Грязь под ногтями.

Раннее воскресное утро на мойке было пустынным и сырым. Фрэнк, уже погруженный в работу, с яростью оттирал въевшуюся грязь в колесных арках старой иномарки. Джерард пришел, как договорились, и замер в стороне, наблюдая. Фрэнк, не оборачиваясь, прервал молчание своим хриплым голосом: — Ну что, новенький? Видишь? Это и есть наша Сикстинская капелла на сегодня. Никаких метафор, чистая физика разложения. Джерард молча смотрел на Фрэнка, на его напряженные мышцы спины, на сконцентрированную ярость в каждом движении. — Ты не борешься с ней, — тихо сказал он. — Ты с ней танцуешь. Я в больнице просто убираю результат. А ты... ты взаимодействуешь с процессом. Фрэнк замер, наконец повернувшись. Его лицо было уставшим по-настоящему, сосредоточенным. Он показал Джерарду свои руки в перчатках, уже испачканные черными разводами. — Это мой отец. Буквально. Его вечная борьба с засорами, которая его и сожрала. Я просто принял правила игры. Если мир — говно, будь лучшим сантехником. Или мойщиком. Да, неважно! Он протянул Джерарду щетку как молчаливый вызов. Джерард на мгновение заколебался, глядя на свои чистые, худые руки художника, но потом снял свою куртку и надел перчатки. Они молча терли щетками бок машины. В этом действии было признание друг в друге родственной души. — В школе... пытались стереть меня, как это пятно, — тихо проговорил Джерард, не прекращая движения. — А я просто решил стать этим пятном, принять свою участь. Фрэнк не сразу ответил, с силой проводя щеткой по колесной арке. — А я стал щеткой. Лучше стирать других, чем позволить стереть себя. Работа затянула их, превратив в единый механизм. Фрэнк включил аппарат высокого давления. Струя вырвалась из пистолета, сшибая с кузова пену и последние пласты грязи, превращая их в жидкую, серо-коричневую жижу, которая стекала в сточную канаву. Они двигались вокруг машины, и по мере их работы из-под грязи проступала форма — сначала линия бампера, потом дверная ручка, затем отражение в запотевшем стекле. Они не создавали чистоту — они освобождали её, слой за слоем откапывая насильно захороненную под грязью форму. И когда Фрэнк провел ладонью по капоту, под его рукой осталась гладкая, мокрая, безупречно серая поверхность. Ложь. Но идеально исполненная. Когда они закончили, блеск чистого кузова кричал о временной победе. Фрэнк выключил аппарат, и наступила оглушительная тишина. — Представление окончено, — хрипло сказал он, снимая перчатки. — Публика может расходиться. Или идти есть. Я умираю с голоду, не завтракал. Они направились к служебной будке, служившей гардеробом. Через десять минут уже сидели на холодном бетонном ограждении. В руках у каждого был хот-дог с заправки — резиновая сосиска в безвкусном тесте. — Знаешь, — начал Джерард, — это идеальная метафора. Внешне — более-менее съедобно. Внутри — переработанные отходы и пустота. Фрэнк подавился: — Зато честно. Никаких притворств. Не как та штука. — Он кивнул на вымытую иномарку. — Её хозяин погоняет тачку пару дней, чувствуя себя успешным, а потом снова привезет. Вечный цикл. Мы — служители этого цикла. Джерард разминал затекшие пальцы. — Я в детстве думал, что все ответы в книгах. Когда мама перестала вставать... я решил понять, почему так. Почему мир устроен так, что в нём есть такая боль. