Моя личная муза

Со Мун Чжо.

Я сидел за столиком в каком-то дешевом ресторане и вот уже минут десять любовался фотографией лапули. Она успокаивала меня и давала сил. Потому что уже предчувствовал, что они мне понадобятся. Ки Хëк совершенно сорвался и ударился об стену головой, иначе не могу объяснить его резкое предложение встретиться. Поначалу я не хотел приходить сюда, потому что душа не лежала. Да и помимо этого, встречаясь с ним, я портил зародившуюся у нас с Чон У традицию ужинать вместе. Но Ю впервые за последние несколько лет сам, без посторонних лиц в виде какой-нибудь тети Бок Сун, попросил прийти. Сказал, что это важно. Поэтому интерес пересилил неприязнь и нежелание встречаться с ним. А теперь он опаздывал как последняя скотина и отбивал все желание оставаться на месте. Я бы, может, уже бы и ушел, но в ту секунду, когда подумал кинуть его и больше не вестись на такое вообще, услышал знакомый и отчего-то удивленный голос сзади: — Оу… так это и есть тот парень, что тебе нравится? С ним на свидание ходил? Этот, с фотки. Изучающе осмотрев меня, он сел напротив, ожидая ответа, а я лишь усмехнулся раздраженно: — Тебя не учили, что подглядывать в чужие телефоны нехорошо? И даже если так, то что с того? — А как его зовут? — снова подозрительно задумчиво спросил Ю, упустив из вида мои попытки начать конфликт и смыться отсюда скорее. — Юн Чон У. А тебе-то какая разница? — Да так… проверить кое-что нужно. Но это неважно. Я пришел сюда за другим. — Да? И за чем же? Если опять будешь уговаривать меня посмотреть с тобой фильм, я тебя сам выброшу в ближайший мусорный бак как попкорн в кинематографичной обстановке. — Нет. Я не для этого тебя позвал, — резко посерьезнел тот, смотря на меня как-то странно. Так, как никогда не смотрел. Виновато. Слабо. С тоской и давним теплом, что мы утратили. — Обещай, что выслушаешь и не уйдешь, еще раз послав меня на хрен. Я знаю, что тебе будет тяжело это слушать, сложно понять. Но это необходимый этап. Потому что раньше я думал, что ты сам все поймешь. Но теперь осознаю, что можно прождать всю жизнь куда зря. Не хочу больше тратить свое время впустую. Хочу быть честным и с тобой, и с собой, и с другими. Такое длинное вступление уже насторожило меня. Что-то внутри затаилось и сжалось, надеясь не удариться об углы разговора, тема которого на интуитивном уровне уже читалась, но на уровне сознания еще отвергалась в надежде на другое. — Только не надо этих вступлений. Выглядишь как пафосный актеришка из дорамы, что вместо признания в любви в трех словах сочиняет целую поэму. Лучше давай сразу к делу. В любом случае, если я еще здесь, значит, готов слушать. Мне не нужно никаких аргументов для этого, ты знаешь, что я могу услышать, если захочу. А от того, захочу ли я, зависит то, что ты скажешь, поэтому рискни, если сможешь. Не сказав ни одного колкого слова в ответ, он снова кивнул. Просто и молчаливо. Так, как уже слишком долго не поступал. Будто на секунду вернулся во время, когда Ю не предавал меня. Просто был другом. Тем, кому я верил. Не холодным и самоуверенным, а настоящим. Ты правда тогда был хорошим или всегда играл роль? И если ты вправду был хорошим, то почему предал? Эти вопросы не давали мне покоя десять лет. Без передышки. Я смотрел в его лицо и никогда не находил ответа. А сейчас Ки Хëк сидел прямо напротив и смотрел словно не на меня, а на старого друга, о потере которого глубоко сожалеет. Но длился этот взгляд недолго, как и молчание, кажущееся приближением неизбежного, но ненавистно больного. Он заговорил. А я, как и обещал, начал слушать. С вырастающим клинком боли изнутри, который всегда там был и только ждал подходящего момента, чтобы вырваться, но слушал и молчал. — Я множество лет был ветреным идиотом. Шлялся по девочкам, менял одну на другую. Каждая, что любила или не любила, но хотела переспать - неважно, кто, но была моей. Я не заводил серьезных