шах. пат.

Воздух в турнирном зале «Корея Хаус» пахнет деревом, кофе и чужим волнением. Ким Хонджун впитывает этот запах полной грудью, как будто хочет запомнить каждую молекулу. Ему семнадцать, и он только что вошёл в зал, где через три часа начнётся его первый взрослый чемпионат Азии. Не юношеский. Не отборочный. Настоящий. С гроссмейстерами, с международными судьями, с теми самыми людьми, чьи партии он пересматривал по ночам, закутавшись в одеяло, чтобы мама не видела свет в комнате. — Хонджун, не бегай, — тренер Чхве идёт сзади, грузный, уставший от многолетней возни с юными дарованиями. — Успеешь ещё насмотреться. Но Хонджун не слышит. Он уже нырнул в этот зал, как в океан. Ряды столов с шахматными досками уходят в бесконечность, над каждым столом висят таблички с фамилиями, и Хонджун выхватывает глазами знакомые имена — те, что видел в протоколах крупных турниров, те, чьи партии разбирал на занятиях. — О, это Чон Джинхо, он в прошлом году выиграл открытый чемпионат Тэгу! — Хонджун дёргает тренера за рукав. — А вон там, смотри, смотри — это же Ли Чанхо, его партию с вьетнамцем я помню наизусть! — Помнишь наизусть, а сам зевнул ферзя в аналогичной позиции месяц назад, — ворчит тренер, но в его голосе проскальзывает тепло. Он знает: этот мальчишка живёт шахматами. Дышит ими. Иногда Чхве кажется, что у Хонджуна вместо крови текут дебютные варианты. Хонджун пропускает замечание мимо ушей. Он крутит головой, как совёнок, пытаясь впитать всё сразу: свет люстр, отражающийся в полировке столов, тихий стук фигур, которые кто-то уже расставляет для тренировки, шелест бланков для записи партий. Здесь пахнет взрослостью. Здесь пахнет победой. — Тренер, а я правда могу выиграть? — вырывается у него без спросу. — Хотя бы одну партию? — Можешь, — Чхве кладёт тяжёлую ладонь ему на плечо. — Если перестанешь дёргаться и сядешь готовиться. Но Хонджун уже не слушает. Потому что его взгляд цепляется за что-то… нет, за кого-то. В дальнем углу зала, у окна, выходящего в парк, сидит человек. Один. За доской, на которой уже закончилась партия — фигуры стоят хаотично, кто-то даже не удосужился их убрать. Но человек не смотрит на доску. Он смотрит в окно. На зимние голые ветки, на серое небо, на всё сразу и ни на что конкретно. Хонджун забывает, как дышать. Потому что этот человек — самое красивое, что он видел в своей жизни. Ему, наверное, лет восемнадцать. Может, чуть больше. Он сидит абсолютно прямо, спина — струна, плечи расправлены, как будто он не в турнирном зале, а на приёме в посольстве. Тёмно-синий пиджак сидит на нём идеально — ни складочки, ни пылинки. Руки сложены на столе, и Хонджун замечает: пальцы длинные, тонкие, красивые. Такими пальцами можно только на рояле играть. Или в шахматы. Или разбивать сердца. Но самое страшное — его лицо. Спокойное. Неподвижное. Как у статуи. Тёмные волосы уложены с такой тщательностью, что кажется, каждый волосок лежит отдельно. Брови чуть нахмурены, но не от напряжения — от задумчивости. Губы сжаты в ровную линию. И глаза. Глаза смотрят в окно, но внутри них — ничего. Пустота. Лёд. Хонджун стоит посреди зала, открыв рот, и чувствует, как сердце сначала замирает, а потом начинает колотиться где-то в горле. — Хонджун? — тренер Чхве оборачивается, заметив, что подопечный исчез из поля зрения. — Ты чего застыл? — Кто… — у Хонджуна пересыхает во рту. Он сглатывает. — Тренер, кто это? Чхве прослеживает его взгляд и тяжело вздыхает. Так вздыхают люди, которым приходится сообщать плохие новости. — А, это. Пак Сонхва. — Пак Сонхва, — повторяет Хонджун, пробуя имя на вкус. Оно кажется холодным, как мороженое. И сладким. Одновременно. — Твой основной соперник, — Чхве трет переносицу. — В твоей возрастной категории. Ну, формально