Грязь под ногтями.

На следующий день мир вдавился обратно, как гнойник, лопнувший под напором и теперь затягивающийся струпьями рутины.

Фрэнк

Работа встретила Фрэнка не просто чавкающим звуком мокрых шин, а целой симфонией отвращения. Воздух в ангаре вяз в легких — спертый коктейль из паленой резины, выхлопных газов, едкой химии шампуней и сладковатого, прелого духа вечно мокрых тряпок. Под ногами хлюпала жирная, серая жижа, вобравшая в себя машинные масла, бензин, песок и микроскопические частицы пыли с тормозных колодок. Билл, хозяин, с лицом, как у помятой консервной банки, бросил ему связку ключей. — Рыжий седан в третьем боксе. Снизу — как свинья в дерьме вывалялся, отдраить до зеркала, придурок. Фрэнк завел мойку. Горячий пар с сиплым, захлебывающимся свистом вырвался из пистолета, обжигая лицо, он нацелил струю под колесные арки, и началось извержение. Из-под машины поползла некая первородная, городская плоть: густые, влажные комья, состоящие из песка, щедро сдобренного реагентами, прошлогодней листвы, ржавых хлопьев металла, похожих на кожу прокаженного, темной, маслянистой пленки выхлопных испарений, шерсти бродячих животных, осколков стекла и пластика. И Фрэнк, как парфюмер, знал все ингредиенты наизусть. Он счищал слой за слоем, обнажая историю чужого пути. Вода, стекающая в забитый сток, была живой, шевелящейся субстанцией цвета гниющей болотной тины, с радужными, ядовито переливающимися разводами бензина. Копался в колесных дисках щеткой, выковыривая забившуюся туда спрессованную кашу из гравия, соли и неопознанных органических остатков. Его пальцы стали липкими и скользкими, а под ногти въелась черная, как сажа, паста, от которой не избавиться даже щеткой. Каждая сияющая машина, которую он отпускал в мир, была наглой, кричащей ложью, временным лакировочным слоем на вечно сочащейся язве. И Фрэнк был палачом правды, тем, кто помогал этому миру притворяться, заливая грязь химической отдушкой и воском. Его собственная кожа, его волосы, его легкие навсегда пропитались этим запахом искусственной свежести, перекрывающей вонь тления. Запахом безысходного, циклического обмана.

POV Фрэнк

Я отключил мойку. Внезапная тишина оглушила меня, будто кто-то вырвал шум из ушей, оставив вакуум, наполненный лишь гулом в висках. Глянцевое тело седана отражало уродливые люминесцентные лампы под потолком, искажая их в болезненные полосы. Ложь! Вся эта блестящая поверхность — одно сплошное, наглое вранье! Руки были сморщены, а под ногтями — вечный черный горизонт. Я попытался стереть его о грубую ткань штанов, но это было бесполезно. Это всегда бесполезно. Эта грязь была частью меня. Вот она честность! Перед глазами встал отец… Его спина, сгорбленная над той ебанутой деталью, которую он чистил с таким исступлением, будто пытался стереть с нее саму жизнь. Он оттирал несуществующую ржавчину, а настоящая въедалась в него самого, пока не разъела все нутро. Пока он не посмотрел на меня и не сказал: «Не будь как я. Будь хуже». Вот он я. Хуже! Я не пытаюсь отмыть этот мир до стерильного блеска. Я знаю, что под ним! Я работаю с этим, я принимаю эту грязь, эту ржавчину как данность. Его чистота привела его в канаву. Моя грязь держит меня на ногах! Моя ярость — вот что не дает мне замерзнуть, превратиться в такой же безжизненный кусок отполированного металла, каким стал он. Я плюнул на мокрый пол. Плевок растекся, смешавшись с общей жижей. Вот она, суть! Не блеск, не чистота, а вот это! Простое, физиологичное дерьмо. Завтра я снова буду здесь. Буду смывать эту вечную грязь, зная, что она вернется. Не потому, что я верю в какую-то ебанутую философию. А потому, что это работа. Потому, что нужно есть. Потому, что быть «хуже» — это значит не обманывать себя. Это значит видеть мир таким, какой он есть — огромной, ржавеющей свалкой. И не плакать по этому поводу, а просто жить в ней, дышать ею, стать ее частью. Чтобы она не смогла тебя сломать. Как сломала его.