отношений, потому что знал, что не умею любить. Я - эмоциональный инвалид. Я выучил это наизусть. Даже столкнувшись с человеком, которого люблю, я сделал вид, что это просто похоть. Но почему-то держал ее на расстоянии. Просто дружил и держался подальше, словно она не то что не достойна быть подстилкой, а не достойна даже просто быть рядом. Я знал, что не смогу дать ей ничего, кроме боли. Поэтому не хотел, чтобы она привязалась. Думал, что и мои странные чувства пройдут. Не верил, что это любовь, потому что не верил, что я умею чувствовать это. Но только в те секунды, когда я был рядом с ней, я чувствовал себя… счастливым. Настоящим. Да что там, просто живым. И все равно держался поодаль. А сегодня… — он резко остановился, сжимая зубы от чувства сожаления и, кажется, то ли ярости к судьбе, то ли ненависти к себе. А затем снова посмотрел на меня так пронзительно, словно в моих глазах возникало отражение его вины, и выдал надломленно продолжение, от которого даже у меня пошли мурашки по коже. — Сегодня я узнал, что у нее рак поджелудочной железы. Трудно излечимый. И без денег врачи шага не ступят, да и если бы они были, точно спасли бы они ее? Она буквально уже мертвец. Наполовину, но уже. Он усмехнулся горько, будто сам над собой смеялся со злостью. — А я даже ничем помочь ей не могу. Ни любить, ни спасать, ни дружить, ни просто остаться рядом на последние минуты. Потому что я для нее никто. Только друг, не более. Я, тот, кто никогда не дарил никому любовь, потому что думал, что эмоциональный инвалид, сам попадаю в цепи этого чувства. И я даже ничего больше не могу исправить. У меня не осталось ни секунды, чтобы видеть ее. Когда она умрет, меня, может, даже не позовут на похороны, потому что я просто никто. И, знаешь, я себя сейчас ненавижу… за все годы, что потратил на эту бессмыслицу. На погоню за количеством, а не качеством людей. Бежал от одиночества, пока оно становилось все ближе и догоняло. А теперь я остаюсь совсем один… не потому что резко кинул всех, а потому что даже если со мной будут все, что были до, я все равно останусь одиноким. Я не знаю, зачем он говорил это мне. Не знаю, почему мне стало так больно, почему захотелось поддержать того, кого я ненавижу. Но я продолжал слушать, потому что понял, что не смогу уйти после того, что он сказал. Не потому что простил, а потому что я человек. Человек, который тоже любил, которому тоже было больно терять. Человек, который хотел однажды проклясть весь мир и себя. Человек, считавший себя эмоциональным инвалидом, пока не появился тот, кто принял меня таким, какой я есть. — Но именно сегодня я вспомнил свое прошлое и наконец-то понял, какую боль я причинил тебе. Потому что пока сам не теряешь, не чувствуешь так сильно чужую потерю и свою вину за это. Десять лет назад мне казалось, что если твоя девчонка влюбилась в меня до умопомрачения, если она дерется с девушкой, которой я тоже нравлюсь, если живет, дышит мной, выбирает меня, то так и должно быть. Я думал, что только она держит ответственность за происходящее, что это она должна признаться тебе в правде, а я имею право резвиться. Думал, что это не испортит нашу дружбу, что это тебя не сломает, потому что тогда казалось, что любовь слишком мала и абстрактна, чтобы ранить сильнее разлома дружбы. Я мерил всех по себе… мне было забавно, как твоя девушка бегает за мной. Было приятно получать внимание и думать, что хоть я и, может, не достоин уметь любить, но меня любят, и этого более чем достаточно. Но она не хотела разрывать отношения с тобой. По крайней мере, так резко, как вышло, точно не хотела. Она видела, как ты любишь ее, и сама страдала от этого, не зная, кого выбрать из нас двоих. Тогда, в том самом разговоре за несколько дней до измены, что ты увидел, она соврала тебе. Те слова, что она говорила тебе, тот предлог… что ей слишком хорошо с тобой, что ты не должен быть ее единственным… на