Грязь под ногтями.

Зима в Нью-Джерси изображала оттепель: с крыш капало жирными каплями, обнажая под белизной старый, черный асфальт. Под ногами хлюпала коричневая жижа. Фрэнк шел в раскрытой куртке поверх замызганной толстовки, чувствуя, как прохладная влага просачивается сквозь тканевые кеды. Он только что купил в угловом магазине четверть водки после рабочей смены. Джерард, выйдя из больницы, где за смену отмыл три палаты и линолеум в коридоре после того, как один из пациентов не дошел до туалета, зашел в винный магазинчик. Он купил бутылку дешевого коньяка на вишне объемом 0,8. Не для вкуса, а для объема и сладкого послевкусия, которое хоть как-то перебивало привкус хлорки, засевший в горле. Их место назначения было парком на обрыве. Отсюда открывался вид на реку, в которой отражались огни другого берега — неяркие, больные желтые пятна. Фары редких машин выхватывали из темноты моста стволы голых деревьев и мусор, оставшийся под снегом. Фрэнк, подойдя, увидел на «своей» скамейке темный силуэт. Он с раздражением плюхнулся на другую лавочку, в паре десятков метров, тоже с тем же видом. Достал свою водку, отхлебнул из горлышка. Они сидели молча, два островка тишины в едва слышном гуле города. Тишину нарушил парень, что сидел на второй лавке. — Отличная погода, да? Фрэнк обернулся, разглядывая неясный профиль в сумерках. — Для утопленников, — сказал он в ответ. Парень хрипло рассмеялся, не проявляя радости. — Именно. Воздух как влажная простыня… Обволакивает... Не дает дышать, но и не убивает сразу. Он сделал еще глоток. — Смотри на звезды! Такая пошлая красота, как открытка из места, где никто не был. Камю, помнишь, говорил, что мы должны представить себя счастливым Сизифом, а я смотрю на них и думаю, что Сизиф счастлив не потому, что нашел смысл в своем абсурде. А потому, что его камень — настоящий. Он его чувствует, а эти звезды... они просто дыры в гнилом потолке. Фрэнк прислушался. Это было не похоже на болтовню случайного прохожего. — Камю... хрень собачья! Этот твой Сизиф просто привык к дерьму. А звезды... — он отхлебнул водки. — Они не дыры! Они просто куски грязи. Горящей грязи... Как мой отец говорил, вселенная — это большая свалка, и некоторые куски мусора тлеют подольше. — Твой отец был поэтом, — заметил парень, поворачиваясь к нему. — Нет, сантехником. И он знал, из чего сделан мир. Из говна и труб, которые его переносят. А зимой... — Фрэнк жестом обвел пространство перед собой, — зимой все это замерзает и лопается. А потом оттаивает, и все течет снова. Вечный цикл дерьма. Ницше со своим вечным возвращением, блять… Он просто с дерьмом не работал! Молодой человек снова засмеялся, на этот раз искреннее. — Прекрасно! А я сегодня вытирал пол после старика, который умер от того, что его «вечное возвращение» просто... закончилось. Организм — та же труба... Засоряется и лопается. А мы... — он указал пальцем то ли на Фрэнка, то ли на себя, — мы дворники при этой великой канализации. Смотрим на эти горящие куски грязи в небе и притворяемся, что это имеет к нам какое-то отношение. — А зачем притворяться? — Фрэнк повернулся к нему лицом. — Они же горят, мы воняем. Какая разница? Одно другому не мешает. — Мешает, — тихо сказал парень. — Они напоминают, что есть что-то чистое, даже если это ложь... А мы... мы — напоминание, что его нет. Мы — антитеза звездам. Грязь под ногтями мироздания. Он поднял свою бутылку. — За антитезу. Фрэнк опустил бутылку, поставив ее между ног, и уставился на реку. Жидкий мрак внизу казался плотнее, чем небо над головой. — Антитеза, — повторил он. — Звучит как неизлечимая болезнь. — Так и есть, — голос парня стал тише. — Ты читал Шопенгауэра? «Мир как воля и представление». Так вот, эта воля... она слепая, грязная сущность, а представление — это то, как мы её видим. Эти звезды, например. Но мы-то с тобой видим не представление, мы видим самую голую волю, в виде блевотины на больничном полу или отработок в стоке. Мы не обманываемся… Фрэнк мотнул головой. — Не читал, но примерно понимаю, о чем ты. Как будто смотришь на красивую женщину, и думаешь: «И она тоже срет, и блюет, и умирает». — Именно! — парень оживился. — Красота — это пленка на поверхности гниющего мяса, а мы живем внутри этого мяса. Мы — те, кто вынужден нюхать гниение, пока другие восхищаются пленкой. Он замолчал, глотнул коньяк. Сладковатый запах донесся до Фрэнка. — Зимой