Конец POV

Джерард

Рабочий день Джерарда начался. Верхний слой воздуха — насильственно-стерильный, с едкой, режущей слизистую смесью хлорки и спирта. Средний — сладковато-тягучий, приторный, пахнущий остывшим куриным бульоном, гноем из перевязываемых ран и сиропами от кашля, липнущий к задней стенке гортани. И нижний, приземленный, фундаментальный — запах старых тел, пота, несвежего белья, мочи и влажного тряпья. Это была сама атмосфера этого места, его сущность. Его первым заданием была палата 323. Старик. Скончался ночью, тело уже увезли в морг, но комната осталась. И она была хуже трупа, потому что была свидетельством, застывшим криком о конечности всего. Джерард натянул перчатки, резина с противным, влажным чваканьем облепила его ладони. Он взял тяжелую, отсыревшую тряпку, окунул ее в ведро с раствором, от которого слезились глаза и начинало першить в горле. Дезинфекция... Великая, циничная ложь всей этой системы, попытка замаскировать неумолимый трупный запах навязчивой, удушающей свежестью. Он начал с прикроватного столика, поверхность была липкой на ощупь. Пятно от пролитого бульона с плавающими на его периметре застывшими крупинками жира и лапши, похожими на раздавленных жирных личинок. Разводы от стаканов, крошки печенья, втоптанные в мелкие щели и превратившиеся в абразивную пасту. Каждое пятно, каждая крошка была немым свидетельством беспомощности, маленьким памятником человеческой немощи. Потом он подошел к кровати, простыни были скомканы в причудливых формах, застывших в последней, немой агонии. Он дернул за край, и в воздух поднялась туча мелких невидимых чешуек кожи, пыли и волокон. И запах... Непередаваемый, бытовой, приземленный запах смерти, жалкий и унизительный. Кисловатый дух опорожненного кишечника, резкая нота несдержанного мочевого пузыря, затхлый аромат старческого пота и пустоты. Запах оставленного тела, которое уже никому не принадлежало, ставшего просто биологическим мусором. Он сгреб белье в большой пластиковый мешок, где оно смешалось с другими, такими же свидетельствами — пятнами крови, гноя из незаживающих ран и следами рвоты. Его взгляд, упал на обнажившийся матрас. Большое, расплывшееся желто-коричневое пятно, въевшееся в ткань насквозь, темнеющее в глубине поролона. Джерард промокнул его сухой тряпкой, впитывая ядовитую, просочившуюся влагу, пытаясь вытравить. Выжечь саму память об этом финальном, физиологичном унижении, он стирал саму идею человеческой бренности, подтверждение тления, оставленное на простынях в палате муниципальной больницы. Вчерашний разговор о звездах, о грязи и ржавчине как о чем-то возвышенном, о метафизической «антитезе» казался ему теперь диким, почти сумасшедшим бредом, порожденным алкоголем и отчаянием. Какая романтика? Какая глубокая, наивная философия? Реальность была примитивнее, проще и в тысячу раз отвратительнее. Джерард был золотарем при храме человеческого тела. Тем, кто выносит отходы существования, тем, кто замыкает гигиенический цикл, смывая в канализацию то, что осталось от чьей-то жизни и личности. И единственным призрачным напоминанием о вчерашней, иллюзорной возможности какого-то иного измерения был едва уловимый, но цепкий шлейф бензина и ночного холода, что все еще держался на его куртке, — запах другого, такого же беспросветного ада.

POV Джерард

Чёрт. Опять этот вкус на языке... Как будто я лизнул эту простыню… Никакой кофе, никакая жвачка его не перебивает, он въелся в мои вкусовые рецепторы, как и этот запах — смесь хлорки и того, что прячут под ней. Я всегда думал, что монстры — это там, в моих блокнотах, а настоящие монстры оказались проще… Они — в этих пятнах, в этом тихом, будничном процессе, когда человека стирают с реальности, как грязь с пола. Смыл — и нет его… Осталась только я, с тряпкой в руках, и эта вонь химикатов. А тот парень с мойки… Фрэнк. Он одним словом всё объяснил — «Ржавчина». Не я со своими «антитезами звёздам». Просто — ржавчина, которая разъедает всё изнутри, он в этом живёт, не притворяется. А я? Я пытаюсь отмыться. Знаю, что бесполезно, но всё равно тру кожу до крови, паотому что чувствую — это не снаружи! Это во мне… Этот ужас. Это отвращение.. Они стали частью моего ДНК. Я сбежал… Спрятался за своё трусливое «когда-нибудь». Потому что боюсь! Боюсь, что он увидит мои рисунки и поймёт — всё это фальшивка, детские страшилки, а настоящий кошмар — вот он, в этой палате, на этом матрасе. Если бы у меня хватило яиц, я бы показал ему не свои рисунки, а вот это пятно, эту реальность. Может, тогда бы он увидел, что я не вру? Что моя грязь — может, и не такая прочная, как его, — но она тоже настоящая. Интересно, увижу ли я его еще раз. А если нет? Тогда всё возвращается на круги своя… Я — призрак, который вытирает полы за другими призраками. И никакой «антитезы», никакой «ржавчины» не существует! Есть только я и моя тряпка, выжимающая чужую потухшую жизнь в ведро. Я пойду туда еще раз специально. Чтобы узнать, был ли он галлюцинацией. Может, он и правда просто ржавчина. А ржавчина, в отличие от призраков, не исчезает. И если он придёт, мне придется что-то сказать, сделать что-то, показать. Не «когда-нибудь», а сейчас! Потому что второй шанс в этой жизни — уже непозволительная роскошь! Ну или это все ложь, одно из двух.

Конец POV