Голодные игры: Блуждающие топи

Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, корни выскакивали из-под ног, как ловушки. Я неслась, не разбирая направления. Мир сузился до одного ритма: вдох – шаг – выдох – еще шаг. За спиной раздались голоса. – Стой! – рявкнул Волхов. Лишайник дал о себе знать – он шел неровно, но быстро, иногда срываясь на короткий бег, но не отставал; Волхов был слишком упрям, чтобы просто сдаться. Марина бежала легче и быстрее. Краем уха я слышала ее шаги и сбивчивое дыхание совсем близко. Бегала я всегда неплохо: среди девчонок на короткие дистанции всегда приходила первой. Но марафон – совсем другое дело!  Когда я уже начала выдыхаться, ландшафт изменился. Земля под ногами вдруг стала другой – тверже, неровной, будто приподнятой. Я не сразу поняла, что это значит. И только через несколько шагов меня ударило узнавание. Вчера я уже проходила здесь! Передо мной возвышалась огромная корневая система двух поваленных деревьев. Они были старые, с толстыми, темными стволами, которые теперь лежали на боку. Корни поднялись над землей, изогнутые и перекрученные, образуя причудливый, неровный настил. Поверхность корней была покрыта влажным мхом, скользким и мягким, словно губка, под которой скрывались щели и гнилые участки. Это было похоже на плато, но не в привычном смысле. Местами корни деревьев срослись в плотную массу, способную выдержать вес человека. А местами между ними зияли пустоты – темные провалы, скрытые мхом и опавшими листьями, куда легко можно было свалиться, если сделать неверный шаг. Под ними не было земли, только зияющая пустота. Интересно, это творчество распорядителей?  Я выскочила на корневую плиту и осторожно двинулась вдоль нее, почти по краю, ставя ноги точно на плотные узлы корней, не сбиваясь, не оглядываясь. Сердце колотилось так, что заглушало мысли. Я не думала о погоне, о плане, о последствиях. Только о том, чтобы не оступиться. – Там! – крикнула Марина. Я слышала, как они выбежали следом. Корни заскрипели под их весом, но Волхов, судя по звуку, шел осторожнее. Я чувствовала это даже без взгляда – его шаги были тяжелыми, но выверенными, с паузами. Лишайник жег ему руку, но он старался не отставать, будто боль только подначивала его. Марина шла быстрее, даже слишком быстро. Я резко свернула в сторону, туда, где корни образовывали узкий, надежный проход. Сделала прыжок, приземлилась, удержалась. И в тот же миг услышала звук, от которого внутри все оборвалось. Глухой хруст. Я обернулась. Марина наступила не туда. Мох под ее ногой просел, и в следующую секунду корневая плита надломилась. Корни разошлись, земля посыпалась вниз, обнажая темную пустоту под настилом. Она резко вскрикнула. Я увидела, как ее нога срывается, как тело теряет равновесие, как рука судорожно хватается за воздух. Она успела воткнуть нож в переплет корней, со всей силы, как крюк. Марина повисла на одной руке, вытянувшись над пропастью. Ноги беспомощно болтались над темной пустотой. Наши взгляды встретились. Ее глаза были огромные, без злости – только чистый, животный страх и мольба, которая не успела стать словом.  Я видела, как нож дрожит, как рука Марины срывается миллиметр за миллиметром, как кора крошится, не выдерживая веса. Она попыталась подтянуться, но силы не хватило.  Не контролируя, что делаю, я бросилась вперед, протягивая руку, но не успела. Последний раз хватая воздух, Марина ушла вниз. Падение было быстрым. Только глухой удар снизу.  Волхов добрался до края и замер. Он смотрел вниз, тяжело дыша, лицо перекосилось от боли и понимания. Несколько секунд мы стояли так, по разные стороны корневой плиты, связанные этим местом и этим падением.  Волхов закричал от боли и отчаяния. Крик этот напоминал страдальческий вой одинокого волка. Я никогда не слышала, чтобы люди так кричали. Что-то больно укололо сердце. Волхов рванул было вперед, но корни продолжили осыпаться, и я поняла: если он сделает еще шаг, там внизу их станет двое. Волхов тоже это понял.  