самом деле я догадываюсь, что эти слова должны были быть адресованы мне. Потому что к тебе она ничего не испытывала, кроме чувства вины. Потому и хотела отдаляться постепенно, чтобы ты привык, чтобы не страдал слишком сильно. Чтобы не сломался. А, получается, что чем больше она врала, тем хуже было. Но она не могла и не хотела меня бросить, потому что я стал для нее самым важным. Зависимый убьет за свою дозу. Он никогда не выбросит ее по собственному желанию, потому что он уже знает, как с ней хорошо. Он так же знает, как она угробляет, что когда-то он умрет от передоза, но если не умер сейчас, значит, все в порядке. Она существовала по этому принципу… жить одним днем, но надеяться на лучшее. В те моменты я уже просил ее быть честной с тобой, но она сказала, что сама разберется и какая мне вообще разница, главное же, что мы вместе. Я только покивал головой, потому что не знал, какие аргументы привести. И в итоге… мы сейчас тут. Спустя десять лет я рассказываю тебе о той боли потери, что однажды ты пережил из-за нас двоих. И вот знаешь… Неделю назад я бы и в жизни тебе бы такого не сказал из-за гордости, но сегодня… сегодня я понял, что тогда на самом деле мы оба сломали тебя. Что я больше виноват в этом, чем можно почувствовать и прожить. Что ты имеешь право ненавидеть меня до конца жизни. Потому что я сам теперь ненавижу судьбу, что забирает у меня человека, ценность которого я успел осознать слишком поздно. Но я достоин этой кары, потому что сам однажды стал палачом для чужих сердец. Поэтому я не буду просить прощения. Я знаю, что не достоин его. Но напоследок… — его глаза давно блестели невыплаканными слезами, но он держался крепко и уверенно, будто теперь считал грехом даже то, что позволяет себе чувствовать. — Я возвращаю тебе брелок. Тот самый, что ты обронил в том туалете и потом не мог найти. А я нашел и не хотел отдавать, потому что знал, что ты слишком зол, чтобы принять потерянное от меня. Получается, украл и девушку, и важную вещь… ëжик. Колючий, но пузико теплое. Ки Хëк положил на стол тот самый брелок. И у меня все потемнело в глазах от переизбытка чувств. — Ты тогда ассоциировал себя с ним. Мол, к врагам колючками, к близким - пузиком. И жаль, что тогда тебе нужно было сделать наоборот… но можешь считать, что если я вернул тебе его, то судьба справедливо наказала меня за тебя. Возмездие существует. И оно сполна дало мне все, пусть и позднее, чем нужно было. Лучше бы меня сбила машина еще тогда… может, и было бы правильнее. Он говорил страшные слова, но я уже не слышал, потому что внутри все трещало по швам, когда я смотрел на этот брелок и прокручивал в голове сказанное. Когда тот замолчал, я ничего не смог выдавить сначала, кроме: — Она соврала мне? Ки Хëк замер, смотря на эту реакцию и не зная, что ответить. Тогда я повторил, отчеканивая каждое слово громче: — Она. Соврала. Мне?! — Да… она соврала тебе, — ответил тот коротко, в очередной раз сглатывая. Мое сердце билось в груди еще несколько тошнотворных секунд. А потом мне сорвало крышу. Я схватил этот чертов брелок и со всей силы ударил об пол. Тот потрескался, сломавшись и издав противный скрип, а Ю вздрогнул от неожиданности. — Эта гребаная тварь заставила чувствовать меня неправильным больше десяти лет! А на деле она никогда не чувствовала ничего такого ко мне! Она просто боялась сказать правду! Гребаная сука! А я страдал, как тупой придурок! — заорал я так, что на меня начали обращать внимание посетители, а охранники с подозрением переглянулись друг с другом. Но мне стало плевать на других в этот момент. Потому что, узнав правду, я словно сошел с ума. Потому что все мои страдания были бессмысленными, если все, что между нами происходило, являлось ложью. Я жил со словами, адресованными другому человеку, и считал, что виноват в них, что должен быть другим, что я неправильный. А по итогам это даже не являлось правдой. Все