Грязь под ногтями.

Утро следующего дня. Джерард медленно и неохотно приходил в себя. Утро понедельника началось без будильника — внутренние тревожные часы сработали сами. Он сразу поймал ощущение чужого. Жёсткий диван под рёбрами. Тяжёлое одеяло, пропахшее табаком, затхлостью от неправильной сушки и чем-то уже знакомым — Фрэнком. В голове гудело от пережитого накануне откровения, словно его внутренний Джерард Уэй умер, и теперь он стал кем-то иным. Фрэнк ещё спал. Джерард тихо прошёл на кухню, к босым ногам прилипали крошки и грязь с пола. Обычно он бы взбесился и расстроился, но сегодня был удивительно спокоен, принимая все несовершенные детали пейзажа этой квартиры. Не найдя чистого стакана, ему пришлось выпить воды прямо из крана. На столе, где и так был полный бардак, теперь стояла допитая бутылка неизвестного алкоголя и два стакана, на дне которых оставалась засахаренная янтарная осевшая жидкость. Немые свидетели битвы умов, — подумал Джерард и улыбнулся. — Ты до сих пор в их игре. Просто перешёл на сторону проигравших… Дверь на кухне противно скрипнула, на пороге появился Фрэнк — в тех же шортах, с помятым лицом и взъерошенными волосами. Он потёр глаза и уставился на Джерарда. — Ты ещё здесь, — сказал он с удивлением. — Думал, сдуешься ночью. — Не сдулся. Фрэнк кивнул, будто так и должно быть, плеснул в лицо воды из-под крана и, не вытираясь, обернулся. — Голова цела? — Пока да. — Ладно, я пьяный. Он открыл холодильник, взял пачку яиц и бросил на единственный не заставленный угол стола. — Готовить — не моё, честно. Но яичницу сделать могу! Если не боишься пищевого отравления, конечно же. — Он чиркнул спичкой, зажигая конфорку. — Слушай, а ты вообще веришь во вторые шансы? Ну, там, во все эти «начни сначала с чистого листа»? — Не знаю. Наверное… Смотря с кем. А что? — А я вот думаю, что это всё херь. Чистых листов не бывает. — Фрэнк ловко шмякнул яйца на сковороду. — Вот смотри, даже яйца. Можно разбить новые, но сковорода-то осталась вчерашняя, грязная или просто бывалая, видевшая мои кулинарные шедевры. Так и люди... Место действия и декорации меняем, а сковорода — она та же. Джерард усмехнулся: — Слушай, а ты всегда так быстро превращаешь чужой ночной трёп в бытовую философию, или это только со мной фокус? — Да, типа того, Джи. Я просто пьяный ещё, не отошёл, — по-дурацки засмеялся Фрэнк. — Ладно, — Джерард потёр переносицу. — Допустим, сковорода грязная… И что ты предлагаешь? Как-то по-особенному или просто нагаром гордиться? Фрэнк наконец обернулся. В руках у него были две тарелки: одну он поставил перед Джерардом, вторую взял себе. — Ладно, всё, я реально пьяный. Я предлагаю завтракать, — просто сказал он, смещая хлам со стола в сторону. — А там видно будет. Может, сегодня нагара добавится, может, отмоется немного. Они ели молча. Яичница была пережарена по краям, но съедобна. Простая грубая еда, которая наполняла не только желудок, но и возвращала к жизни после пьянок. Фрэнк доел первым, отодвинул тарелку и взглянул на часы. — Чёрт. Через час смена. И тебе, и мне. Ебаный понедельник! Джерард замер с вилкой на полпути ко рту. Он успел забыть про больничный свет, запах хлорки и тихий стон человеческой немощи. Реальность за дверью этой квартиры напомнила о себе резко и безжалостно. — Да, — сказал он тихо. — Надо. — Домой махнёшь? Переоденешься? Джерард с горькой усмешкой окинул взглядом свою помятую, пропахшую вчерашним днём и ночью одежду. Выглядит так, будто я ночевал в вытрезвителе. Хотя, если честно, это недалеко от истины, — подумал про себя парень. — Нет времени. Фрэнк ничего не ответил. Просто встал, собрал тарелки и сунул их в уже и так переполненную раковину. — Тогда поехали. На пороге Фрэнк, запирая дверь, бросил через плечо: — Прорвёмся, хоть я ещё и пьяный! Билл будет счастлив сегодня: такой повод для выговора! И они вышли на лестничную клетку, оставив за спиной временное убежище, чтобы снова нырнуть в серые воды будней. Джерард шёл следом, чувствуя, как стучит его собственное сердце.

