Грязь под ногтями.

Очередная смена в больнице тянулась, как долгая лихорадка. Сначала была палата 214: женщина с отечными ногами цвета тухлого мяса, с запущенным диабетом. Требовалась процедура смены подгузника, от которой запах въедался в слизистые, и обработка стоп от нежизнеспособной ткани, гиперкератоза. Потом — ординаторская, и очередной фрагмент абсурда. На полу расплывалось влажное пятно, чья природа не имела уже никакого значения, просто ещё одна случайность, которую нужно ликвидировать. Резидент смотрел в стену, будто на ней была инструкция, как не замечать человека, вытирающего пол у его ног. Затем — давка в лифте. Когда двери закрылись, соседняя медсестра резко, почти судорожно, отвернулась к стенке, поднеся тыльную сторону ладони к носу. Этот жест, заставил Джерарда физически ощутить шлейф, что тянулся за ним бесконечно. Джерард прилип к противоположной стенке, молясь, чтобы двери открылись быстрее, готовый провалиться сквозь пол, лишь бы перестать быть живым источником тошноты для других. И финальным аккордом — поездка в подвал за припасами. Всё, что Джерард убирал наверху, было лишь промежуточным этапом на пути сюда, в это безупречное холодное небытие. Он схватил нужную коробку и почти побежал к лестнице, чувствуя, как эта холодная и гнетущая атмосфера морга заполняет его душу. Когда смена наконец-то кончилась, Джерард пулей побежал к умывальнику для персонала. Он тер руки под ледяной водой, сдирая кожу грубым куском мыла, но стоило поднести ладони к лицу, как из пор снова проступало амбре рабочего дня. По пути он зашел в тот же самый винный, купил ту же самую бутылку дешевого вишневого коньяка. Дрожащими пальцами отсчитал купюры, чувствуя, как в горле поднимается комок отчаяния и предвкушения. Алкоголь был необходимостью — химическим растворителем для внутренней грязи. Парк был пуст. Он сел на ту же лавочку, что и вчера, открутил крышку и сделал большой, обжигающий глоток. Сладковатая жидкость на секунду перебила привкус больницы, но не смогла его смыть безвозвратно. И он начал ждать. Сначала он просто смотрел на тропинку, вглядываясь в темноту между деревьями. Потом начал считать огни на противоположном берегу, потом — редкие, наглые звезды, проступавшие в небе, они казались ему теперь не дырами в потолке, а холодными, безразличными точками, насмехающимися над его тщетным ожиданием. Прошел час, а может, больше, усталость накатывала волнами, сменяясь горьким, знакомым осознанием собственной глупости.

POV Джерард

Я пью не для веселья, я пью для тишины и стерильности. Чтобы наступила желанная пустота, где нет ни вчера, ни завтра, ни этой проклятой больничной хлорки. Но сегодня тишина не наступала... Напротив — каждая мысль звучала оглушительно громко. Мы все случайные путники... Миллиарды одиноких сознаний, замкнутых в собственных черепных коробках. Мы мечемся по этой земле, пытаясь найти хоть какой-то смысл, строим свои хрупкие теории бытия, как паутину в углу, которую первый же ветерок уничтожит… И в лучшем случае мы находим попутчика, того, кто на какое-то время соглашается идти параллельным курсом молча. Мы шли рядом всего один вчерашний вечер, пересеклись на этом гигантском, безразличном перекрестке вселенной, поделились состоянием потерянности. И этого оказалось достаточно, чтобы эта пустая скамейка сейчас казалась таким глобальным предательством… Я идиот? Возможно, это был просто монолог, который я вел сам с собой, а он случайно оказался рядом и поставил свою бутылку на мою скамейку. Попутчик… Встретился раз в жизни и ушел, а я сижу и жду, что он вернется, чтобы продолжить наш молчаливый путь в никуда, как последний дурак. Я допил коньяк до дна, опьянения так и не пришло. Лишь горьковатый привкус и ясное, холодное понимание: диалог окончен. Попутчик исчез в темноте, а мне пора идти дальше. Вот и всё, конец иллюзии. Неужели я всерьез думал, что одна случайная встреча может что-то изменить? Что ночь, запах бензина и пара общих фраз — это какой-то знак? Глупость! Чудовищная, инфантильная глупость и случайность. Мир не меняется… Он — это коридоры больницы, запах тления и пустая скамейка в парке. Всё остальное — побег. Алкоголь — побег. Рисунки — побег. Разговоры о звездах и ржавчине — побег. А я — мастер по побегам, который всегда, всегда возвращается на свою стартовую точку. Я иду по спящим улицам, и они кажутся мне сейчас огромными декорациями. Фонари отбрасывают уродливые тени, и я — одна из них. Мимоходом существующая и неосязаемая. Наш с ним маршрут был коротким... Случайное пересечение орбит. Теперь гравитация его мира, мира мазута и жесткой простоты, утянула его обратно, а моя орбита всё та же — от больницы до парка и обратно. Замкнутый круг без выхода, в очередной главе моего бесконечного, однообразного монолога. Главе под названием «Однажды». Интересно, где находится его мойка?