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, что я понял? Я не нашёл ответа, почему ей больно. Только понял, что моя собственная боль закономерна. Я не вылечил её, я только заразил себя тем же отчаянием, приправив его заумными цитатами великих мыслителей. Фрэнк смял упаковку от хот-дога в комок и отшвырнул. — Книги — это как смотреть на схему канализации, но никогда не спускаться в коллектор. Ты искал причину? А её нет! Это как искать причину, почему дерьмо воняет. Оно просто воняет и всё. Твоя мама сломалась. Мир сломал её. Ты сломался. Я сломался. Да все сломанны! Джерард смотрел на него, и в его глазах было странное облегчение. Кто-то наконец назвал вещи своими именами. — Значит, монтировка? — тихо спросил он. Фрэнк усмехнулся. — Значит, монтировка. Пока что у нас есть только щетки и водные пистолетики под напором. — А твой отец... он ведь не просто так сломался? Фрэнк мрачно усмехнулся, разминая затекшую кисть. — Он верил в справедливость. В то, что если ты чинишь что-то, то мир становится лучше. А потом понял, что чинит одно и то же, снова и снова. Что система гнилая изнутри. Это как... — он поискал слова, — как твой Шопенгауэр, бля. Слепая Воля, которая вечно создает новые дерьмовые реальности, а мы вечно их чиним. Джерард смотрел на него, пораженный. — Ты его читал вообще до конца? — Нет, — отрезал Фрэнк. — Но я живу внутри его метафор. Мой отец был тем, кто пытался чинить. А я... я тот, кто наблюдает за круговоротом. Иногда даже помогаю ему крутиться. Он резко поднялся, потянулся так, что хрустнули позвонки и колени. — Ты искал смысл в книгах. А он искал его в канализационных люках. Знаешь, что объединяет все люки? Они ведут в одно и то же место. В коллектор. В ту самую «вещь в себе», как называл бы это твой философ. Только она пахнет не очень. Джерард медленно поднялся, все еще чувствуя жжение в мышцах. — Моя мама... — начал он, и голос дрогнул, — она пыталась найти смысл везде. В книгах, в искусстве, в религии. Потом в антидепрессантах. А в итоге просто легла и не встала. Как будто её воля к жизни... иссякла. Фрэнк кивнул, его лицо странным образом смягчилось. — А мой отец нашёл смысл в водке. Говорил, что это единственный способ сделать слепую волю зрячей. Хреново сработало, не правда ли? Они пошли вдоль забора, их тени вытягивались в утреннем солнце. — Знаешь, в чем точная разница между нами? — Фрэнк бросил камень в лужу машинного масла. — Ты смотришь на звезды и видишь абсурд. А я смотрю в лужу и вижу отражение тех же звезд. Только перевернутое и искаженное. Джерард остановился, его лицо озарилось странным пониманием. — Мы как инь и ян, — прошептал он. — Только полностью черные. Фрэнк рассмеялся. — Знаешь, — сказал Фрэнк, выпуская дым, — мой старик перед тем, как совсем сдаться, пытался починить старую канализационную трубу у нас в подвале. Она текла годами. Он её чинил, латал, обматывал тряпками. А она всё текла и текла. В один день он просто сел на корточки перед этой трубой и заплакал. Мне было лет десять. Джерард слушал, не двигаясь. — Я тогда подумал, — продолжал Фрэнк, — что мир — это такая же дырявая труба. И все мы либо те, кто бесконечно её латает, либо те, кто сидит и плачет. Либо те, кто принимает, что всё равно протечет. — А ты кто? — тихо спросил Джерард. Фрэнк усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Я тот, кто смотрит на лужу и не пытается её вытереть. Просто знает, что она будет всегда. Знаешь, есть такая древняя история про ворон, которые вечно носят воду в бездонную бочку. Наказание за грехи, типа. Так вот мы не вороны. Мы вода и одновременно бочка. Джерард кивнул, его взгляд упал на собственные руки. — Моя мама... Она не просто лежала. Она говорила, что чувствует, как стены комнаты медленно сдвигаются. Как будто дом её хоронит заживо. А я сидел рядом и читал ей вслух... Гессе «Степного волка». Там герой раздваивается и ненавидит фальшь обывательского мира. Думал, это поможет. — Он горько усмехнулся. — Какая ирония, да? Читать про одиночество и отчаяние человеку, который медленно в них тонет. Фрэнк бросил окурок под ноги, раздавил его резиновым сапогом. — Может, мы все просто в какой-то гигантской больнице? Ты там убираешь последствия, я здесь — симптомы. А настоящая болезнь — где-то там. — Он махнул рукой в сторону города. — Патология нормальности, — прошептал Джерард. — Когда здоровым считается