***

Фрэнк

Первое рабочее задание на мойке — грязный внедорожник, с которого кусками падала грязь. Обычно такие машины приезжали как раз с утра понедельника, после охоты или рыбалки. Фрэнк завёл мойку, и гул заполнил всё пространство, сливаясь с гулом похмелья в его голове. Он поднял пистолет, и струя под давлением вырвалась с сиплым свистом. Первый же удар отдачи отозвался в плече тупой болью. — Эй, Фрэнк! Привет! — крикнул молодой парень с соседнего бокса. — Что, вчера хорошо повеселились? От тебя за версту перегаром разит! Фрэнк даже не обернулся. — Иди нахер, Ленни. Не хочу говорить пока что. Всё, давай, работай! — Серьёзно, ты в порядке? Лицо зелёное. — Я всегда зелёный. Это моя естественная окраска, забыл? Он наклонился, чтобы промыть колёсные арки, пришлось опереться рукой о мокрый борт. Грязь была особая — охотничья, плотная, спекшаяся смесь лесной почвы, глины и перепревшей листвы. В колёсных арках комьями застряла масса с сосновыми иголками и измельчёнными ветками — память о вчерашнем выезде куда-то за город. Струя воды сбивала её пластами, открывая металл машины. Падали тяжёлые куски, стоял запах крови. Фрэнк работал на автомате, движения замедленные, но точные. Руки сами помнили каждый изгиб, каждый нужный угол. Фрэнк, как всегда, был погружён в «грязные» мысли. Час работы — и машина блестит, как новая. С людьми так не получается — никаким пистолетом не собьёшь то, что въелось за годы, конечно, кроме настоящего стрелкового оружия. В перерыве за утро он плюхнулся на ящик из-под оборудования, достал сигарету. Ленни присел рядом, хрустя чипсами. — Билл сегодня, слышь, в ударе, — сказал он жуя. — Утром кого-то уже отпидорасил по полной. Говорит, если план по выручке за неделю не выполним — всем пиздец. Фрэнк молча затянулся, закрыв глаза. — Тебе-то что, — хрипло выдохнул он. — Тебя он не трогает. — Трогает! Просто я не рычу в ответ. А ты… ты у нас, Фрэнк, как граната с выдернутой чекой. Его это и заводит, он садист в сексе с тобой. Ему надо, чтобы его боялись, а ты — единственный, кто не боится. Ты — вызов. Именно тебе же нужно бросить дерьмовую систему в его лицо, ты у него любимчик. Фрэнк резко затянулся. Система… Слово, которое вчера было философской абстракцией. Интересно, — подумал Фрэнк, — Джерард сейчас тоже стоит перед своей системой? В белом халате и со шваброй? Или тоже прячется в курилке, пытаясь не разбудить ту хрупкую херню, что поселилась в груди? — Сегодня не взорвусь, — сказал он в пространство перед собой. — Гонишь? — с ухмылкой удивился Ленни. — Ты без драки как рыба без воды. — Сегодня нет сил. Не-ту. Сил. Ленни. Похмелье. Е. Б. А. Н. О. Е. Ленни притих на пару жеваний, его маленькие быстрые глаза внимательно изучали Фрэнка. — Да брось, ты! Это не похмелье! С похмелья ты заводишься в три раза больше и исполняешь. А ты сейчас… тихий. Как будто тебя подменили. Или… — он на мгновение задумался, ища сравнение. — Или как будто ты что-то носишь внутри и боишься, что если раскричишься — оно разобьётся, да? Фрэнк почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Эта хрупкая, нелепая вещь, возникшая прошлой ночью! Тень чужого доверия, которая зацепилась за рёбра и теперь греется там, как бездомный кот, пробравшийся к тебе в постель, которого жалко прогонять, и ты оставляешь его себе навсегда. Мысль о том, что кто-то может увидеть её очертания даже сквозь его привычную маску грубости, была пугающей, тем более услышать это от Ленни. — Ой, бля, завязывай нести хуйню, Ленни, — цокнул Фрэнк. — Ладно, ладно, — Ленни поднял руки в защитном жесте. — Просто говорю… Если ты и правда решил не взрываться — это круто. Но Билл будет давить до конца, пока не добьётся своего. Фрэнк знал, что Ленни прав. Система не прощает выходов из игры, она либо ломает тебя, либо заставляет играть по своим правилам. — Может, я просто устал от этой игры? — неожиданно для себя сказал Фрэнк. Ленни перестал жевать. В его взгляде мелькнуло удивление. — Все устали, братан. Я устал. Фил устал. Билл, думаешь, не устал? — Он смял пачку от чипсов и зашвырнул её в угол. — А если ты устал по-настоящему… тогда береги себя. «Береги». Смешное слово, отвык уже. Всю жизнь наоборот — раздавал себя кусками... Биллу — на работу, незнакомцам — на маски, бабам — на одну ночь. Раздавал и не считал, а тут пришёл какой-то незнакомый парень с рисунками в голове и шрамами на запястьях — и вдруг оказалось, что беречь есть чего. Парадокс, — пронеслось в голове Фрэнка. Ленни встал и отряхнул крошки с робы. — Короче. Если решил не взрываться — держись до конца. А если сорвёшься… ну, мы тут подстрахуем. Он ушёл обратно к машине, оставив Фрэнка на ящике с догорающей сигаретой. Подстрахуют, — Фрэнк криво усмехнулся своим мыслям. — А кто будет страховать того, другого? В белом халате? Или он теперь сам умеет?