было ложью. Ложью, которую я принял за реальность. Потому что так я мог винить себя хотя бы в чем-то. А теперь мне хотелось только ненавидеть. Даже уже не так Ки Хëка, как ее. Потому что это она соврала. Она предала. Она меня бросила и не смогла даже осмелиться произнести правду вслух. Будто было бы лучше жить во лжи и расставаться постепенно. Словно это самый здоровый выход. Но в каком месте он, твою мать, был хорошим, если я сейчас чувствую себя убитым? Меня словно не стало. В одну секунду несносная ярость сменилась безразличием. Не таким, которое принимает произошедшее или позволяет прийти в себя, а больным. — Своей ложью она сделала из меня вруна. Я столько лет врал самому себе. Столько лет винил себя, думая, что я просто неправильно любил, должен был быть тактичнее, не давить, быть лучше. Не душить ее. Но на деле если кто из нас и душил другого, то только она… а я ненавидел кого угодно, кроме нее. Тебя, думая, что из-за тебя все беды, что ты увел ее, что украл у меня любовь. Себя, считая, что я мог бы измениться. Если бы я был другим, все было бы иначе. Я думал так. Я жил этой мыслью десять лет. А сейчас я узнаю, что правда лишь в том, что она тонула в другом человеке и отчаянно стремилась удалить меня из своей жизни, отрезая по кусочку души. Раньше я думал, что тот резкий фрагмент - самое худшее, что мог увидеть. А теперь понимаю, что, может, и к лучшему, что все случилось так внезапно. Это сломало меня, но не убило. Однако не думаю, что, соври она мне еще раз десять, и я бы не сошел с ума, ища причины в себе… может, ты и был участником этого, и был тоже виноват, но кому и гореть в аду, так это ей. Потому что я понял бы все: и ее одержимость, и ее запутанность, и твою эмоциональную инвалидность, твое непонимание. Но ложь ради того, чтобы отдалиться и сделать меньше боли - это самое гадкое, грязное и нелогичное из всего, что я видел. Потому что если признание в невзаимности чувств ломает, то такое меняет изнутри. Это не просто опыт на будущее. Это как печать, что я сам стал лгуном, веря вранью. Выслушав меня впервые за всю жизнь так внимательно, как никогда не слушал, Ки Хëк выдохнул, сосредоточенно смотря мне в глаза. И я увидел в нем теперь помимо бесконечной пустоты и тоски новое. Сочувствие и желание поддержать. Понимание. Эмпатия. Может, боль и правда учит людей пересматривать свое отношение к миру, себе и другим? Но в любом случае, когда тишина повисла, он не выдержал. Не смог промолчать. И это поразило меня, потому что я не ожидал такого от него. — Не вини ее слишком сильно, не желай ей гореть в аду. Потому что мы с ней оба два эмоциональных инвалида. Сломанные люди не могут сделать кого-то счастливым. И даже то, что они совершают «из лучших побуждений» в их мыслях, может оказаться хуже правды. Гораздо хуже. Она… плоха лишь в том, что не умеет любить по-настоящему и не умеет думать о себе. Меня она не любила. Она просто хотела быть единственной и самой лучшей. Если бы я был для нее всем, то и она бы стала для меня кем-то важным. Она думала именно так. Потому что она просто слишком травмированный человек, который ищет доказательство своей достойности быть заметным и ценным в условиях. Если жертвовать, то когда-то другой тоже что-то сделает в ответ. Если соврать другому и медленно отдаляться, то он не возненавидит себя, а только поймет про себя, что она ужасная истеричка. Она хотела изначально, чтобы ты возненавидел ее. Потому что слишком винила себя за то, что ты не можешь быть человеком, которого она полюбит. Знание, что ты просто так с ней, заставляло чувствовать внутреннее отторжение. Потому что если я упорно верил, что не умею любить, то она верила, что не достойна быть любимой просто так. А сломленные люди, не нашедшие приюта в этом мире, не поменявшие свои установки и даже попросту не додумавшиеся сходить к психологу, а то и к психотерапевту, хотя бы сделать шаг к исцелению, найти