притворяться, что тебя ничего не гложет. — Да хер знает как назвать. Просто... дыра. Пустота, что была в твоём хот-доге сегодня. Только побольше. — Знаешь, что самое пиздатое? — Фрэнк посмотрел на Джерарда прямо. — Что мы оба знаем правду. А все остальные — притворяются. Ходят на работу, строят планы, рожают детей... Как будто весь этот цирк — не просто отчаянная попытка заглушить тиканье часов в пустой комнате. Джерард наклонился и поднял с земли мелкий камень. — Мой психолог в школе говорила, что я слишком много думаю. Что нужно «найти радость в мелочах». — Он бросил камень в лужу. — А я смотрю на эти «мелочи» и вижу в них ту же бессмысленность, только в миниатюре. Они предлагают костыли. А мне кажется, нужно научиться ходить с переломом. Или лечь и не вставать. Третьего не дано. — Костыли, ходьба, лежание... — Фрэнк задумчиво растянул слова. — Это про то, как жить с этой дырой внутри. Костыли — это их способ, притворство. Лечь — это твоей мамы способ. А ходьба с переломом... — Это что? — спросил Джерард. Фрэнк посмотрел на свои замасленные руки. — Это наш способ. Чтобы хоть как-то держаться. Фрэнк внезапно ухмыльнулся. — А вот это уже твой Ницше. Про то, что нужно смотреть в бездну. Мы с тобой, выходит, безднолюбы ебаные. Джерард по-настоящему рассмеялся. Коротко, хрипло, но искренне. — Безднолюбы. Мне нравится. — Ну так что, безднолюб, — Фрэнк толкнул его плечом, — поможешь мне ещё немного потанцевать с грязью? А то Билл может проверить, как новый работник справляется. Джерард посмотрел на свои руки, на уже засохшие брызги грязи на запястьях и кивнул. — Да, помогу. Они пошли к следующей машине — старому микроавтобусу, покрытому слоем дорожной соли и грязи. И пока Фрэнк включал аппарат высокого давления, заполняя воздух грохотом, Джерард поймал себя на мысли, что эта воющая, грязная, бессмысленная работа кажется ему сейчас более осмысленной, чем всё, что он делал до этого.

***

Конец рабочего дня наступил так же внезапно, как и начался. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона. Из будки вышел Билл, начальник смены, мужчина с обвисшим лицом и жирными руками. Он остановился перед Джерардом, оглядев его с ног до головы. — Ну что, — хрипло проговорил он, — остаёшься у нас? Руки-то вроде есть, хоть и худющие. Джерард почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Всего одно слово, но оно задело какую-то старую, незаживающую струну. — О, нет, — быстро ответил он, опуская взгляд. Билл цокнул, но в его глазах мелькнуло нечто похожее на понимание. — Я так и знал. Слишком красивый для нас. Фрэнк, ты как всегда принцессу привел, завязывай! Таскай любовничков по свиданиям, пусть сюда не ходят. Слово «красивый» очередной раз прозвучало как пощечина. И мир поплыл. Он снова стоял в школьном туалете, прижавшись спиной к кафельной стене. Лицо горело. «Что, опять прячешься, девчонка?» Хохот. Гулкий, многоголосый, обвивал его как удав добычу. Он пытался сделать себя невидимым, меньше дышать, но они всё равно видели и слышали его. Дома, за закрытой дверью. Мама лежала на кровати, уставившись в потолок. «Мама, они опять...» Она медленно повернула голову. Её взгляд был пустым и незаинтересованным. «Ты просто... слишком чувствительный, Джерард. Будь проще». «Слишком». Всегда «слишком». Слишком тихий, слишком странный, слишком много думает. Слишком женоподобный. Слишком красивый. Словно его существование было ошибкой, неправильной версией человека. — Эй. Прикосновение Фрэнка к плечу вернуло Джерарда в реальность. Билл уже ушёл, хлопнув дверью будки. — Не обращай внимания на этого ебаната, — тихо сказал Фрэнк. Его рука всё ещё лежала на плече Джерарда. Джерард кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать. — Слушай, — начал он, убирая руку. — У меня есть пара бутылок пива в холодильнике. Или чего покрепче, если