***

После обеда, когда солнце уже пекло, выжав из всего последние пары влаги, пришёл Билл. Он появился из своей будки, бесшумно для своей грузной фигуры. Остановился в паре шагов и молча наблюдал, пока Фрэнк, согнувшись, вручную отскребал грязь из-под порогов пикапа. — Руки трясутся, Айеро, блять! — наконец произнёс Билл. — Или просто твой новый… друг… на тебя так влияет? Тот красавчик-принц, что вчера приходил ко мне на стажировку, успел склеить? «Принц». Смешно. Если б ты знал, Билл, какой это принц… Фрэнк замолчал, но не обернулся. Продолжал тереть. — Трудная грязь, — пробормотал он в сторону колеса, не поднимая глаз. — Не отмывается с первого раза. — Отмывается всё, — Билл сделал шаг ближе, голос стал тише. — Если руки не трясутся, а голова на месте. А у тебя сегодня, я гляжу, ни того, ни другого. Сидел со своим… как его… Джерардом, да? Фрэнк замер. — А ты следишь за мной, Билл? — голос Фрэнка звучал всё ещё спокойно. — Скучно одному в будке? Решил подглядывать? Не лезь не в своё дело, Билл. — Моё дело — моя мойка. И ты на ней работаешь. Мне, блять, нормальные работники нужны, а не похмельные. Да и педиков водить перестань! Я ж тебе говорил — таскай своих любовничков по свиданиям, а не на мою территорию. Фрэнк медленно выпрямился и повернулся. — Повтори последнее, — тихо сказал он. — А что повторять? — Билл криво усмехнулся. — Я же не слепой! Парень этот тощий, бледный, под глазами синева. Таким только иглу в вену засовывать или… ну, или то, чем вы там занимаетесь вне работы. — Он сделал паузу, смакуя. — Слушай, Фрэнк, я вообще не против, чем ты там дырявишь и кого. Но не буду я повторять, сам всё слышал. Я беспокоюсь, что ты бухаешь. Наследственность — штука опасная, твой же батя спился. А ты что делаешь? — Я работаю, блять, — выдавил Фрэнк, еле подавляя агрессию. — Давай к делу. Что не так? — Всё не так, Айеро! — Билл развёл руками. — Ты сегодня как сонная муха. От тебя разит безысходностью, и клиенты это нюхают. Они за чистоту платят, а ты им своё похмельное нытьё продаёшь, заканчивай. Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию до полуметра. — Я тебя держу, Фрэнк, сколько лет? С тех пор как ты школоту бросил? Держу из жалости, потому что знал твоего старика. — Билл покачал головой, и на его лице расплылось разочарование. — Ты так и остался тем злым пацанёнком, который всё ломает, только теперь ещё и мой бизнес. Не пойдёт. Тебе уже много лет, взрослей, давай. Фрэнк молчал. Челюсти были сжаты так, что болели скулы, внутри всё кипело, но на поверхность поднималась только усталость. — Я буду быстрее, я понял, — повторил он, но уже без веры в свои слова. — Будешь, — согласился Билл, и его тон внезапно стал отеческим, отчего становилось ещё противнее. — Потому что завтра у нас инспекция. И если ты появишься здесь в таком же состоянии… — Он выдержал паузу. — Я не просто уволю тебя, Фрэнк. Я сделаю так, что ни одна нормальная мойка в радиусе двадцати миль тебя даже на порог не пустит, понял? Он похлопал Фрэнка по плечу с силой, будто вбивал гвоздь. — Подумай об этом и приведи себя в порядок до завтра!