Ему вторил выстрел пушки.  «Я не толкала ее. Не тянула. Не заманивала», – повторяла я про себя, и от этого внутри стало пусто и холодно. Нож торчал из сплетения, как последняя точка контакта Марины с жизнью. Вина была написана на моем лице, и если бы Волхов поднял глаза, он бы увидел, насколько мне жаль.  Я кинула последний взгляд на парня, медленно вытащила нож, спустилась с плато и побежала прочь, не оглядываясь. Волхов вряд ли стал бы меня преследовать. Я бежала и не слышала ничего, кроме собственного дыхания и одного единственного слова, которое билось в голове: Я привела ее сюда. Бежала, потому что «остановиться» – значило остаться там, на краю корневого плато, рядом с этим звуком, с этим криком, который теперь навсегда застрял у меня под кожей. Лес сменился почти незаметно. Корни стали ниже, земля плотнее, воздух суше. Но я не сразу это поняла. Мысли запаздывали. Тело двигалось по инерции, а голова будто осталась там, наверху, у провала. Когда я наконец споткнулась и рухнула на колени, ударившись ладонями о жесткую хвою, мир догнал меня разом. Меня затрясло. Я сидела, согнувшись, прижимая нож к груди, будто он мог вырваться и исчезнуть, как исчезла Марина.  Я зажмурилась до боли, уткнулась лбом в колени. Перед глазами снова всплыли ее глаза – не злые, не яростные, не враждебные. Испуганные. Такие человеческие, что от этого становилось хуже всего. Игры не убивали сразу. Они ломали и заставляли жить дальше с этим. Я смотрела на нож в крепко сжатых руках, и он казался таким тяжелым, чужим. Еще теплым. Будто я чувствую ее ладонь – напряженную, скользкую от пота, в ту последнюю отчаянную попытку удержаться. Я резко сунула нож за пояс и схватилась за волосы. Мне хотелось выть, сердце разрывалось от несправедливости ситуации, где все мы оказались.  – Я не специально… – вырвалось вслух, хрипло. Но лес, конечно, не ответил. Марина была врагом – я знала это. Она бы не пощадила меня, но это знание не приносило облегчения. Внутри не было торжества, только глухая тяжесть. Я не чувствовала себя победителем в этой схватке, я чувствовала себя выжившей ценой чужой жизни. Я жива, а она отправится домой в простом деревянном ящике… В голове вдруг всплыло воспоминание – странно неуместное, почти издевательское. Из Дистрикта нас не выпускали в настоящий лес. Я даже не знаю, существовал ли он где-то за пределами Московской области или все, что было, вырубили для восстановления страны после Схлопывания.  Но так или иначе, для таких, как жители столицы, существовали парки. Огороженные, аккуратные, с проложенными дорожками и табличками «по газонам не ходить». Я вспомнила, как в детстве бегала по этим гравийным дорожкам, считая себя ужасно смелой. Как спрыгивала с низких бордюров, балансировала на декоративных бревнах, вкопанных для красоты. Мне тогда казалось, что это приключение, почти дикая природа. Мама всегда говорила: – Не беги так! Упадешь, – а я закатывала глаза. Конечно, не упаду. Там все безопасно, я никогда не видела, как под ногами раскрывается пустота. Никогда не встречалась с настоящей угрозой в моем спокойном, безобидном мире. Никогда не слышала такого крика.  От этой мысли меня передернуло. Я больше не была той девочкой. И мир больше не был прежним. Я заставила себя медленно подняться. Ноги дрожали, но держали. Я проверила лук, стрелы – все было на месте. Как будто мир продолжал существовать, не заметив, что кого-то в нем больше нет.  Земля стала плотнее, сухая хвоя пружинила под подошвами, как старая подстилка. Запах изменился тоже: в нем стало больше смолы и холодного, почти чистого воздуха. Если до этого болота, будто совсем пропали, то теперь они попадались, но реже, чем в первый день. Узкие, вытянутые, как старые раны, затянутые ряской. Я обходила их по широкой дуге, не подходя близко. Урок был усвоен на пять с плюсом! 