он уже перерос юниоров, но на этом турнире ещё участвует. Последний год. Хонджун смотрит на неподвижную фигуру у окна. — Он… какой он? — Сложный, — тренер подбирает слова осторожно, как сапёр мины. — Очень сложный. Ему восемнадцать, а он уже гроссмейстер. Понимаешь? В восемнадцать лет. Международный гроссмейстер. Хонджун не понимает. То есть, понимает умом, но не может осознать. Восемнадцать. Гроссмейстер. Это же… это же легенда. Это про таких книги пишут. — Говорят, у него нет эмоций, — продолжает Чхве. — Вообще. За доской — просто машина. Ни одного лишнего движения, ни одного быстрого вздоха. С ним играть… тяжело. Потому что он не даёт тебе ничего. Ни надежды, ни страха, ни злости. Пустота. Хонджун смотрит на Пак Сонхва и пытается представить: как это — быть пустым? Как это — не чувствовать, когда фигура идёт под удар, когда сердце замирает на секунду перед решающим ходом, когда внутри всё поёт от красивой комбинации? Он не может представить. — Он… выигрывает? Всегда? — голос Хонджуна звучит хрипло. — Всегда, — Чхве не пытается смягчить удар. — Уже два года. Ни одного поражения в официальных турнирах. Три ничьи, остальное — победы. Три ничьи. За два года. У Хонджуна внутри что-то переворачивается. И в этот момент Пак Сонхва, словно почувствовав чужой взгляд, медленно поворачивает голову. Их глаза встречаются. Расстояние между ними — метров двадцать. Через весь зал. Через десятки столов, через чужие разговоры и тихий стук фигур. Но Хонджун чувствует этот взгляд, как пощёчину. Сонхва смотрит на него. Просто смотрит. В его глазах — ничего. Ни удивления, ни интереса, ни раздражения. Вообще ничего. Как будто Хонджун — часть интерьера. Как будто он — пустое место. Как будто он не стоит того, чтобы тратить на него эмоции. Сонхва смотрит секунду. Две. Три. Потом так же медленно отворачивается обратно к окну. Всё. Хонджун стоит, и ему кажется, что из него вынули позвоночник. Ноги ватные. В ушах шумит. Он смотрит на профиль Пак Сонхва — идеальный, холодный, чужой — и чувствует, как внутри закипает что-то тёмное и жаркое. — Хонджун, пойдём, — тренер тянет его за локоть. — Нам нужно зарегистрироваться. Хонджун не двигается. Он смотрит на этот идеальный пиджак. На эти идеально уложенные волосы. На эту идеальную спину. На эту пустоту. — Я обыграю его. Тренер замирает. — Что? — Я обыграю его, — повторяет Хонджун, и его голос дрожит — от злости? от страха? от чего-то, чему он сам не знает названия? — Ты слышишь, тренер? Я разрушу его спокойствие. Я заставлю его чувствовать. Я докажу, что он не машина. Чхве смотрит на своего ученика. На этого мальчишку, который полчаса назад бегал по залу как угорелый, тараторил без остановки и светился от счастья. Сейчас его глаза горят. Нехорошо так горят. Опасно. — Хонджун… — Я обыграю его, — Хонджун сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Клянусь. Я заставлю его посмотреть на меня. По-настоящему. Не как на пустое место. Он отворачивается и идёт к регистрации, чеканя шаг. А Пак Сонхва всё так же сидит у окна и смотрит на зимние ветки. Он не оборачивается. Он не знает, что только что в его жизни появился человек, который не согласен быть пустым местом. Он не знает, что через три часа они сядут за соседние столики. Он не знает, что эта случайная встреча в турнирном зале станет началом чего-то, что перевернёт всё. Он просто сидит и смотрит в окно. А потом проходит время. Ночь после того дня Хонджун не спит. Он лежит на кровати в гостиничном номере, уставившись в потолок, и в голове у него крутится одно и то же лицо. Тёмные волосы. Идеальный пиджак. Пустые глаза. — Ты чего не спишь? — с соседней кровати доносится сонный голос тренера Чхве. — Завтра вставать в семь. — Не могу. — Переживаешь? — Нет. Да. Не