свой шанс и дать его себе, не могут совершить ничего хорошего для других. Они могут только ранить остальных. Их восприятие слишком искажено, чтобы быть честными. Их любовь - это зависимость, замаскированная под великий альтруизм. Неосознанная манипуляция. А когда человек живет в мире, где манипулирует своим же сознанием, то он уже не может всегда быть в здоровых отношениях с другими. Внешнее переносится на внутреннее, внутреннее - на внешнее. Это слишком бесконечный круговорот… но ты не держишь за него ответственность и имеешь право ненавидеть. Просто я хочу, чтобы ты помнил, что виноваты были мы оба. И лучше желай, чтобы мы оба горели в котле. Или прости, если сможешь, хотя я знаю, что мы этого не стоим. Но неважно, что ты выберешь. В любом случае, ты свободен. Я больше не буду просить тебя смотреть со мной фильмы или что-то восстанавливать. Мы будем видеться редко, только по поручениям Бок Сун. Затем я наконец слезу с ее шеи и налажу положение в своей жизни. Ты сможешь дышать полной грудью. Но суть только в том, что я желаю тебе счастья. И хочу сказать, что никогда тебя ни в чем не винил. Те мои колкие слова являлись только защитой, потому что я не хотел верить, что проблема была не в тебе. Теперь я осознал многое… и я уже не тот человек, которым был несколько дней назад. Поэтому я просто благодарен тебе, что ты пришел и выслушал меня несмотря на все, что я тебе сделал. Будь счастлив. И никогда больше не сомневайся в своей любви, потому что кто из нас троих и умел любить все это время по-настоящему, так это ты. Теперь у тебя есть достойный ценитель. Я надеюсь, что у вас все будет хорошо. В любом случае, как бы там ни вышло дальше, уверен, что вместе вы справитесь. Будь счастлив, братан. Говорю тебе это не как козел и враг, а как бывший друг. Потому что в этом и есть настоящий смысл жизни… — Ки Хëк улыбнулся как-то печально, все еще смотря на меня, а затем встал из-за столика, — но что-то я слишком разговорился. Наверное, мне пора. Еще раз спасибо. За все. В этот момент все комки в горле пропадают. На душе становится так легко, как будто всю мою боль куда-то вытянули, все раны залатали. И тогда я отвечаю ему уже не злостью и колкостью, как привык, а иначе. Не как друг, но уже и не как враг. — И тебе спасибо. За правду и за то, что сделал меня чуть свободнее. Взамен скажу тебе одну важную вещь… неважно, прощу я тебя или нет. Неважно, будем ли мы еще видеться, восстановим ли дружбу. Прости себя сам. Потому что ты умеешь любить, и заботился, как умел. Ты не можешь предвидеть всего, да и все мы в чем-то травмированы. Но не нужно искать внешнего судью для себя. Сначала успокой внутреннего, потому что важнее всего - быть милосердным к себе. Все люди ошибаются. Кто-нибудь меньше, кто-то больше и ужаснее. Но ты сделал выводы и нашел ошибки. А значит, больше не наступишь на те же грабли. Отпусти себя и тоже будь счастлив. Я не хочу твоих страданий. И ее - тоже. Я могу ненавидеть, но мести не желаю. Пусть все идет так, как идет. Не живи с этим грузом. Ты сегодня освободил меня от цепей лжи длиной в десять лет. Можешь считать, что искупился. Удачи. А еще сил, потому что я понимаю, что с девушкой, которую ты любишь, будет тяжело прощаться. Однако уверен, что на похороны тебя точно позовут. Потому что справедливость в мире есть. И твоя любовь не останется бессмысленной и бесследной. В ответ на мои слова парень лишь кивнул. Отвернулся. Мельком успел заметить, как по его щеке прокатилась первая слеза. Кажется, он наконец-то отпустил себя. А затем ушел, оставив меня в этом ресторане уже не сломленным, не яростным и даже не печальным. Любящим и любимым. Верящим, что все было не зря и мое счастье я заслужил. С этой мыслью я незамедлительно написал Чон У, можно ли прийти. Да, уже вечер. Да, уже почти спать пора. Но он ответил мне положительным ответом. Потому что так и должно быть, и пока мы вместе, все хорошо.