POV Фрэнк

Ну вот. Добил. Старый уёбок ткнул монтировкой в самый ржавый болт — и весь мой каркас посыпался ржавой крошкой внутрь. Педиков. Любовничков. Принцы. Твой батя. Билл стоял, переваливаясь, и ждал взрыва. Его хамство — моя ярость. Просто и понятно, как удар по лицу. Мы играли в эту игру годами: он тыкал, я взрывался. Идеальный порочный круг, не так ли? Знакомая горячая волна ярости — от желудка к глотке. Тошнота и рвота. Слова складывались сами, острые и ядовитые. А твоя система, Билл, тебя к чему привела? Я хоть в своей грязи честен, а ты в своей — просто жирный живой труп. Что? Что, если я сейчас заору? Тогда всё, что было вчера — разговор на кухне, этот парень с глазами побитой собаки, его слова, его отчаяние, — всё это станет просто дешёвым спектаклем. Стану ровно тем, кого он ждёт? Диким животным на цепи, которой тыкают в дерьмо, и оно только звереет громче, не желая сдаваться. Я сведу всё вчерашнее — к этому? К нашему старому дерьму? Я докажу Биллу, что он прав. А Джерарду… Джерарду, который смотрел на меня так, будто я мог быть кем-то другим, не просто мясом с гранатой вместо сердца… докажу. Я докажу, что под всей философией — та же звериная суть, готовая разодрать глотку за обидное слово. Страх всё потерять прошиб меня насквозь. Нагар? А что с ним? Сковорода-то та же. Только я теперь по-другому на ней жарюсь? И сквозь этот страх — лицо отца. Пьяный, сломленный, плачущий кусок дерьма на полу кухни, размазывающий сопли и орущий, что он ничтожество. Я смотрел на Билла сегодня и видел тот вечер, когда я поклялся, что никогда, НИКОГДА — не буду им. Тихое, яростное НЕТ. Тому, кем я должен был стать по всей ебаной логике этого мира. По логике отца, который спился. По логике Билла, который тыкает и смеётся. По логике системы, которая ждёт, что ты либо сломаешься, либо взорвёшься. А я молчал. Молчал так, что свело челюсть. Молчал так, что, кажется, хрустнули зубы и мне придётся стоять вечную очередь в бесплатной стоматологии. Глотал собственную ярость в виде рвоты. Дрожь шла от сопротивления. Это был взрыв, направленный внутрь. В ушах стоял гул собственного напряжения. Но-о-о… Когда его ухмылка сползла. Он не понимал ничего, тишина была вне его словаря. Он плюнул, развернулся и ушёл в будку, хлопнув дверью. Победа была за ним. Интересно, он рад? В горле стоял ком горькой, незнакомой мне гордости. Я посмотрел на свои руки: та же грязь под ногтями, те же чёрные трещины. Но сейчас они выглядели не как орудие, а как доказательство. Свидетельство того, что я только что выбрал промолчать. Я не стал своим отцом… Я не стал даже самим собой — злым ублюдком, для которого любой контакт-конфликт — повод вгрызться в глотку. А кем я стал — я не знал. Я умею драться, а вот просто быть — нет. А что делать этому новому, неуклюжему существу, стоящему посреди грязного бокса с непотраченной яростью в кулаках, — было полной, абсолютной, ебучей загадкой. Стоять и дышать? Дышать — умею. Работать руками — умею. А жить с этим новым, тихим грузом внутри — нет. Этому меня не учили, хотя, возможно, я просто игнорировал. И где-то там, в больнице, трудится парень, который, сам того не зная, только что стал причиной тишины. «Принц» — как назвал его Билл. И от этой мысли стало не по себе… Потому что теперь кто-то другой имел власть не просто над моей яростью, а над её отсутствием. Но может, я просто идиот? И сейчас совершил ошибку?