знаю. Чхве вздыхает и садится на кровати. В темноте его фигура кажется большой и уставшей. — Хонджун. Послушай старого дурака. Ты хороший шахматист. Очень хороший. Но этот парень… он другой. Если ты выйдешь на партию с мыслью «я должен его уничтожить», ты проиграешь. Ещё до первого хода. Хонджун молчит. — Ты слышишь меня? — Слышу. — И? — И ничего. Тренер, я знаю, что он сильнее. Я знаю, что у меня мало шансов. Но я не могу просто… не могу сделать вид, что его не существует. Ты видел его? Он смотрел сквозь меня. Как будто я пустота. Чхве молчит долго. Потом говорит тихо: — Может быть, он просто не умеет иначе. — Тогда я научу. Хонджун закрывает глаза. Но перед ними всё равно стоит тот холодный профиль у окна. Утром он просыпается разбитым. Голова тяжёлая, веки налиты свинцом, но внутри — странная пустота. Та самая, про которую говорят спортсмены перед большим стартом. Когда волнения так много, что оно перестаёт чувствоваться. Он завтракает через силу. Тренер молча наливает ему кофе. — Твоя партия через два часа. Соперник — Пак Сонхва. Стол номер семь. Хонджун кивает. Он идёт в зал за час до начала. Просто чтобы привыкнуть. Просто чтобы посидеть, посмотреть на свой будущий стол, подышать этим воздухом. Стол номер семь стоит у окна. Хонджун садится на стул, который через час займёт он сам, и смотрит на доску. Пустые клетки. Дерево тёплое, чуть потёртое по краям — здесь играли сотни партий до него. — Не садись на моё место. Голос раздаётся откуда-то сбоку. Тихий. Ровный. Без эмоций. Хонджун дёргается и поднимает голову. Пак Сонхва стоит рядом. Сегодня на нём чёрный свитер с высоким горлом, и это почему-то делает его ещё более чужим. Ещё более далёким. Волосы снова уложены идеально, под глазами ни тени усталости — как будто он вообще не человек, как будто ему не нужен сон. — Я не сажусь, — Хонджун встаёт, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я просто смотрел. Сонхва смотрит на него тем же взглядом, что вчера. Пустым. Сканирующим. — Ты Ким Хонджун. Это не вопрос. Это констатация факта. — Откуда ты… — Я видел сетку. Ты мой первый соперник. Хонджун сглатывает. Сонхва всё так же смотрит на него, и в этом взгляде нет ничего. Ни интереса, ни пренебрежения, ни даже обычного человеческого любопытства. Просто — «ты в списке, я тебя заметил, информация зафиксирована». — Я обыграю тебя, — вылетает у Хонджуна раньше, чем он успевает подумать. Сонхва не моргает. — Нет. — Почему ты так уверен? — Потому что я считаю. А ты чувствуешь. Шахматы не про чувства. Он разворачивается и уходит. Ровная спина, чёткий шаг, никаких лишних движений. Хонджун смотрит ему вслед и чувствует, как внутри всё горит. Час спустя они сидят друг напротив друга. Зал заполнен людьми, но Хонджуну кажется, что они вдвоём. Только он, Сонхва и шестьдесят четыре клетки между ними. Пак сидит неподвижно, как статуя. Руки сложены на столе, взгляд устремлён на доску. Он даже не смотрит на Хонджуна — и это бесит сильнее всего. Судья объявляет начало. Хонджун тянется к пешке, делает ход. Рука дрожит — он замечает это и злится на себя. Сонхва отвечает мгновенно. Королевский гамбит. Агрессивно. С вызовом. Хонджун поднимает глаза — Сонхва по-прежнему смотрит в доску. — Ты специально? — вырывается у Хонджуна шёпотом. — Что? — Играешь агрессивно. Думаешь, я испугаюсь? Сонхва молчит секунду. Потом поднимает глаза. — Я играю так, как считаю нужным. Ты здесь не для того, чтобы анализировать мои мотивы. Ты здесь для того, чтобы сделать ход. Хонджун сжимает зубы и делает ход. Дальше партия превращается в пытку. Сонхва играет идеально. Холодно. Каждый его ход — выверен, точен, безжалостен. Он не даёт Хонджуну ни одного шанса, ни одной лазейки. Каждая атака разбивается о его защиту, каждый рискованный