хочешь. Квартира — говно, но всё же крыша. Может, зайдёшь? Это приглашение было спасением. Спасение от пустой квартиры, от призраков в голове Джерарда, от тишины, которая всегда звучала громче любого шума. Джерард посмотрел на Фрэнка, на его простое, на руки, знающие цену труду, и нашёл в них ту самую «простоту», о которой так бессмысленно твердила мама. — Да, — выдохнул он. — Пойдём. Только... чего покрепче. Уголок губ Фрэнка дрогнул в подобии улыбки. — Это мы устроим. Пойдем, безднолюб, на сегодня с грязью покончено. Они шли через улицы, застроенные одинаковыми панельными многоэтажками. Фрэнк молчал, и Джерард был ему благодарен за эту тишину. Каждый шаг отдавался в его уставшем теле, а в голове медленно оседала мутная взвесь воспоминаний, поднятых словами Билла. — Вот и мой дворец, — хрипло бросил Фрэнк, останавливаясь перед одним из ничем не примечательных подъездов. Дверь была исписана граффити, одно из межэтажных окон заколочено фанерой. Они поднялись по лестнице, Фрэнк не глядя вставил ключ в одну из множества одинаковых дверей на третьем этаже и толкнул её плечом. Квартира встретила их спёртым воздухом, пахнущим пылью и сигаретами. Прихожая была крошечной, заваленной куртками и обувью. Фрэнк, не церемонясь, скинул свою грязную куртку на вешалку и прошёл внутрь, оставив Джерарда на пороге. — Проходи, располагайся, — его голос донёсся из глубины квартиры. — Как видишь, музей современного искусства. — Садись, — Фрэнк кивнул на единственный свободный стул. — Я сейчас, пять минут. Он уже направлялся в сторону ванной, но на полпути остановился, обернулся и посмотрел на Джерарда с внезапной проказливой искоркой в уставших глазах. — Можешь составить компанию, если боишься тут одного остаться, — флегматично бросил он. — Места хватит. Джерард почувствовал, как кровь бросается ему в лицо, заливая щёки постыдным румянцем. Он опустил взгляд, сгорбился, словно пытаясь стать меньше. Фрэнк наблюдал за ним секунду, и его ухмылка смягчилась. Он вздохнул, скорее с пониманием, чем с раздражением. — Ладно, ладно, шучу я, расслабься. Буду быстрым. Потом можешь сам освежиться, если захочешь, конечно. И он исчез за дверью, вскоре Джерард услышал включившуюся воду и негромкий стук кабинки душа. Стыд понемногу отступал, сменяясь болезненным облегчением. Фрэнк увидел его реакцию — и отступил. Не стал настаивать, не стал смеяться. Просто принял к сведению и провёл границу. В этом простом жесте было больше уважения, чем он получал за долгие годы. Кухня, в которой оказался Джерард, была крошечной, умещающейся в несколько шагов. Пластиковый стол, заставленный пустыми банками, пустыми пачками сигарет, мусором и окурками, плавающими в стеклянном стакане. В раковине горой лежала немытая посуда — тарелки с засохшими остатками еды, кружки с коричневым налётом на дне. Из-под этой пирамиды выглядывала ручка сковороды, сама сковорода скрывалась под слоем застывшего жира. Холодильник гудел, вибрируя, как уставшее сердце. На его дверце одинокий магнит в виде кленового листа прижимал пару счетов и рекламную листовку пиццерии. Пол был в трещинах и следах от грязной обуви. У мусорного ведра, конечно же, переполненного, валялся смятый пакет из сетевого супермаркета. Это была намеренная, почти демонстративная заброшенность. Место, где не живут, а ночуют. Где едят, потому что надо, и где следы пребывания стираются не уборкой, а новым слоем повседневности. Словно Фрэнк отказывался признавать саму необходимость ритуала уборки. Дверь в ванной скрипнула, выпустив клуб пара, в котором возник Фрэнк. На нём было лишь полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, вторым он вытирал мокрые волосы. Кожа его плеч и торса, обычно скрытая рабочей одеждой, была испещрена парой старых шрамов и обилием татуировок — такими же грубыми и неидеальными, как и всё в этой квартире. Как