это особенно очевидно. Все замерзает, притворяется чистым и неподвижным, а потом наступает такая вот оттепель, и правда проступает наружу. Грязь, разложение, все, что скрывал снег. Эта погода — самое честное время года. Фрэнк задумался, вертя бутылку в руках. — У меня на мойке тоже так. Пригоняют машину после зимы — снизу такой слой грязи из соли и говна, что приходится отбивать молотком. Люди думают, что их блестящий кузов — это и есть машина, но ее настоящая суть — вот эта ржавая, облезлая хрень снизу. Мы все вот так — блестим сверху, а снизу... — он резко отхлебнул водки. — Снизу — правда, — закончил парень. — И мы с тобой... мы как раз те, кто видит всех снизу. С самого дна. Он посмотрел в сторону Фрэнка. — А тебе не страшно? Видеть все таким? Фрэнк цокнул. — Страшно? Нет. Один раз стало страшно, когда понял, что другого и нет. Как в детстве — веришь в деда мороза, а потом узнаешь, что его нет, и сначала плохо, а потом привыкаешь и живешь уже без этой магической хуйни. — А я до сих пор не привык, — прошептал он. — Каждый день надеваю перчатки, маску... будто они могут защитить, но эта грязь... она не снаружи. Она внутри, она в голове. Иногда я мою руки по десять раз за смену, но все равно чувствую ее, как будто я сам — часть этого большого отходника. Фрэнк почувствовал не просто интерес, а признания. Этот парень не просто философствовал, он говорил о том, что Фрэнк чувствовал кожей каждый день, но не находил красивых слов. — Эй, — хрипло сказал Фрэнк. — А давай твой коньяк, я на свою водку променяю? Надоела уже мне. Парень замер на секунду, потом медленно поднялся с лавочки. Он подошел к Фрэнку, протягивая свою бутылку. Фрэнк взял ее, отдавая свою, их пальцы ненадолго соприкоснулись в холодном воздухе. — Меня Джерард зовут. — Фрэнк. Фрэнк глотнул коньяку, и сладковатая жгучесть показалась ему подозрительной, почти нечестной после грубой прямоты водки. — Ну и гадость, — хрипло выдохнул он, но бутылку не отдал. — Приобретенный вкус, — Джерард отпил из четверти Фрэнка и поморщился. — Как и все остальное, как вот эта... реальность. Он жестом обвел горизонт: грязную реку, уродливые контуры заводов, жалкие звезды. — Мы ведь не просто так здесь сидим, мы ждем, что вид с обрыва нам что-то докажет. Что эта чернота внизу унесет все лишнее. Водоем — всегда архетип бессознательного, знаешь ли. А это... — он ткнул пальцем в темноту, — это бессознательное всего города. Туда сливают отходы, и туда же сбрасывают трупы несчастных любовников в плохих романах. Фрэнк смотрел на воду, слушая. — У нас на мойке тоже есть центральный сток, забивается стабильно раз в месяц. В прошлый раз я вытащил оттуда дохлого щенка, он был раздут, почти разложился. Так вот, твое «бессознательное» города — оно именно такое. Вонючее и забито падалью... — И мы вытаскиваем эту падаль, — тихо сказал Джерард. — Я — из больниц, ты — из машин. Мы ассенизаторы человеческой души. Он повернулся к Фрэнку, и в темноте его глаза казались провалами в иной, еще более темный мир. — Знаешь, из-за чего меня сегодня чуть не вырвало? Не труп, не кровь, не рвота. А женщина... Она плакала у палаты своего сына, и слезы у нее были такие... чистые, искренние. А я стоял с тряпкой и думал: вот сейчас она уйдет, и мне придется вытереть этот чистый след с грязного пола... Стереть, как будто его и не было. Фрэнк молчал секунду, потом протянул ему обратно бутылку с коньяком. — Мой отец... перед тем как уйти, тоже плакал. Сидел на кухне и ревел. А потом встал и сказал: «Слезы не помыть». Ушел и не вернулся. — Он говорил это без эмоций. — Так что, может, твоя тряпка — это не такое уж и кощунство. Просто финальный акт, замыкание всего цикла. Джерард смотрел на него с новым, острым интересом. — Твой отец был мудрецом. Жаль, что мудрость обычно приходит к тем, кто уже не может ей воспользоваться. — Он не мудрецом был, он был сантехником. Он знал, что слезы — это вода с солью. Засоряет трубы, если лить без дела. — Цикл, — повторил Джерард. — Все возвращается. Не по Ницше — к величию, а по законам гидравлики — к среднему уровню. К болоту, к вот этому. — Он пнул ногой комок подтаявшего снега, обнажив черную землю. — Наша работа — сопротивление этому усреднению. Мы боремся с энтропией, вооружившись тряпкой и скребком, последние солдаты, защищающие иллюзию порядка. — Солдаты проигранной войны, — усмехнулся Фрэнк. Они снова замолчали. Холод начал