Конец POV

***

Прошло две недели. Мысли Джерарда о случайном попутчике потихоньку выцвели, превратились в размытый фон, еще одну деталь в пейзаже внутреннего запустения. Воскресенье выдалось на удивление солнечным и ясным, что только подчеркивало его собственную внутреннюю серость. Джерард провел утро, лежа на ковре в гостиной и наблюдая, как пылинки пляшут в лучах света. Он пытался читать, но слова расползались, не долетая до сознания. К вечеру, подчиняясь негласному договору с братом, он заставил себя собраться на встречу. Бар был шумным, полным громкого смеха и притворной легкости. Майки, уже ожидавший его со своей девушкой Алисией и их общим другом Рэем, встретил его широкой улыбкой. — Джи! Наконец-то вылез! Уже думал, ты там в своих заумных книжках навсегда поселился и забил на встречу! Они устроились в угловой диван. Алисия, яркая и оживленная, рассказывала о политической суматохе, жестикулируя руками. Рэй внимательно слушал, кивал, вставлял замечания. Майки сиял, его рука лежала на коленке девушки, и эта простая картина человеческой близости казалась Джерарду сценой из чужого, недоступного фильма. Он сидел среди них, отчужденный и молчаливый, его пиво постепенно теплело в стакане. Он кивал в такт их смеху, но звук доносился будто из-за толстого стекла. Они были плотными, реальными, залитыми светом, а он — размытым пятном на периферии, призраком, сидящим за столом. Это чувство было ему знакомо до боли, со школьных лет — ощущение собственной невидимости, уродства, которое делает тебя прозрачным для окружающих. Он ловил на себе взгляд Майки — быстрый, обеспокоенный. Брат всегда пытался до него достучаться. — Джи, как работа? Не надоело еще мытье полов? — спросил Майки, пытаясь привлечь его к разговору. Джерард медленно перевел на него взгляд. — Полы — это нормально. Хуже, когда приходится отмывать... последствия. — Он сделал глоток пива. — В пятницу, например, я оттирал засохшую кровь... Знаете, она потом трескается, как старая краска, и чтобы её отодрать, нужно сначала размочить. И тогда запах... — Он прищурился, всматриваясь в пустоту перед собой. — Это сладкая смесь меди и гнили. В четверг я отмывал палаты онкобольных, которых водят на химию, и, разумеется, они не всегда блюют и испражняются в выданные ведра и утки. А в среду я мыл слона, который был весь в пролежнях, за которым никто не ухаживал дома месяцами. Представляете его запах и трупный вид? Неловкое молчание повисло за столом. Алисия перестала жестикулировать. — Боже, Джерард, — нахмурилась она. — Мы же пытаемся отдохнуть, расслабиться. Нельзя же постоянно об этом думать… — А о чем, по-твоему, мне думать? — его голос прозвучал ровно. — О политике? О новых треках Рэя? Это ваш мир! А мой — это хлорка и вид гниющих заживо людей, я просто делюсь тем, что знаю. Больше мне не о чем рассказать, извините. Рэй внимательно посмотрел на него и попытался перенаправить разговор на любимую тему Джерарда — философию. — Это ведь не просто физиология, да? Для тебя это... метафора, типа всеобщего разложения. Джерард коротко кивнул, в его глазах мелькнула искра интереса. — Разложения, которое все старательно игнорируют! Притворяются, что его нет. А я... я вынужден в нем копаться каждый день, с тряпкой в руках. — Он отставил стакан. — Вы все сидите здесь, пьете, смеетесь, строите планы. А в это время в палате 307 умирает старик, и завтра мне придется оттирать его последний вздох с поверхностей. Майки положил руку ему на запястье. — Джи, может, тебе правда стоит поговорить с кем-то? Со специалистом? Джерард резко одернул руку. — Специалист научит меня снова притворяться? Говорить «все хорошо» и улыбаться? — Он горько усмехнулся. — Нет уж, лучше уж быть честным и незаметным, чем лживой и видимой копией человека. Он отодвинулся от стола. — Мне пора. У меня... завтра смена. Всё. Майки проводил его беспокойным взглядом. — Позвони, как дойдешь. Джерард не обернулся, просто поднял руку в знак того, что услышал. Он вышел на улицу, но внутри него продолжал звучать один и тот же вопрос: как можно жить в мире, когда ты видишь его настоящую, неприкрытую плоть с кишками наружу? Молчание, опустившееся после ухода Джерарда, было неловким, первой его нарушила Алисия. — Боже, Майки, — тихо сказала она, глядя на дверь, в которой только что исчез Джерард. — С ним действительно не все в порядке… Это не просто хандра. Он... Майки сгорбился, вертя в пальцах опустевший стакан. — Он всегда был таким... — замолчал он, подбирая слова, — хрупким... Еще в школе его жестоко травили, а мама... она сама была не в порядке, вечно в своей депрессии, ей было не до нас и наших проблем. Он пытался стать невидимкой для всех, и, кажется, для самого себя тоже. Рэй хмуро слушал, его обычно спокойное лицо было напряжено. — Но он же невероятно талантлив, эти его рисунки... Я до сих пор помню те эскизы, что он показывал мне года два назад. Гениальный, больной сюр. Он мог бы поступить в любую академию, добиться успеха. — Мог бы, — горько усмехнулся Майки. — И все ему это говорили, но он даже не попытался… Говорил, что это «не для таких, как он». Что все эти художественные школы — для чистых, правильных людей. А он... по его словам, сделан из грязи. И его место там, где эта грязь становится реальностью. Он пошел в санитары не потому, что не смог бы стать художником, а потому, что считает, что заслуживает только этого. — Но это же медленное самоубийство, — мягко заметил Рэй. — Он хоронит свой талант в той же