Конец POV

***

Джерард

Джерард открыл свой шкафчик, механически натянул вчерашний халат. Поймал своё отражение в маленьком зеркальце на дверце. Обычно это зрелище вызывало у него приступ отвращения, желание спрятаться, стать невидимым. Но сегодня он просто смотрел. «Ты до сих пор в их игре. Просто перешёл на сторону проигравших». Слова Фрэнка въелись под кожу. Он провёл пальцем по шраму у виска. Раньше это был знак поражения, метка «испорченного». А сейчас он видел просто шрам — кусок зажившей ткани. Доказательство того, что рана была — и что она затянулась. — Джерард, ты с нами? — санитар Том хлопнул его по плечу, проходя мимо. — Там в триста двенадцатой замена белья, пациент выписался. И в процедурной лужа. — Иду. Палата 312 успела остыть. Здесь лежал старик, которого увезли утром — либо в другой корпус, либо в морг. Джерард знал только, что выход из палаты всегда имел один из двух вариантов. Он стянул грязное бельё, комкая простыни с засохшими пятнами пота и мочи. Сегодня он просто делал работу, не задумываясь, не рефлексируя, просто на автомате. Он вытирал прикроватную тумбочку, и его взгляд упал на забытую газету. На развороте — реклама круизов, улыбающиеся люди на палубе, солнце и море. Они тоже умрут. Просто их смерть будет чище, чем у того старика. Какая разница? — Он поймал себя на этой мысли и замер. Это было почти буддийское принятие — смерть есть смерть, чистота есть ложь, а он — просто тот, кто убирает и получает деньги.

***

В процедурной действительно была лужа. Кто-то из медсестёр опрокинул штатив с капельницей, по линолеуму растеклась прозрачная плёнка. Джерард достал швабру, начал собирать остатки. Мимо прошла медсестра, даже не взглянув на него. Он подумал — Я здесь не для того, чтобы меня замечали, мне всё равно. Следом всплыла фраза Фрэнка: «Мы не антитеза звёздам. Мы — основа. Все эти звёзды — та же грязь, только горячая и далёкая». Он посмотрел на лужу под ногами, на своё отражение в воде — искажённое, расплывчатое, и оно было правдивее любого зеркала.

