьбе), упрямство древнего духа, обманувшего самого Дьявола, и непреодолимое желание не закончить свои дни в виде ледяной скульптуры на потеху голубям. Я начал раскачиваться. Влево. Вправо. Влево... Амплитуда росла. Я чувствовал себя маятником судьбы, отсчитывающим последние секунды до катастрофы. И, наконец, гравитация победила. Я покатился. — ДЖЕРОНИМО-О-О! — мысленно заорал я, представляя себя героем боевика, выпрыгивающим из горящего вертолета. Хотя со стороны это, вероятно, выглядело как глухой, ритмичный стук оранжевого шара о мерзлую черепицу. Бум. Бум. Бум. Я набирал скорость. Я был оранжевой молнией! Я был грацией! Я был болидом Формулы-1, который забыли укомплектовать колесами и пилотом! Мир вращался вокруг меня безумной каруселью из снега, неба и черепицы. — Ой, бл... Реальность внесла свои жесткие коррективы в виде медного водостока, который явно не был рассчитан на встречу с летящими овощами. Я налетел на него, как на трамплин, подлетел в воздух, совершил (я уверен в этом, хотя судьи были подкуплены и не смотрели) тройное сальто с пируэтом, достойное олимпийского золота, и с грохотом, подобным падению мешка с отборной картошкой с пятого этажа, влетел в приоткрытое окно. ХРЯСЬ! Приземление было мягким, но унизительным. Я рухнул на розовый, пушистый ковер с таким звуком, будто кто-то уронил арбуз. К счастью, арбуз не треснул. К несчастью, приземлился я «лицом» вниз. Мир вокруг мгновенно наполнился запахом клубничного шампуня, пыли и детских снов. «Та-да! — глухо произнес я прямо в густой ворс ковра, чувствуя себя побежденным гладиатором, которого заставили целовать песок арены. — Стиль — десять из десяти. Приземление — ну, скажем, восемь, если не учитывать полную потерю достоинства. Техника безопасности — отсутствует как класс. Если я выживу, подам в суд на архитектора». В комнате было тихо. Подозрительно тихо. Я попробовал перекатиться, чтобы занять более героическую позицию, но застрял. Ворс ковра держал меня крепче, чем объятия Стива в тот памятный день. Гравитация сегодня была явно не на моей стороне. — Мистер Тыква? Этот голос прозвучал как гром среди ясного неба. Я замер. Медленно, используя язык как рычаг и всю свою магическую силу воли, я перевернулся на «спину». На меня, свесившись с кровати, смотрела пара огромных, заспанных глаз. Лили. Она выглядела как взъерошенный совенок в пижаме с котятами, который только что увидел привидение. Она потерла глаза кулачком. Потом посмотрела на меня еще раз. Потом на распахнутое окно, куда залетали снежинки, тая на подоконнике. Потом снова на меня. Я приготовился. Весь мой многовековой опыт подсказывал: сейчас будет крик. Ультразвуковой визг, от которого лопаются стекла. Сейчас она позовет маму. Сейчас она скажет: «Фу, мамочка, у нас на ковре лежит грязный, подозрительный овощ, который пялится на меня, выкинь его в мусорку или сделай из него кашу». Вместо этого ее лицо озарила улыбка. Нет, это была не просто улыбка. Это был восход солнца в миниатюре. Это был взрыв сверхновой. Это была чистая, неподдельная, абсолютно иррациональная радость, ярче моего внутреннего уголька. — ТЫ ВЕРНУЛСЯ! — прошептала-прокричала она, спрыгивая с кровати, словно маленькая пружинка. Она подбежала ко мне и, прежде чем я успел возразить или придумать какую-нибудь пафосную речь («Эй, полегче! Я не плюшевый медведь! Я древний дух! Я грязный! Я только что с крыши! Я, возможно, контужен!»), схватила меня в объятия. — Ты вернулся! Ты вернулся! — напевала она, кружась со мной по комнате в каком-то безумном вальсе. — Я знала! Я рисовала тебя! Я ждала! Меня мутило. Ну, то есть, если бы у меня был желудок, вестибулярный аппарат и завтрак внутри, меня бы мутило от этого вращения. Но... мой уголек... он снова затрещал. Тепло. Невыносимо, отвратительно, предательски тепло. Это тепло разливалось по моей мякоти, проникало в самую суть, и я ничего не мог с этим поделать. Я таял быстрее, чем снеговик в сауне. — Поставь... поставь меня на место, млая! — прохрипел я, пытаясь звучать грозно, как Повелитель Кошмаров, а не как перезрелый кабачок. — У меня... у меня головокружение от успехов! И меня сейчас стошнит семечками! Она, наконец, остановилась