и сам Фрэнк. — Ну что, ты следующий? — спросил он, ничуть не смущаясь своего одеяния, и бросил мокрое полотенце в уже и так переполненную корзину для белья. Джерард, всё еще сидевший на стуле, скользнул взглядом по заляпанной жиром плите, груде грязной посуды и липкому полу, а затем вернул взгляд на Фрэнка. — Нет, Фрэнк. Глядя на то, как ты кропотливо культивируешь здесь свою экосистему, — он показал подбородком на раковину, — прихожу к выводу, что душ был бы актом вандализма. Нарушил бы хрупкое равновесие этой вселенной. На секунду в кухне повисла тишина, а затем Фрэнк хихикнул, его сдержанный смех перерос в откровенный, громкий хохот. Джерард не выдержал и рассмеялся вслед за ним — тихим, сдавленным смехом, от которого пошатнулись его напряжённые плечи. — Ладно, ладно, заслужил, — Фрэнк, всё ещё ухмыляясь, потряс головой и скрылся в дверях своей спальни. Через мгновение Джерард услышал звук открывающегося шкафа и шелест ткани. Вскоре Фрэнк вернулся, уже в футболке с принтом пиццерии и в растянутых спортивных шортах. — Так-то лучше, — проворчал он, проходя на кухню и открывая холодильник. — Теперь про выпивку. Выбирай — пиво или что-то покрепче, что мой бывший сосед оставил в долг пару лет назад. Гарантий не даю. — Крепкое. Фрэнк достал из холодильника пузатую бутылку без этикетки и поставил на стол уверенными движениями, от которых звякнула посуда. — Вот это — точно работает, — пообещал он, разливая золотистую жидкость по простым стеклянным стаканам. Первую порцию он опрокинул залпом, поморщился и выдохнул: — Да, сосед не подвел, просто могильщик вкусовых рецепторов. Джерард осторожно отпил. Алкоголь обжёг горло, но за ним последовало долгожданное тепло. — Ты говорил, — начал Джерард, вертя стакан в руках, — что стал щёткой, что лучше стирать других. Но щётка — это инструмент. Бездушный. А в тебе... много ярости. Она точно не бездушная. Фрэнк усмехнулся, наливая себе ещё. Его глаза блестели в свете единственной лампочки. — Я и есть инструмент, Джей. Инструмент хаоса. Просто мир решил, что хаос — это плохо, а порядок — хорошо. А я с этим не согласен. Он откинулся на спинку стула, что принёс из спальни, и его взгляд стал отстранённым. — В школе я был тем ещё ублюдком. Я был тем, кто плевал в чужой суп в столовой, когда тот отворачивался, тем, кто мог «случайно» выбить портфель из рук, проходя по коридору, тем, кто ставил подножки на ровном месте и делал вид, что не заметил. Вечные драки, скандалы и перформансы. Все думали — хулиган. И поначалу я сам так думал. Что просто злюсь, что мне скучно, что я — дерьмо. А потом... потом я заметил закономерность. Я видел, как все они строят из себя правильных. И главное — как они в это верят! И как одна моя, блять, подножка моментально эту веру выбивала. Из-под маски добропорядочного пай-мальчика на секунду выглядывало настоящее, звериное лицо — обида, ярость и беспомощность. Вот тогда я и понял: всё это — карточный домик. Не нужно даже хорошего пинка. Достаточно дунуть, и он рассыпется. Он сделал ещё один глоток. — Мой отец пытался быть хорошим. Работал, платил за квартиру, целовал меня в макушку, верил в систему. А система его сломала и выбросила, как мусор. Так зачем ей служить? Лучше быть тем, кто эту систему понемногу разбирает. Щётка? Да. Но щётка железная, которая стирает краску, открывая ржавую действительность. Чтобы все видели, что под ней — гниль. Фрэнк посмотрел на Джерарда прямо. — Я прячусь в этом. — Он широким жестом обвёл грязную кухню. — В отказе от всего, что они считают правильным. В грязи, в хаосе, в ебучем хулиганстве. Это мой способ говорить «пошёл нахуй» всему миру ежедневно. Джерард слушал, заворожённый. Алкоголь размягчил его привычные щиты, и слова текли свободнее. — Это... радикальная форма нонконформизма, — проговорил он. — Отказ не только от норм, но и от самой