Перерыв

Джерард сидел в комнате отдыха с пластиковым стаканчиком кофе, глядя в одну точку. Двое санитаров рядом обсуждали бытовые вещи, кто-то читал книгу, кто-то уткнулся в телефон. Обычный день. Уэй поймал себя на том, что не думает о вчерашнем как о чём-то исключительном. Да, разговор был важным, да, он чувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Но это не было катарсисом, не было внезапным прозрением. Это было похоже на то, что кто-то забрал камень со спины — идти легче, но мышцы всё равно ноют и помнят. Он достал из кармана маленький скетчбук, который всегда носил с собой. Ручка дрогнула в пальцах, готовая к привычному делу — начать и испортить. Но вместо этого он просто провёл линию, потом ещё одну, контур чашки, стоящей на столе, тень от неё. Без попытки сделать красиво, без страха, что выйдет уродливо. Просто переносил на бумагу то, что видел. Он никогда не рисовал при персонале. — О, рисуешь? — заглянул через плечо Том. — А чего кружку? Нарисуй меня! Джерард поднял взгляд. Том улыбался искренне. — Сядь ровно. Минуту, — неожиданно для себя сказал Джерард. Том послушно выпрямился, принял дурашливую позу. Джерард быстро набросал его лицо — крупный нос, смешные уши, добрые глаза. Когда закончил, он показал Тому. — Ни хрена себе, похоже! Ты реально умеешь, а чего не показывал? Продай! — Не продаётся, — Джерард закрыл скетчбук и улыбнулся. Во второй половине дня его вызвали в кардиологию — поменять бельё у женщины, которую только что перевели из реанимации. Она была старой, высохшей, с трудом дышала, но когда Джерард поправлял ей подушку, она открыла глаза и прошептала: — Сынок… а на улице… солнце есть? Он посмотрел в окно: солнце клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона. — Есть, — сказал он. — Светит. Она слабо улыбнулась и закрыла глаза. Джерард вышел из палаты и остановился в коридоре, прислонившись к стене. В голове эхом отозвалось: «Ты не кукла. Ты не трансвестит. Ты — парень, который живёт здесь и сейчас». Фрэнк говорил это с такой уверенностью, будто это было просто и очевидно. Он посмотрел на свои руки. Грязные? Да. Въелось? Возможно. Но они — его. Мы не герои и не жертвы, — вспомнил он слова Фрэнка. — Мы просто осадок. После смены он вышел на улицу. Город ослеплял огнями, как всегда безразличный и огромный. Джерард достал телефон. Он написал коротко: «Жив. Как ты?» Ответ пришёл почти сразу: «Щётка в порядке. Швабра жива?» Джерард улыбнулся. Набрал: «Швабра отмыла полы. Думает о сковороде». Ответ пришёл также быстро: «Приходи на обрыв. Посмотрим на звёзды. Или на дыры». Джерард спрятал телефон и пошёл к парку. Ноги гудели, спина ныла, но внутри было то самое странное, тихое чувство, которое он не мог назвать. Не счастье, скорее согласие с самим собой, с миром, с тем, что он больше не пытается притворяться чистым. «Перестать выживать и начать жить», — процитировал он в голове, очередные слова Фрэнка. Может, это и есть начало… Просто идти по вечерним улицам, зная, что там, на скамейке, тебя ждёт тот, кому не нужно ничего объяснять. Кто сам — из той же грязи, из той же правды, только без красивых метафор и вечной рефлексии.