и посадила меня на свою кровать, прямо на подушку с вышитым единорогом, которого явно тошнило радугой. Какое унижение. Какое... уютное, мягкое унижение. Лили села напротив, поджав ноги и укутавшись в одеяло. Она рассматривала меня как самое ценное сокровище в мире, как бриллиант «Надежда», только оранжевый, липкий и с криво вырезанным ртом. — А где твоя шляпа? — вдруг спросила она, нахмурив бровки. — И твой костюм? И... руки? И ноги? Ты... ты просто голова. Ты выглядишь... слабым. Вот оно. Момент истины. Критический вопрос. Что сказать ребенку? «Меня избили Хранители, я в порыве гнева сжег свой крутой теневой костюм, выпал из саней на высоте трех тысяч метров, меня чуть не раздавила жирная туша Кенгуру, и теперь я скрываюсь от магического спецназа, потому что я — беглый свидетель и соучастник»? Нет. Это не для детских ушей. И это безнадежно портит мой имидж крутого парня. Я сделал максимально загадочное выражение лица (насколько это позволяли вырезанные ножом отверстия.). — О, это... — я выдержал мхатовскую паузу, достойную Гамлета. — Это, моя дорогая, называется... Стратегический Минимализм. — Стратегический... что? — переспросила она, склонив голову набок, как любопытный щенок. — Минимализм! — гордо заявил я, импровизируя на ходу так, будто от этого зависела моя жизнь (что, впрочем, было недалеко от истины). — Понимаешь, тело... оно такое громоздкое. Оно цепляется за углы. Оно требует химчистки, глажки, оно устает, у него болят колени. Оно... прошлый век! Сейчас в моде компактность! Я... э-э-э... перешел в режим глубокого энергосбережения. Как дзен-буддист, только круче. — Как папин телефон, когда он садится и экран становится темным? — догадалась Лили, ее глаза загорелись пониманием. — Именно так! Ты схватываешь на лету! — подхватил я эту гениальную аналогию. — Я сейчас на 1% зарядки. Я в... глубокой магической медитации. Я концентрирую свою невероятную, ужасную, легендарную магию внутри этой скромной оболочки, чтобы потом... БАБАХ! Стать еще сильнее! Еще страшнее! А пока... я решил взять отпуск. Инкогнито. Без папарацци, автографов и фанатов. — Инкогнито... — повторила она новое слово, смакуя его, словно леденец. — Это значит, что никто не должен знать, что ты тут? — Бинго! — я подмигнул (точнее, мигнул светом так, что тень на стене дернулась, изобразив что-то зловещее). — Это тайная миссия. Уровень секретности — «Ультра». Если кто-то узнает — особенно тот ворчливый кролик или бородатый толстяк в красном — всё пропало! Мир станет скучным! Конфеты исчезнут! Интернет отключат! Кошки перестанут мурлыкать! Лили сделала огромные, серьезные глаза и прижала палец к губам. — Я никому не скажу. Я буду твоим... помощником! Агентом под прикрытием! (Внутренняя мысль: О, великолепно. У меня появился миньон. Маленький, розовый миньон в пижаме. Именно о такой армии тьмы я мечтал тысячу лет. Кромешник лопнет от зависти, если узнает, кто теперь моя правая рука). — Отлично, агент Лили, — сказал я вслух, стараясь звучать как командир элитного спецподразделения. — А теперь, помощник, у меня есть важное задание. Мне нужно... э-э-э... провести инспекцию твоего чаепития. Я слышал, у тебя есть пластиковый сервиз. Я требую самого лучшего воображаемого чая в этом секторе Галактики! Мы провели чудесное время. Точнее, она проводила время чудесно, а я пытался сохранить остатки достоинства, которых и так было немного. Поскольку передвигаться самостоятельно я не мог, Лили таскала меня за собой, как любимый чемодан без ручки. Мы устроили чаепитие для ее кукол. Меня посадили во главе стола, между одноглазой плюшевой медведицей (которая смотрела на меня с явным подозрением) и Барби, которую, судя по прическе, недавно ударило током в двести двадцать вольт. — Мистер Тыква, вам сахара? — вежливо спрашивала Лили, наливая воздух из крошечного розового чайника. — Этот чай... превосходен, — комментировал я, глядя в пустую чашку с видом знатока. — Чувствую тонкие нотки пластика, вековой пыли и аристократической скуки. Изумительно. Именно так пьют чай при дворе Королевы Англии. Только там меньше медведей-циклопов Вдруг снизу донесся голос ее мамы: — Лили! Софи