идеи, что в них может быть ценность. Ты не просто идёшь против системы. Ты отрицаешь саму её архитектуру. Фрэнк хмыкнул в сторону, наливая ещё. — Не умничай. Говори проще. — Ладно, — Джерард смущённо улыбнулся. — Все играют в игру под названием «нормальная жизнь». А ты вышел из-за стола и опрокинул игровое поле. Потому что понял, что правила сфальсифицированы, и выиграть невозможно. — Бинго, — Фрэнк щёлкнул пальцами. — Вот именно. И я не просто вышел. Я плюю на это поле каждый божий день. Знаешь, как это выглядит на практике? Он отпил и отставил стакан. — Когда мне было шестнадцать, школьный психолог сказал моему отцу: «Ваш сын нуждается в структуре и дисциплине». Знаешь, что я сделал? Устроился на эту самую мойку и бросил школу. Не потому, что нужны были деньги. А чтобы он, мой отец, видел: его «структура» привела его к сраной бутылке, а моя «дисциплина» — вот она. В том, чтобы добровольно пачкать руки, вместо того чтобы пытаться их отмыть спиртом, как он. — Это жестоко, — тихо сказал Джерард. — Это честно, — парировал Фрэнк. — Он умер, так и не поняв, почему я выбрал грязь. А я понял. Потому что в грязи нет лжи. Она просто есть, как и я. Он немного помолчал, глядя на свои руки. — Они все хотят, чтобы ты был удобным. Учись, работай, женись, плодись, сдохни. А если ты не вписываешься в этот шаблон — ты либо больной, либо преступник. Мой выбор — быть преступником. Не по букве закона, а по духу. Быть костью в горле у этого благополучного общества. Напоминанием, что не все хотят мыть свои машины самостоятельно. Кто-то должен за них грязь с колёс отскребать. И в этой грязи — больше правды, чем во всём их лощёном блеске. Джерард смотрел на него, и вдруг всё встало на свои места. Фрэнк был аскетом, монахом своего культа, где грязь была священной, а отказ — молитвой. — Значит, твоё хулиганство... это не самоцель. Это аскеза. Ритуал очищения через погружение в грязь. Фрэнк удивлённо поднял брови, затем медленно кивнул. — Да. Чёрт возьми. Возможно, ты единственный, кто это понял. Все видят обычного ублюдка, неряху и рабочего. А ты разглядел... комнатного философа со щёткой. Он поднял свой стакан. — Выпьем за это. За то, чтобы быть гвоздём в ботинке у этого ебучего мира. Он поднял взгляд на Фрэнка, и в его глазах плескалась такая бездонная боль, что Фрэнк невольно выпрямился. — Знаешь, я поступил в Академию Искусств и прошёл на бюджет. Мои работы... они говорили, что в них есть талант. — Он горько усмехнулся. — А потом я забрал документы, за неделю до начала занятий, потому что недостоин. — Почему? — тихо спросил Фрэнк. — Кто тебе сказал, что ты недостоин? Джерард закрыл глаза, и его скулы резко выступили под бледной кожей. Казалось, он собирается с силами, чтобы вытащить наружу что-то гнилое и тяжелое, что годами разъедало его изнутри. — Они, — его голос был беззвучным шёпотом. — Все они… В школе. На улице. Да везде, Фрэнк! Даже... даже моя мать, когда у неё были просветления. Он открыл глаза, и они были пустыми, как озеро в тумане. — «Слишком красивый для мальчишки». Эта фраза... она звучала повсюду. Для мальчишки это не комплимент, Фрэнк. Это клеймо. Они ненавидели меня за это. За мои феминные черты, за мою кожу и волосы, за то, как я двигался. Они называли меня «куколкой, трансвеститом». «Шлюхой Джи». — Он сделал глоток воздуха, будто задыхаясь. — А потом... потом они решили... испортить меня. Джерард не смотрел на Фрэнка, он смотрел сквозь него, в прошлое. — Избиения — это было по будням. А по праздникам... были «коррекции». Они брали ручки и фломастеры, выводили мне на щеках «шрамы». Рисовали «синяки» и говорили: «Вот так тебе идёт. Вот теперь ты похож на мужчину». Один раз... один раз попытались сделать это лезвием. — Он провёл пальцем по едва заметному белому шраму у виска, который обычно скрывали волосы. — Не получилось, только