ход оказывается просчитан заранее. Хонджун потеет. Он чувствует, как рубашка прилипает к спине, как дрожат пальцы, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрит на Сонхва — тот абсолютно спокоен. Дышит ровно. Ни капли пота на лбу. Ни одного быстрого движения. Машина. — Ты спешишь, — вдруг говорит Сонхва, не поднимая глаз. — Торопишься атаковать. Боишься, что я придавлю тебя позиционно, и пытаешься создать хаос. Это ошибка. Хонджун замирает. — Ты… ты комментируешь мою игру? — Я констатирую факты. Ты проиграешь, если продолжишь в том же духе. Хонджун смотрит на доску. Смотрит на фигуры. Смотрит на спокойное лицо напротив. И внутри него что-то щёлкает. — Посмотрим, — говорит он тихо. — Посмотрим, машина ты или нет. Он делает ход. Жертвует коня. Грязно, рискованно, почти безумно. Сонхва впервые поднимает голову. Смотрит на него. В его взгляде — тень. Совсем маленькая. Может быть, удивление. Может быть, что-то другое. — Зачем? — спрашивает он тихо. — Чтобы ты посмотрел на меня, — отвечает Хонджун и улыбается. Криво. Зло. Отчаянно. Сонхва смотрит на него ещё секунду. Потом переводит взгляд на доску. И делает ход. Четыре часа спустя Хонджун проигрывает. Он сдаётся на пятидесятом ходу, когда понимает, что позиция безнадёжна. Ставит короля на бок, протягивает руку для пожатия. Сонхва пожимает. Коротко. Сухо. — Хорошая игра, — говорит он. В его голосе нет сарказма. Нет похвалы. Просто констатация. — Ты издеваешься? — Хонджун не может сдержать горькой усмешки. — Я проиграл всухую. — Ты держался четыре часа. Против меня мало кто держится четыре часа. Сонхва встаёт, поправляет свитер и уходит. Даже не оглядывается. Хонджун сидит за доской и смотрит на поверженные фигуры. В зале постепенно пустеют стулья. Кто-то подходит, поздравляет Сонхва. Кто-то сочувственно смотрит на Хонджуна. Он не двигается. — Хонджун. Голос тренера. Тёплая ладонь на плече. — Пойдём. — Тренер, я… — Ты молодец. Четыре часа против него — это достижение. Ты видел, как он на тебя смотрел в конце? Хонджун поднимает голову. — Как? — Как на человека. Не как на пустое место. Впервые. Хонджун смотрит в сторону выхода, где только что скрылась прямая спина в чёрном свитере. — Этого мало, — говорит он тихо. — Я хочу, чтобы он смотрел на меня. По-настоящему. — Ты добьёшься, — Чхве улыбается устало. — Ты упрямый. Это главное оружие против таких, как он. Хонджун идёт по длинному коридору гостиницы. Глаза красные, голова гудит, внутри пустота. Он проиграл. Он знал, что проиграет, но легче не становится. — Ким Хонджун. Голос сзади заставляет его вздрогнуть. Он оборачивается. Пак Сонхва стоит в конце коридора. Один. Без свиты, без тренеров, без вечных поклонников. Просто стоит и смотрит. — Чего тебе? — голос Хонджуна звучит устало и зло одновременно. — Пришёл добить? Сонхва подходит ближе. Останавливается в паре шагов. — Тот ход. С жертвой коня. Ты знал, что он проигрывает? Хонджун смотрит на него. — Знал. — Тогда зачем? Хонджун молчит долго. Потом говорит: — Чтобы ты посмотрел на меня. Сонхва не отводит взгляд. — Я смотрел. — Не так. Ты смотрел сквозь. А я хочу, чтобы ты видел. Тишина. Длинная, тягучая, как мёд. — Ты странный, — говорит наконец Сонхва. В его голосе впервые появляется что-то похожее на… недоумение? Интерес? — Ты первый, кто мне это говорит. — Наверное, потому что остальные боятся подойти. Хонджун усмехается. Горько. — А ты не боишься? — Боюсь. Но это не останавливает. Сонхва смотрит на него ещё долго. Потом кивает — едва заметно. — Увидимся в следующем туре. Если пройдёшь. — Пройду. — Уверен? — Да. Потому что я хочу сыграть с тобой снова. Сонхва ничего не отвечает. Просто разворачивается и уходит. Хонджун смотрит ему вслед. И впервые за весь день улыбается. По-настоящему.