пришла! Выйдешь играть? Лили замерла. Чашка выпала из ее рук (к счастью, пластик не бьется). Ее глаза загорелись еще ярче, чем когда она увидела меня. Она подскочила, едва не опрокинув стол с воображаемыми яствами. — Софи! — воскликнула она, хватая меня за бока. — Можно я ей тебя покажу? Она моя лучшая подруга! Она тоже любит сказки! Она... она эксперт! Я попытался изобразить свою фирменную снисходительную ухмылку (насколько это возможно с вырезанным ртом, застывшим в вечной гримасе). Мой огонек саркастично мигнул. — Ох, малая, — проскрипел я. — Это так не работает. Я — дух. Я — магия. Это тонкая материя, детка. Шансы на то, что твоя подруга увидит во мне что-то большее, чем ингредиент для каши или уродливый фонарь, равны нулю. Она просто не поверит. Взрослые не верят, и дети, которые слишком много смотрят в телефоны, тоже. Она увидит овощ. Стильный, харизматичный, невероятно красивый, но... овощ. Лили нахмурилась, уперла руки в боки и выдала аргумент, достойный Платона: — Но я же тебя вижу! — Ты — аномалия, — парировал я. — Ты — статистическая погрешность. Ты веришь в говорящие тыквы. Это редкость, за которую в средние века сжигали, а сейчас дают таблетки. — Нет! — топнула она ножкой в полосатом носке, глядя на меня с абсолютной, непробиваемой уверенностью. — Я тебя вижу, потому что ты тут. Ты настоящий. И если ты не будешь прятаться, то и она тебя увидит! Это же просто! Ты же не привидение, ты — мой друг! Я лишь мысленно вздохнул. Железная логика ребенка. Против нее любая древняя магия, любые философские аргументы и даже фундаментальные законы физики — бессильны. Это как спорить с цунами. — Ладно, — сдался я, понимая, что сопротивление бесполезно. — Но если она решит сделать из меня суп-пюре, я буду преследовать тебя во сне до конца твоих дней. Я буду самым страшным кошмаром в твоей жизни — брокколи! Софи зашла в комнату, осторожно ступая в розовых тапках. Она была в очках, немного серьезная и выглядела как профессор в миниатюре. Она увидела меня на столе среди кукол. Она замерла. Ее глаза расширились, но не от страха, а от какого-то глубокого, почти научного интереса. Она не закричала. Она медленно, молча полезла в карман своего сарафана и достала оттуда толстый, потрепанный блокнот. Он едва держался в переплете, распух от вклеенных листков, был обклеен наклейками с динозаврами и перевязан пестрой резинкой для волос. — Погоди-ка, — пробормотала она себе под нос, начиная лихорадочно листать страницы с шелестом, достойным Библиотеки Конгресса. Я вытянул шею (метафорически, ибо шеи у меня нет, я сплошная голова), чтобы рассмотреть этот фолиант. Это был не просто блокнот. Это был хаос в переплете. Это был «Magnum Opus». Альбом настоящего криптозоолога-любителя, который слишком много слушает сказки и относится к ним пугающе серьезно. — Это не Большой Красный... нет... — Она перевернула страницу с кривым рисунком бородатого толстяка, который выглядел так, будто сожрал всех оленей вместо того, чтобы запрячь их. Подпись, сделанная кривыми печатными буквами, гласила: «Санта. Очень толстый дедушка. Пахнет печеньем. Ездит на оленях, хотя они не имеют крыльев. Может застрять в трубе, если съест много пирогов. Приносит подарки, если ты хорошо кушала». — Это не Кенгуру-Прыгун... — пробормотала она, пропуская страницу с чем-то похожим на зайца-мутанта с морковкой-дубинкой. «Пасхальный Кролик. Большие уши. Прячет яйца в траве. Зачем? Курицы плачут. Очень быстрый. Наверное, он ниндзя. Подозрительно пушистый». Она листала дальше, и я успел заметить целую галерею монстров. Там была «Зубная Тетя»: «Крылья жужжат. Забирает зубы из-под подушки. Может, она строит из них забор? Оставляет деньги, но зубы жалко». Там был «Золотой Сплюх»: «Сыпет песок в глаза. Из-за него хочется спать в садике. Не говорит. Если его увидеть, приснятся летающие пони». Там был даже «Вор Носков»: рисунок стиральной машины с глазами и подписью: «Живет в ванной. Ест только левые носки. Почему левые вкуснее? Надо проверить». И, конечно же, «Бабайка»: черная клякса с глазами. «Живет в шкафу. Боится фонарика и папы. Если не спать, он придет и будет... просто стоять. Скучный». Я с интересом наблюдал. Неужели