царапнули. Но стало понятно... что моя внешность — это то, что нужно изуродовать, чтобы я стал... нормальным. Чтобы я не выделялся. Не мозолил глаза своим... существованием. Он наконец посмотрел на Фрэнка, и в его взгляде была беззащитная, детская ярость. — И я понял, что не имею права творить что-то своё. Я не мог творить, зная, что сам являюсь объектом, который нужно было исправить. Искусство должно быть чистым. А я... я был испорчен и осквернён. Я пошёл в санитары, потому что это было... логично. Место для отбросов. Для тех, кто соприкасается с телесным стыдом, с немощью и гниением. Я поставил на себе крест, Фрэнк. Фрэнк слушал, не двигаясь. Его лицо стало строгим и неподвижным. Он не перебивал, не делал попыток утешить. Затем подошёл к столу, взял бутылку и молча долил в стакан Джерарда, затем в свой. Поставил бутылку с таким стуком, что всё дрогнуло. — Блять, — тихо, но отчётливо выругался он. — Вот блять. Он сел обратно, его взгляд был прикован к Джерарду. — И ты... ты просто позволил им это сделать. Позволил им убедить себя, что ты — отброс. — В его голосе было нечто похожее на изумление перед масштабом чужой капитуляции. — Я не позволил, — голос Джерарда сорвался. — Я ПОВЕРИЛ ИМ! Понял?! Я посмотрел в зеркало и УВИДЕЛ ТО, ЧТО ОНИ ВИДЕЛИ! Уродливую куклу, которую нужно сломать! И я... я опередил их. Сломал себя первым. Чтобы это больше не могло быть их победой. Это был МОЙ выбор. Мой единственный способ контроля! — Он почти кричал, его тело напряглось, а в глазах стояли непролитые слёзы ярости и стыда. Фрэнк не отвёл взгляда. Он кивнул, один раз, коротко и резко. — Понятно. По-своему — логично. По-идиотски, но логично. — Он отпил из стакана. — Меня пытались сломать, потому что я был грязным, грубым и неудобным. А тебя — потому что ты был слащавым, чистым и хрупким. Они боялись твоей хрупкости, потому что она была чище их. А своё грязное они ненавидели больше всего. Он облокотился на стол, сокращая дистанцию между ними. — Они сказали тебе, что ты недостоин жизни. И ты поверил. Ты стал палачом для самого себя. Добровольно. — Фрэнк покачал головой. — Это... это даже не трусость. Это какая-то изощрённая форма... да я не знаю, блять, даже чего! — А твой путь лучше? — выдохнул Джерард с вызовом. — Быть щёткой? — Да! — отрезал Фрэнк, и его глаза вспыхнули. — Потому что я не верю в их дерьмо! А ты... ты ВЕРИШЬ. Ты веришь в их определение красоты, в их определение уродства. Ты принял их правила и наказал себя по ним. Ты до сих пор в их игре, просто ты перешёл на сторону проигравших! Эти слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие. Джерард замер, словно получил удар. Его защитная скорлупа, годами выстраиваемая из самобичевания и интеллектуальных оправданий, дала трещину. Фрэнк, своим грубым, прямолинейным образом, видел его насквозь. Он всегда думал, что его уход в грязь — это протест. Но Фрэнк был прав, это был совсем не протест, а подчинение. Джерард сидел, ошеломлённый, ощущая, как почва уходит из-под ног. Всё, что он считал своим выбором, своей философией, своей защитой — моментально оказалось ложью. Он не бросил вызов системе — он принял её приговор и сам надел на себя петлю, что ему заботливо подготовили. — Чёрт, — выдохнул он. Его плечи сгорбились, сдаваясь под тяжестью этого откровения. — О, чёрт. Фрэнк наблюдал за ним, и его ярость постепенно сменилась требовательным состраданием. — Да, — согласился он тихо. — Именно. Они поселились у тебя в голове. — И что же мне теперь делать? — его голос был голым и потерянным. — Осознание не стирает прошлое. Не зашивает шрамы. Да оно вообще ничего не делает! — А кто сказал, что нужно стирать прошлое? — Фрэнк откинулся на спинку стула, его взгляд стал пристальным. — Осознание — это доказательство того, что ты выжил. Они пытались тебя испортить, но ты жив. Жив, сидишь тут