***

— Опять припёрся, — без злости сказал Фрэнк, не оборачиваясь. — Ты сам позвал, эй. Фрэнк хмыкнул, протянул пачку сигарет: — Будешь? Джерард взял одну и прикурил, но сразу закашлялся. — Философствовать умеешь, а курить не умеешь, — Фрэнк снова усмехнулся. — Ага, это же не обязательный факт для философа! Сегодня старушка спросила, есть ли солнце, — сказал Джерард, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — И что ты ей сказал? — Что есть и оно светит. — Соврал. — Нет. Фрэнк покосился на него и снова уставился на реку. — У меня Билл сегодня весь день яйца выкручивал, — произнёс он. — Про жизнь, про отца, про то, какой я кусок дерьма. Джерард повернул голову. — И? — И я молчал. Впервые в жизни просто стоял и молчал, пока он в меня плевался. Джерард молчал, давая ему договорить. — Когда он про педиков начал, я про тебя вспомнил, — голос Фрэнка стал чуть тише. — Про то, что ты говорил про систему, про игру... Ну и решил —хуй с ним, пусть подавится своим триумфом. — А если разговор про педиков, то сразу в голове мысли обо мне? — Джерард болезненно усмехнулся. — Спасибо, блин. — Да не за что, ты теперь у меня в голове на постоянной прописке, кажется, мозгаёб. — Фрэнк рассмеялся. — Короче, эта хуйня работает, видимо. Твоя эта философия. — Не моя эта. А наша эта, общая! — поправил Джерард и покраснел от неожиданности. — Ну да, уже наша эта, — Фрэнк усмехнулся. — Бля, мы реально два долбоёба, которые на полном серьёзе обсуждают это? Звезды, грязь, всяких мудаков. — И сковороду, — добавил Джерард, на его лице проскользнула улыбка. — И сковороду, — согласился Фрэнк. — Кстати, я сегодня ужинал. Нормально так, не хот-догом. — И как? — Нормально, нагар не помешал. Даже наоборот — придал пикантности. Как бы сказал твой Ницше: «Что не убивает — делает еду интереснее». Джерард громко рассмеялся. — Ницше бы повесился от такой интерпретации, Фрэнк! — Ну так он и так повесился, да? Или с лошади упал? Или нет? Я чёт в школе проходил, там все философы или вешались, или в дурке подыхали. — Фрэнк довольно затянулся сигаретой. — Что-о-о? Не-а! Ты сейчас смешал Ницше с Камю, Достоевского с Сократом и приправил школьными сплетнями, боже. Ницше не вешался, он просто… ну, крыша поехала немного сначала. Потом психушки, инсульты, а, и сифилис. — От чего? — Фрэнк поперхнулся дымом. — Бля, чувак, ты сейчас серьёзно? Твой великий философ — и от венерического заболевания? — Ага, он добрым был. Есть не особо подтверждённые события, где он увидел, как избивают лошадей. Он вмешался и именно тогда упал на землю, ударился головой, и потом до конца жизни по сумасшедшим домам катался. — То есть он про сверхчеловека писал, а сам с башкой не дружил и триппер подцепил? — Вроде того. — И после этого мы его цитируем? Они ж такие же долбоёбы, как мы. Только мы книжки не пишем. — В том-то и дело, они гении! — Джерард повернулся к нему, в глазах блестели огоньки от фонарей. — Они не лучше. Они просто умели красиво оформить свою боль. А мы — нет. — Ну почему, — Фрэнк хмыкнул. — Ты вон оформляешь, будь здоров, я наслышан! А я… ну я хотя бы рожу не теряю, когда Билл гадит. А тут я промолчал. Я дурак? — Это тоже искусство, — серьёзно сказал Джерард. — Искусство молчать. — О, гляди, — Фрэнк ткнул в него пальцем. — Только что сам выдал очередную метафору. — Это не я! Это ты меня научил. — Чему? — Просто… быть? Фрэнк замер на секунду, потом отвернулся, уставился на реку обратно. — Бля, Джерард. Ты такой… Я не умею на это отвечать, ну серьёзно. Ты как скажешь что-то, и сидишь, думаешь потом полночи… Что он вообще имел в виду? — Привыкай, — Джерард улыбнулся. — Я теперь у тебя на постоянной прописке же. — И где живёшь? — В той части, где ты про Ницше вспоминаешь. — А, ну да. В той части у меня вечные сквозняки, раньше туда никто не селился — боялись, что мысли выдует. — А я не боюсь. У меня свои мысли, устойчивые, чужие сквозняки не помеха. Они замолчали. Тишина казалась уютной. — Слушай, — вдруг сказал Фрэнк. — А ты сегодня рисовал? Ну, кроме того, что не испортил? Джерард кивнул, достал скетчбук, протянул Фрэнку. Там был Том — с крупным носом, но с добрыми глазами, чашка на столе. И ещё