у меня появился персональный биограф? Эта малая вела учет всей магической фауны лучше, чем сам Архивариус! Софи вдруг остановилась. Ее палец замер. Она ткнула им в страницу, густо разрисованную оранжевым маркером. На рисунке была изображена тыквенная голова. Она была кривая, с огромной, зубастой ухмылкой, которая одновременно выглядела и жутко, и так, словно она только что услышала самую смешную шутку во Вселенной. — Вот! — прошептала Софи, переводя взгляд с рисунка на меня и обратно, сверяя оригинал с копией. — Это он. Дух Хэллоуина. Мне папа про него сказку рассказывал! Они с мамой мне про многих волшебных существ рассказывают на ночь, а я их рисую, чтобы не забыть, потому что взрослые всегда всё забывают. И папа говорил, что у него есть особая сила. — Какая сила? — прошептала Лили, затаив дыхание. — Он имеет вид, «который пугает плохих людей до икоты, но смешит людей с добрым сердцем», — процитировала Софи с видом академика, зачитывающего диссертацию. — «Пугает плохих людей, но смешит людей с добрым сердцем»? — мысленно повторил я, смакуя эту фразу. — Хм. Мне нравится. Это лучше, чем «Ночной Кошмар» или «Ужас огородов». Это звучит... благородно. Почти как у Робин Гуда, только с овощами. Звучит как слоган для моего бренда. Надо будет заказать визитки. Софи закрыла блокнот и с глубоким уважением кивнула мне, словно я был президентом клуба волшебных существ. — Он настоящий, Лили. Он точно настоящий. Он выглядит... загадочно. И немного как тот, кто знает, где спрятаны все конфеты мира. — Вы меня раскусили, леди! — не удержался я. Мой голос прозвучал немного скрипуче, как несмазанная дверь склепа, но гордо. Софи вздрогнула, очки сползли ей на нос, глаза стали круглыми, как блюдца. Но затем, спустя секунду шока, она расплылась в широкой, беззубой улыбке. Она меня услышала. Вера — страшная сила, скажу я вам. Она пробивает барьеры реальности лучше любого тарана. И тут началось. Я официально стал самым популярным, самым модным и самым обсуждаемым овощем на планете. Девочки устроили мне допрос, от которого вздрогнул бы сам великий инквизитор, а журналисты ведущих газет ушли бы на пенсию от осознания собственной некомпетентности. — А ты знаешь Зубную Фею? — спросила Софи, тыча ручкой в мой бок, готовая записывать каждое слово. — Личный враг номер один, — важно ответил я. — Она слишком одержима гигиеной, кальцием и блестками. Это подозрительно. Никто не может быть таким чистым, счастливым и дерганным без скрытых мотивов. Я уверен, она строит замок из зубов. — А Санту? — подхватила Лили. — Старый знакомый. Должен мне новые сани, кстати, потому что старые я... э-э-э... немного «модернизировал» до состояния дров во время стратегического отступления. Но он неплохой парень, если не считать его странной привычки влезать в дымоходы без приглашения и пожирать чужое печенье. Затем они решили, что мой «стратегический минимализм» — это, конечно, круто и современно, но мне катастрофически не хватает «праздничности» и «индивидуальности». — Тебе нужен стиль! — безапелляционно заявила Софи, доставая из кармана гигантский лист с наклейками, которые сверкали всеми цветами радуги и пахли дешевой химией. Я попытался возразить, чувствуя, как холодок ужаса пробегает по моей кожуре: — Эй! Полегче! Я — дух ночи! Я — воплощение осеннего ужаса! Я — тень, что крадется! Никаких... о, нет... только не пони! Уберите пони! Мой протест был проигнорирован с безжалостностью асфальтового катка. За пять минут я выглядел как жертва взрыва на фабрике кавайных единорогов. На моем «лбу» (который был просто верхней частью тыквы) красовалась огромная блестящая голографическая звезда. На щеках (которых у меня технически не было, но девочки их нашли) были налеплены розовые сердечки. А мой суровый, зеленый, высохший хвостик — символ моей связи с землей — был украшен ярко-розовым атласным бантом, который Лили безжалостно сняла со своей любимой куклы. — Теперь ты похож на волшебного принца! — захлопала в ладоши Софи, любуясь своей работой. — Я похож на диско-шар, который согрешил с овощем на огороде, — пробурчал я, глядя на свое искаженное, блестящее отражение в темном окне. — Кромешник умер