больничной грязи, которую ненавидит. — Знаю, — голос Майки дрогнул. — Но как его остановить? Как заставить человека, который уверен, что он — человеческие отходы, поверить в то, что он может создать что-то прекрасное, что он сам что-то прекрасное? Алисия покачала головой, в ее глазах мелькало раздражение, смешанное с жалостью. — Может, нужно перестать его жалеть? Просто вломиться к нему, вытащить насильно, заставить показать эти чертовы рисунки... однажды ведь нужно сделать первый шаг. — Он не позволит, — тихо сказал Майки. — Его крепость построена из боли и осколков стекла, которыми ему когда-то угрожали, в школьном туалете. Любая попытка вломиться туда... он просто истечет кровью, и мы будем виноваты. Проходили… Майки долго молчал, а когда заговорил, его голос был сдавленным, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами из самого нутра. — Это... это было не просто детское издевательство, это была система. Целенаправленное, методичное уничтожение. — Он поднял глаза, и в них стояла такая боль, что Алисия невольно отстранилась. — Они выбрали его не просто так, не потому что он был слабым, а потому что он был... красивым, в странной, неземной манере. Слишком чувствительным и слишком умным для этой душной школьной атмосферы, и они ненавидели его за то, что он был другим, в то время как они были безликой массой. Он сделал глубокий вдох, готовясь к исповеди. — Они ловили его везде. Прижимали к стене... и проводили по его лицу грязными пальцами, оставляя полосы. Говорили: «Вот мы стираем эту кукольную мордочку. Показываем, кто ты на самом деле». А он... он не сопротивлялся. Просто смотрел куда-то внутрь себя, как будто соглашался с ними. Рэй замер, боясь пошевелиться, чтобы не прервать этот страшный рассказ. — А однажды... — Майки мрачно смотрел в стакан. — Они подловили его в раздевалке, когда он переодевался после физры. Прижали к стене и ножницами отрезали ему прядь волос. Самую длинную, что он всегда убирал за ухо. Потом вторую... И третью... Говорили: «Теперь ты не такой красивый. Теперь ты, хоть немного, похож на мужчину». А когда он попытался вырваться, один из них ударил его коленом в живот, и он рухнул на пол, а они стояли над ним и смеялись, размахивая его же волосами. — В другой раз они вытащили у него из рюкзака книгу, очередного философа, не помню какого. Они засунули её в унитаз, достали и... начали бить его по лицу этой мокрой книгой. Он пытался закрыться руками, но они просто били сильнее, пока у него из носа не пошла кровь. Алисия сглотнула, ее лицо стало пепельным. — И твоя мать? Школа? Никто?... — Мать? — Майки горько усмехнулся. — Она была поглощена войной с собственными демонами в голове. Она не то что не видела его синяков — она не видела его самого, меня. А в школе учителя смотрели на него как на проблему, как на того, кто нарушает их спокойный, сытый мирок своим существованием. Самый гуманный совет, который он получил от классной руководительницы, был: «Постарайся не выделяться, Джерард». — Майки с силой поставил кружку на стол, расплескав пиво. — Не выделяться! Когда тебя каждый день пытаются стереть в порошок? Он снова умолк, тяжело дыша. — И знаешь, что самое ужасное? Я... я видел это всё, и я не смог его защитить, хоть я и был младше, но я был сильнее. Но я боялся! Боялся, что та же участь постигнет и меня... Так что я просто... отворачивался, делал вид, что не замечаю. И эта вина... она съедает меня изнутри до сих пор. Каждый раз, когда я вижу, как он сейчас себя уничтожает, я знаю, что я часть этой системы, что сломала его. Его голос сорвался, и он резко отодвинул стакан, опустив голову. — Я... я такой же мудак, как и они, — прохрипел он. — Еще поискать таких надо, стоял и смотрел. Смотрел, как ломают моего брата. Алисия молча обняла его за плечи, прижалась щекой к его руке. — А сейчас... сейчас он отдаляется с каждым днем, я чувствую, как он ускользает, и я ничего не могу сделать. Ни-че-го. Он же... он единственная моя семья, понимаете? А я его теряю, но я и заслуживаю этого. Рэй наконец нашел в себе силы поднять голову. — Перестань, Майки. Ты был ребенком! Испуганным ребенком, который пытался выжить, это их вина, а не твоя. Ты не мудак... Мудаки — это те, кто бил и унижал, а ты... ты просто выживал как мог. Алисия нежно сжала его плечо. — Рэй прав, ты пытаешься до него достучаться, хотя он отталкивает. Это требует мужества, которого у тех подонков никогда не было. — Но что с того? — голос Майки был полон отчаяния. — Я теряю его! С каждым днем он все дальше, он уходит в эту... эту тьму, а я стою на берегу и смотрю, как он тонет снова! Рэй отодвинул свой стакан и внимательно посмотрел на Майки. — Ты не можешь затащить его на берег силой, но ты можешь быть тем, кто будет ждать на берегу, когда он решит, что хочет выплыть. Вне зависимости от того, сколько это займет времени. — А если он никогда не решит? — прошептал Майки. — Тогда будешь ждать дальше, — сказал Рэй. — Потому что он твой брат, а ты — его. Алисия вытерла его слезы тыльной стороной ладони. — Мы поможем тебе ждать, мы будем тут все вместе. Может, однажды... однажды он увидит, что на берегу не так уж и пусто. Майки глубоко вздохнул, он посмотрел на Алису с ее непоколебимой верой и на Рэя с его тихой, рациональной преданностью. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Буду ждать. Это была лишь передышка, но впервые за весь вечер в его голосе появилась не боль, а крошечная, почти неощутимая нить надежды.