и пьёшь дерьмовое виски, преющее в моём шкафу пару лет. Это уже победа! Он резко встал, подошёл к окну и отодвинул занавеску. — Ты думаешь, у меня нет своих призраков? — спросил Фрэнк, не оборачиваясь. — Отец, который сломался. Мать, которая сбежала. Голодные вечера в квартире с отключённой водой. Я мог бы стать преступником. Или спиться, возможно даже повеситься. Но я выбрал быть щёткой, не потому, что я слабый, а потому, что это МОЙ выбор и МОЯ сила! Ты должен сделать свой и превратить его в оружие, вот и всё! Джерард смотрел на его спину, на напряжённые плечи под тонкой тканью футболки. И впервые за многие годы он почувствовал нечто похожее на уважение к самому себе. К тому, кто прошёл через ад и всё ещё мог чувствовать боль. Это не было слабостью, это было доказательством жизни. — Я не знаю, как, — признался он шёпотом. Фрэнк обернулся. В его глазах горел странный огонь решимости. — Начни с малого. Перестань верить их сказкам. Ты не кукла. Ты не трансвестит. Ты — парень, который живёт здесь и сейчас. Всё остальное — просто наносное. Грязь можно смыть. А вот их яд в твоей голове... с ним придётся поработать. Он вернулся к столу и снова наполнил стаканы. — Выпьем за это! За предстоящую войну. Джерард взял свой стакан. И посмотрел на Фрэнка, на этого грубого, неуклюжего человека, который одним разговором вскрыл его душу глубже, чем любой психолог. — За войну, — тихо согласился он и сделал глоток. Ожог в горле на этот раз казался очищающим. — Я не знаю, кем быть, если не тем, кем стал, — проговорил он, глядя на дно стакана. — Все эти годы я думал, что принимаю наказание за то, какой я есть. А оказалось, я просто хороший ученик. Усвоил их урок лучше, чем они сами. Фрэнк молча слушал, позволив ему говорить. В его молчании была не просто терпимость, а активное внимание, которое заставляло Джерарда быть честным. — Мои рисунки... — Джерард замялся. — Я до сих пор рисую... Только теперь они все... испорченные. Я начинаю что-то красивое, а потом зачёркиваю, размазываю, добавляю уродливые детали специально. Как будто продолжаю их работу. Довожу до конца то, что они начали. Он поднял на Фрэнка взгляд, полный стыда. — Я всё это время думал, что создаю искусство о правде. А я просто... калечил его. Как они калечили меня. Фрэнк медленно покачал головой. — Нет. Ты выживал. Как умел. — Он отпил из стакана. — Знаешь, что сейчас самое сложное? — Что? — Перестать выживать и начать жить. Это гораздо страшнее. Они сидели в тишине, и виски постепенно делало своё дело, сглаживая острые углы боли. Джерард впервые за вечер осмотрелся по-настоящему. Увидел не просто беспорядок, а следы реальной жизни. Гитарный усилитель в углу, стопку кассет, книгу по квантовой физике на подоконнике. — Ты читаешь Хокинга? — не удержался он. Фрэнк пожал плечами. — Интересно, что он говорит про чёрные дыры. Похоже на то, что творится в голове человека. Всё засасывает, даже свет не вырывается. Джерард снова почувствовал это странное уважение. Фрэнк не был простым парнем. Он был сложным, как его метафоры — грубыми снаружи и неожиданно глубокими внутри. — Знаешь, что мне сейчас нужно? — сказал Фрэнк, прерывая его размышления. — Что? — Выспаться! А тебе тем более. — Он встал и потянулся. — Оставайся на диване, если хочешь. Джерард хотел возражать, но пьяное тело предательски ныло от усталости, а мысль вернуться в свою пустую квартиру вызывала тошноту. — Хорошо, — согласился он. — Спасибо. — Не за что, — Фрэнк махнул рукой и направился в сторону спальни. — Простыни чистые, я хоть это соблюдаю. Спокойной ночи, Джерард. — Спокойной ночи, Фрэнк. Джерард прилёг на диван, накрывшись предложенным одеялом. В квартире по-прежнему пахло табаком, пылью и затхлостью, но теперь ещё и надеждой. Он лежал в темноте и слушал, как задвигается Фрэнк, как скрипнет кровать и как наступает тишина.