***

Прошло полгода. Полгода — это сто восемьдесят три дня. Четыре тысячи триста девяносто два часа. Бессчетное количество партий, турниров, перелетов, гостиничных номеров, которые сменяют друг друга так быстро, что Хонджун иногда просыпается и не сразу понимает, в каком городе открывает глаза. Но всё это время, где бы он ни был, что бы ни делал, в глубине его сознания живет одно лицо. Один взгляд. Пустой, равнодушный, сканирующий — и в то же время застрявший под кожей, как заноза, которую невозможно вытащить. Пак Сонхва. Хонджун искал его партии. Все до единой. Скачивал записи, разбирал по ночам, когда тренер думал, что он спит. Смотрел, как Сонхва двигает фигуры — красиво, экономно, без единого лишнего жеста. Смотрел, как Сонхва пожимает руки соперникам после побед — сухо, формально, не задерживая ладонь ни на секунду дольше необходимого. Смотрел, как Сонхва сидит один в углу турнирного зала после своих партий — неподвижный, отстраненный, чужой. И каждый раз внутри что-то сжималось. Не злость. Уже не злость. Что-то другое, чему Хонджун боялся дать название. — Ты опять не спишь, — голос тренера Чхве вырывает его из мыслей. Хонджун моргает. Они сидят в самолете, где-то над Японским морем, летят на очередной турнир. За иллюминатором — облака и бесконечная синева. — Сплю, — врет Хонджун. — Ага. И во сне ты смотришь записи партий Пак Сонхва на телефоне. Хонджун вздрагивает и убирает телефон в карман. Слишком поздно. Тренер уже всё видел. — Хонджун, — Чхве вздыхает, потирая переносицу. Это его привычный жест, когда он не знает, как сказать то, что собирается сказать. — Ты зациклился. — Я не зациклился. — Ты смотришь его партии каждую ночь. Ты перестал играть в свою игру — ты играешь в игру против него. Даже когда его нет за соседней доской. Хонджун молчит. — Это опасно, — продолжает тренер. — Он сильнее. Пока что. Но если ты будешь видеть только его, ты перестанешь видеть остальных. А остальные — они тоже умеют играть. — Я знаю. — Ты слышишь себя? Ты говоришь «я знаю», но твои глаза говорят другое. Хонджун отворачивается к иллюминатору. — Тренер, а ты веришь, что люди могут меняться? Чхве молчит долго. Потом отвечает: — Верю. Но не потому, что кто-то другой захочет их изменить. А потому что они сами захотят. — А если они не знают, что можно хотеть по-другому? — Тогда кто-то должен им показать. Хонджун смотрит на облака. — Я покажу, — говорит он тихо. — Я заставлю его захотеть. Турнир в Сеуле. Зал олимпийского парка, огромный, холодный, с высокими потолками и рядами столов, уходящими в бесконечность. Хонджун стоит у входа и чувствует, как сердце начинает колотиться быстрее. Не от волнения перед партиями. От другого. Он здесь. Хонджун еще не видел его, но знает — Сонхва где-то в этом зале. Вдыхает тот же воздух. Ходит по тому же полу. Сидит за одной из этих досок. — Соберись, — шепчет он себе. — Ты здесь не для этого. Ты здесь, чтобы играть. Он проходит к своему столу. Первый тур. Соперник — какой-то вьетнамский шахматист, имя которого Хонджун уже забыл, потому что мозг занят другим. Он садится, расставляет фигуры, делает первый ход. Механически. Пальцы помнят, даже когда голова где-то далеко. И вдруг краем глаза он замечает движение. Справа. Через три стола. Пак Сонхва садится за свою доску. Хонджун замирает. Сонхва не смотрит в его сторону. Он вообще ни на кого не смотрит. Он просто садится, поправляет рукав идеально выглаженной рубашки, кладет руки на стол и устремляет взгляд на доску. Он похудел. Хонджун замечает это сразу. Скулы обозначились резче, под глазами — тени, которых полгода назад не было. Но спина все такая же прямая. Волосы все так же идеально уложены. Лицо все так же неподвижно. — Хонджун, — голос соперника выводит его из транса. — Твой ход. Хонджун смотрит на доску. Он даже не помнит, какой ход сделал. — Извини, — бормочет он и заставлят себя сосредоточиться. Партия длится три часа. Хонджун выигрывает. Должен радоваться, но радости нет. Потому что все три часа он ловил себя на том, что смотрит не на свою доску, а на три стола правее. На прямую спину. На спокойные руки. На профиль, который стал сниться ему по ночам. После партии он стоит у окна в коридоре, пьет воду из кулера и пытается успокоить дыхание. — Ким Хонджун. Голос