бы от смеха, если бы увидел меня сейчас. Он бы просто рассыпался в песок от хохота. Но, честно говоря... видеть, как они смеются, как их глаза сияют от восторга, было... неплохо. Даже приятно. Софи ушла домой, торжественно пообещав внести все мои слова в «официальное секретное досье» и никому не рассказывать о моем местонахождении (кроме своего кота, потому что он «умеет хранить тайны» и «никому не разболтает, так как не умеет говорить»). Я остался с Лили. Украшенный, разрисованный, униженный, похожий на новогоднюю елку после урагана, но странным образом... счастливый. Когда вечер перешел в ночь и за окном началась настоящая метель, Лили решила, что мне холодно («Ты же без костюма! Ты же голый! Тебе, наверное, дует!»). Она сняла с себя свой любимый пушистый шарф и заботливо замотала меня. Я выглядел как оранжевая гусеница в гигантском вязаном коконе, из которого торчал только розовый бант. — Так намного лучше, — сказала она, довольно кивнув и оценив работу. — Теперь ты не замерзнешь. — Я ценю твою заботу, — пробормотал я, чувствуя, как мягкая шерсть щекочет мне то место, где должен быть нос. — Хотя это немного портит мою устрашающую ауру Повелителя Темноты. Сложно внушать ужас, когда ты похож на бабушкин клубок ниток. — Ты не страшный, — засмеялась она, обнимая меня и прижимаясь щекой к моему боку. — Ты теплый. Она взяла фломастеры и бумагу, удобно устроившись на кровати. — Раз ты в режиме энерго... энергосбережения, я нарисую тебе новое тело! Временное! Чтобы ты знал, каким станешь, когда зарядишься! Она рисовала, высунув язык от усердия. Я смотрел. Она нарисовала меня с огромными мышцами (как у Северянина, тьфу, какая банальность, стероиды — это зло), с крыльями (как у Феи, ну серьезно? Я что, бабочка? Или ангел мести?) и почему-то на скейте с огненными колесами. — Амбициозно, — оценил я рисунок. — Крылья — это лишнее, аэродинамика пострадает, буду биться о столбы. Но скейт... Хм. В этом что-то есть. Я буду самым быстрым, самым радикальным овощем на районе. Тони Хоук будет нервно курить в сторонке. Под утро она устала. Она положила голову рядом со мной на подушку, держа меня за мой зеленый хвостик с бантом, как за руку. — Ты же не уйдешь? — сонно спросила она, ее глаза закрывались. — Когда зарядишься? Я посмотрел на нее. Потом посмотрел в окно, где начинало сереть небо. Где-то там, далеко, Хранители, наверное, переворачивают Северный полюс, ища меня. Где-то там прячется Кромешник, планируя месть. Где-то там — мои проблемы, мой долг, моя вина за Песочника, моя незаконченная война. Но тут... тут было тихо. И тепло. И пахло детством. И никаких Хранителей. Никаких обязанностей. Только я, шарф и девочка, которая верила в меня больше, чем я сам. — Нет, мелочь, — прошептал я, уменьшая яркость своего огонька до мягкого света ночника, чтобы не слепить ей глаза. — Я... э-э-э... у меня очень старая батарея. Модель устарела, запчасти не выпускают. Заряжаться придется долго. Очень долго. Может быть, всю зиму. А может, и весну захвачу. Она улыбнулась во сне, успокоенная, и окончательно уснула. И тут... странная щекотка у самого основания. Я дернулся. Это не ветер. Я скосил глаза вниз. Сквозь шарф пробивались они. Тонкие, изумрудно-зеленые лозы. Я попробовал пошевелить левой. Она послушно изогнулась и вцепилась в подушку. — Да ладно... — беззвучно выдохнул я. Это была ее вера. Она нарисовала меня с ногами, и я... пророс. Я приподнялся на пару миллиметров. Невероятное ощущение. Я больше не просто шар. Я эволюционирую. Я остался лежать, замотанный в шарф, облепленный сердечками, как идол любви, глядя, как она спит. «Ну что ж, Джек, — подумал я, слушая ее ровное дыхание. — Ты официально стал домашним питомцем. Ты — хомячок. Только без лап... а нет, постойте, уже с лапами. Без колеса, но с манией величия, темным прошлым и адским угольком внутри. Но знаешь что? Это все равно лучше, чем быть в мешке у Санты. Это лучше, чем гнить на грядке». Я прищурил глаза, готовясь к долгому дню в виде неподвижного предмета интерьера, который «пугает плохих, но смешит добрых». «И, кстати... этот бант... он, пожалуй, подчеркивает мой цвет глаз. Если, конечно, они у меня есть».