***

Джерард в это время уже брел по темным, почти безлюдным улицам. Он чувствовал себя так, будто только что сбежал из клетки. Клетки их сочувствующих взглядов, их попыток «понять» и «помочь». Их мир был ярким, громким, построенным на простых человеческих связях, которые ему были недоступны. Они пытались достучаться до него, но он был глухой стеной, за которой лежала лишь пустота и знакомый, почти уютный холод одиночества. Джерард прошел мимо освещенной витрины круглосуточного магазина, мельком увидев свое отражение в стекле — бледное, искаженное лицо. Он принадлежал другому миру — миру тихих больничных коридоров, запаха смерти и грязи, которая была хотя бы честной в своей основе, по его мнению. Мысль о парне с его лавочки мелькнула на периферии сознания, как далекая вспышка. Встреча с ним казалась теперь сном, случайным сбоем в матрице, который больше не повторится. Он свернул в подворотню, ведущую к его дому, здесь было темно и тихо. Он поднялся по лестнице, ключ со скрежетом повернулся в замке. Дверь открылась, впуская его в пустую, темную квартиру. Он не стал включать свет, просто снял куртку, бросил ее на тумбу и прошел в свою комнату. Лег на кровать, уставившись в потолок, и снова, как и утром, наблюдал за пляской теней. Здесь, в полной темноте и тишине, ему не нужно было притворяться, не нужно было быть братом, другом или просто человеком. Он мог просто быть комфортной пустотой.