пробираться сквозь куртки, но ни один из них не пошевелился. Было почти физически ощутимо, как между ними натягивается незримая нить странного, болезненного родства. Как будто они оба были носителями одного и того же вируса правды, который делал их изгоями. — Я рисую, — внезапно сказал Джерард, словно признаваясь в чем-то постыдном. — Существ, которые могли бы жить в этой реке, или в стоках твоей мойки. — Покажешь? — Когда-нибудь. Фрэнк лишь пожал плечом. Слово «когда-нибудь» не значило для него ровным счетом ничего — ни обмана, ни надежды. Оно было пустым местом в разговоре, звуком, как скрип лавочки. Он не ждал исполнения. — Ладно, — Фрэнк поднялся. — Замерз уже, да и бутылки пустые. Джерард тоже встал. Они стояли друг напротив друга несколько секунд, два темных силуэта на фоне чуть менее темного неба. Фрэнк коротко кивнул и повернулся, чтобы уйти, для него все было просто: разговор закончен, алкоголь выпит, пора двигаться дальше. А Джерард остался стоять. Слово «когда-нибудь» жужжало в его голове назойливой, укоряющей мухой. Он посмотрел на удаляющуюся спину Фрэнка, тот шел быстро, уверенно, не оборачиваясь. Он, наверное, уже забыл, а Джерард теперь будет неделю прокручивать этот момент, придумывая, что он мог бы сказать вместо этого трусливого «когда-нибудь». «Могу показать завтра». «Приходи, увидишь». Любая из этих фраз была бы честнее, но нет. Он чувствовал себя идиотом. Этот парень с мойки, пахнущий бензином и правдой, оказался прямее и честнее его, он не играл в слова. А Джерард, со всей своей философией о грязи и сути вещей, снова спрятался за красивую словесную ширму. Он резко развернулся и пошел в свою сторону, в темноту, прижимая к себе пустую бутылку, как улику собственной трусости.

POV Джерард

Весь путь до дома я не чувствовал под собой ног. Я шел, уставившись в асфальт, подсвеченный грязно-оранжевым светом фонарей, и в голове у меня стучало одно-единственное слово: «идиот». Я был законченным, беспросветным идиотом. И что же я сделал? Я все испортил. Все, как всегда. «Когда-нибудь». Почему? Почему я не мог просто сказать «да»? Почему не мог выдохнуть «приходи завтра»? Страх. Вечный, подлый, тошнотворный страх, что мои монстры, мои рисунки — это не искусство, а лишь симптом. Симптом моей ненормальности, моей неспособности жить в этом мире. Что кто-то посторонний, чужой, взглянув на них, увидит не боль и правду, а лишь уродство и сумасшествие. И посмеется. Или, что хуже — испугается. А Фрэнк... Фрэнк не выглядел человеком, которого можно напугать каракулями на бумаге. Он выглядел как человек, который видел настоящих монстров. Который жил с ними по соседству. Возможно, даже был одним из них. Я заперся в своей комнате, в своей клетке. Запах больницы, казалось, навсегда пропитал эти стены, но сейчас его перебивал другой — навязчивый, грубый, напоминающий о свободе. Я схватил со стола скетчбук, почти яростно раскрыл его на чистой странице. Карандаш дрожал в моих пальцах. Я не стал рисовать фантастических тварей. Я начал рисовать то, что видел. Лавочку. Речную гладь, черную и маслянистую. Два силуэта. И грязь. Много грязи. Она стекала с краев листа, кляксами ложилась под ногами нарисованных фигур, покрывала их одежду. Я водил карандашом с таким остервенением, что чуть не протер бумагу насквозь. Я думал о Фрэнке. О его фразе: «Мы — ржавчина». Не грязь, которую можно смыть, а ржавчина, которая разъедает все изнутри. И я понял, что это самая точная метафора из всех, что я слышал. Я сам был ржавчиной. И мои рисунки были ржавчиной. А я пытался притвориться, что это — изящное искусство, достойное одобрения. «Покажешь?» Я посмотрел на свой рисунок. На эти два одиноких, изломанных силуэта в море грязи и ночи. Это было уродливо и честно. Да, — прошептал я в тишину комнаты, как заклинание, как обещание самому себе. — Покажу. Я не знал, как это произойдет. Не знал, увижу ли я еще раз этого парня. Но если увижу... если мне представится этот шанс, я его не упущу. Я достану этот проклятый скетчбук и покажу самую уродливую, самую правдивую свою часть. Потому что, возможно, только тот, кто сам покрыт ржавчиной, не испугается ее в другом. Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Передо мной снова стоял Фрэнк — не уходящий, а приближающийся. И впервые за долгое время я почувствовал не стыд за свою грязь, а странную, горькую гордость. Антитеза звездам.

Конец POV