***

До моего встревоженно напряженного слуха донесся слабый хруст ветки где-то слева.  Я замерла раньше, чем успела подумать. Плечи напряглись, пальцы сами нашли тетиву. Я медленно развернулась, стараясь дышать ровно. Между сосен, почти бесшумно, показалась фигура. Низко пригнувшись, осторожно, будто боялась спугнуть.  Леся. Она остановилась в нескольких шагах. Не делала резких движений, просто смотрела на меня своими пронзительными голубыми глазами. Она выглядела измотанной, но собранной. Ее светлые волосы были туго заплетены, а на щеке красовалась свежая царапина. Несколько секунд мы молчали. А потом она резко выдохнула и улыбнулась так, словно боялась, что сделай она это раньше – я бы исчезла. – Ты жива, – сказала она тихо.  Я опустила лук не сразу, пальцы слушались с задержкой. – Леся… – голос вышел чужим, хриплым. – Ты одна? Она покачала головой и сделала короткий, условный жест рукой. Из-за деревьев почти сразу вышли остальные.  Мирослав появился первым. В правой руке он держал топор – прочный, с короткой рукоятью, уже испачканный в земле. На его плече висел рюкзак из плотной ткани. Увидев меня, его уставшее лицо озарилось улыбкой – широкой, искренней, от которой у меня что-то екнуло внутри.  – Алиса! – вырвалось у него, и он сделал шаг вперед, бросив осторожный взгляд по сторонам. Но осторожность тут же растворилась в облегчении. Он не стал медлить – закрыл расстояние в два шага и обнял меня неловко, но крепко, одной рукой все еще сжимая топор за моей спиной. – Мы уже думали, – выдохнул он мне в плечо, и его голос слегка дрогнул. – Уже думали самое плохое. – Я в порядке, – сдерживая слезы, выдавила я и еще крепче обхватила его сильную спину, будто он мог раствориться, снова оставляя меня одну. – Вы… вы нашли. – Мы боялись совсем разминуться, – Леся тихо подошла к нам и и легко коснулась предплечья Мирослава.   Он отстранился, но его взгляд все еще сиял. Чуть позади стоял Люций. Напряженный, собранный, как всегда. На его поясе висел короткий, широкий меч в простых ножнах. Его куртка – такая же, как у меня – была расстегнута, лицо Люция осунулось за эти сутки, но взгляд оставался острым. Он кивнул мне, коротко и деловито, но уголок его рта дрогнул. Теперь уже Леся заключила меня в объятия. Я сначала дернулась, а потом вцепилась в ее куртку, в ткань, в тепло, и меня накрыло. Я стояла, уткнувшись ей в плечо, и чувствовала, как дрожь наконец догоняет меня, будто все, что я держала в себе, вдруг поняло, что больше нет необходимости и можно выйти наружу.  – Тише, – пробормотала Леся. – Ты не одна. Все. Мы здесь. Мирослав осторожно, почти невесомо поправил сползший с моего плеча ремень колчана. Его пальцы, грубые и сильные, были так заботливы и аккуратны. – Хочешь пить? – спросил он тихо. Я слабо кивнула, не отрываясь от плеча Леси. Мирослав тут же снял с плеча рюкзак, одним движением открыл его и достал небольшую, тщательно закупоренную флягу. Я приняла ее дрожащими руками. Вода была прохладной и чистой на вкус. Это было простое действие, но от него в горле встал ком. Люций остался на страже, его рука лежала на рукояти меча, но он отвернулся, давая нам эту минуту. Его спина, прямая и непробиваемая, была лучшим обещанием безопасности. Я отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони. – Пора. Надо найти ночлег до темноты, – тихо сказал Люций, наконец обернувшись. Его взгляд скользнул в ту сторону, откуда я пришла. – Там чисто? – Только не туда, – я нервно вскинула руку, тыча пальцем в направление, откуда пришла. Наверное, на моем лице сейчас отразился весь ужас, пережитый сегодня.  Леся понимающе кивнула.  – Мы пришли с северо-запада, там болота и Рог Изобилия, ты была еще западнее…  – Там опасно? – перебил Люций.  – Зачем так сразу? Ей же тяжело, – Леся прильнула к моей руке.  – Я уже достаточно пришла в себя, не переживай. Там озеро, – ответила я, избегая их взглядов. – С навками. Одна чуть меня не утащила. А еще одно… в нем опасности я не увидела, – о паре из Четвертого я не сказала ни слова. – Просто пойдемте вперед. Никто не возразил, и мы двинулись в путь. На этот раз вместе.  «Вместе». Как же это слово грело душу!  Вдруг я поняла, что впервые за долгое время не чувствую, будто земля под ногами может в любой миг исчезнуть или превратиться в ловушку. Мирослав шел чуть впереди, прощупывая путь, его топор был наготове. Люций замыкал, его взгляд постоянно скользил по заднему периметру. Леся шла рядом со мной,  и ее плечо иногда касалось моего, коротко и ободряюще. Лес вокруг оставался тем же – холодным, равнодушным, опасным. Но теперь между мной и этой бездной стояли союзники. И этого простого факта оказалось достаточно, чтобы внутри, под слоем усталости и тяжести, что-то маленькое и почти забытое снова начало дышать.