один набросок — быстрый, небрежный, но узнаваемый: силуэт на скамейке, смотрящий на реку. Фрэнк включил фонарик на телефоне и начал рассматривать страницы. — Это я, что ли? — Фрэнк поднёс ближе к глазам. — Угу. — Похож. Только тут я какой-то… задумчивый, я таким не бываю. — Бываешь! Просто не замечаешь. — Слушай, Уэй. Ты это… — он замялся, подбирая слова. — Ты реально умеешь. Не зачёркивай больше, ладно? Джерард посмотрел на него. В темноте не видно глаз, но Фрэнк почему-то знал, что они сейчас серьёзные, без обычной защиты. — Ладно, — сказал Джерард. — Постараюсь. — Не старайся, просто делай, как я с Биллом — просто молчал. Не старался, не думал, просто сделал. И вышло. — Сравнил, ага. Билл и рисунок. — А чё нет? Оба — засранцы, которых надо перетерпеть и понять. Только рисунок потом остаётся, а Билл — нет. Давай, раз уж это я научил тебя быть, как ты сам сказал, то давай БЫТЬ. Джерард усмехнулся. — Ты сегодня прямо в ударе, целых две метафоры за вечер. — Это жизненно, — Фрэнк поднялся. — Ладно, философ. Мне завтра на смену, Билл, наверное, уже новую порцию говна заготовил. У нас завтра инспекция, проверять всё будут, включая наше состояние. Пойдём по домам? Джерард кивнул, поднялся со скамейки. — Ага, завтра тоже рано вставать. — Инспекция, блять, — Фрэнк плюнул в темноту. — Сделаем вид, что мы белые и пушистые. — Ты — пушистый? — Джерард усмехнулся. — Представляю. — Ну, могу быть! Если очень надо. Главное, чтоб не перепутал и не попросил меня помяукать. Тут уж я пас. — А что, было бы зрелище. — Для кого зрелище, а для кого производственная травма. Наших потом год лечить будут, как Ницше! Если я помяукаю... Признаю, я сегодня промолчал! Но не всё же сразу, так? Они вышли на освещённую улицу. Фонари горели через один, под ногами хлюпала весенняя жижа. — Слушай, — Джерард замялся, глядя под ноги. — У тебя послезавтра как? Вечером? — А чего? Опять философствовать? Можно, я только форму сменю, а то в рабочем меня в приличные места не пускают. Хотя в некоторые и просто не пускают, если честно. — Не, не в том смысле. — Джерард глубоко вздохнул, решаясь. — Я с братом хотел тебя познакомить. Мы в бар иногда ходим, ну, когда я вообще выползаю. Он всё спрашивает, куда я пропадаю и с кем… — О, так я теперь причина твоего пропадания? — Фрэнк усмехнулся. — Ну… типа того. — Джерард смутился, но продолжил, — Он нормальный, прикалываться немного будет, конечно. Просто… хочет знать, с кем я тусуюсь. — Знакомство с родственниками? Это серьёзно, Уэй. Ты меня замуж зовёшь или как? — Иди ты, — Джерард пихнул его плечом. — Просто выпьем, посидим. У него есть клёвая девушка, Алисия, они с ней идеальная пара! Тоже очень интересная личность, много говорит о политике. — А он не будет меня там… ну, расспрашивать как на допросе? — Не будет, он сам не любитель такого. — Ладно. — Фрэнк кивнул. — Давай. Только если и твой брат начнёт про Ницше спрашивать — я тебя убью, потом себя, с меня хватит. — Он скорее про спорт или музыку спросит. — А я в спорте ещё меньше шарю, чем в философии. — Фрэнк засмеялся. — А, вот, музыка — моё. Ну хоть пить алкоголь будем? — Обязательно.

***

Они дошли до остановки. — Мой через пять, — Фрэнк глянул на расписание маршрута. — А твой? — Десять. — Значит, успеешь замёрзнуть. — Угу. — На, пока ждёшь. Чтоб хоть чем-то руки занять. — Фрэнк протянул ему сигарету. — Я сегодня уже две выкурил. Привыкаю, кажется. — Поздравляю! Ты теперь официально курильщик, мама будет гордиться. Или брат будет ругаться, что я твоя «плохая» компания! — Маме уже всё равно. Фрэнк промолчал и просто смотрел, как вдали загораются фары автобуса. — Ладно, мой едет. — Он шагнул к краю остановки, потом обернулся. — Значит, послезавтра. В баре. В какое время? — В семь, я скину адрес. — Скинь. — Фрэнк запрыгнул в подошедший автобус, уже с порога крикнул, — И Уэй! — Двери начали закрываться. — Если твой брат спросит, кем я работаю — говори, что космонавтом! Джерард рассмеялся и помахал рукой, глядя, как автобус уезжает в темноту, разбрызгивая лужи. Он остался один на остановке. Зажёг сигарету, уже почти не кашлял, выдохнул дым и подумал — Космонавт? Ну да. Примерно так оно и есть.