сзади. Тот самый. Ровный, холодный, без эмоций. Хонджун оборачивается медленно, боясь, что если сделает это резко, то видение исчезнет. Но это не видение. Пак Сонхва стоит в двух шагах от него. Сегодня на нем серая водолазка, и это почему-то делает его мягче. Или Хонджуну только кажется. — Ты… — голос Хонджуна срывается. Он откашливается. — Ты выиграл? — Да. — Быстро. — Соперник был слабый. Хонджун усмехается. — Ты всегда так говоришь? — Я всегда говорю правду. Тишина. Хонджун смотрит на Сонхва, Сонхва смотрит куда-то мимо, в окно. За стеклом — серый сеульский пейзаж, деревья, машины, люди, которым нет дела до двух шахматистов в пустом коридоре. — Ты похудел, — вырывается у Хонджуна. Сонхва переводит на него взгляд. Впервые за этот разговор — смотрит прямо. — Ты следишь за мной? — Нет. То есть… я просто заметил. — Зачем? — Что — зачем? — Зачем тебе замечать? Хонджун открывает рот и закрывает. Потому что у него нет ответа. Нет правильного ответа. Нет ответа, который можно произнести вслух. — Не знаю, — говорит он наконец. — Просто замечаю. Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. В его глазах — все та же пустота, но Хонджуну кажется, что в самой глубине, где-то на дне, мелькает что-то живое. — Твоя партия была интересной, — говорит вдруг Сонхва. Хонджун замирает. — Ты… ты смотрел? — Я сидел через три стола. — И ты смотрел? — Трудно не смотреть, когда кто-то жертвует качество в очевидно проигрышной позиции и все равно выигрывает. Хонджун чувствует, как щеки заливает краской. — Ты заметил? — Я сказал — я смотрел. — И что ты думаешь? Сонхва молчит. Потом делает шаг ближе. Один шаг. Теперь между ними меньше метра. — Я думаю, — говорит он медленно, — что ты играешь как чувствуешь. Это неправильно. Но это работает. Почему? Хонджун смотрит в его глаза. Близко. Слишком близко. — Потому что чувства — это тоже информация, — отвечает он. — Просто ты не умеешь ее считывать. Сонхва не отводит взгляд. — Научишь? Хонджун чувствует, как сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом начинает колотиться где-то в горле. — Что? — Ты слышал. — Ты серьезно? Сонхва пожимает плечами. Одно движение — и иллюзия машины рассыпается на секунду, потому что в этом жесте вдруг проступает что-то человеческое. Усталость? Неуверенность? — Я не умею чувствовать за доской, — говорит Сонхва тихо. — Я умею считать. Этого достаточно, чтобы выигрывать. Но после той партии, полгода назад… я думал о твоем ходе. О жертве, которая не имела смысла. И я не мог понять, зачем ты это сделал. Я до сих пор не понимаю. Хонджун смотрит на него и видит то, чего не видел полгода назад. Не машину. Не статую. Не идеальный механизм. Человека. Который тоже чего-то не понимает. Который тоже ищет. — Чтобы ты посмотрел на меня, — говорит Хонджун. — Я же ответил тогда. — Я помню. Но я не понимаю, почему это было так важно. — Потому что… Хонджун замолкает. Потому что правда слишком страшная. Потому что нельзя вот так, в пустом коридоре, через полгода после первой встречи, сказать человеку: «Ты мне снишься. Я не могу перестать о тебе думать. Я смотрю твои партии по ночам вместо того, чтобы спать. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, потому что когда ты смотришь — я существую». — Потому что никто не должен быть пустым местом, — говорит он вместо этого. Сонхва смотрит на него. Долго. Пристально. — Ты странный, — говорит он наконец. — Ты уже говорил. — Я повторю. Хонджун улыбается. Неуверенно, но улыбается. — Значит, у нас будет вторая партия? — Если пройдешь по турнирной сетке. — Пройду. — Ты всегда такой уверенный? — Только когда речь о тебе. Сонхва моргает. Впервые за весь разговор — выглядит почти растерянным. — Почему? — Потому что ты — единственный соперник, которого я действительно хочу обыграть. — Я сильнее. — Пока да. — Ты думаешь, это изменится? — Я знаю. Сонхва смотрит на него еще долго. Потом кивает. Так же едва заметно, как полгода назад. — Увидимся за доской, Ким Хонджун. — Увидимся, Пак Сонхва. Сонхва разворачивается и уходит. Прямая спина, четкий шаг, никаких лишних движений. Но Хонджун смотрит ему вслед и впервые замечает: перед тем как завернуть за угол, Сонхва останавливается на секунду. Совсем на миг. И оборачивается. Их глаза встречаются снова. Сонхва не улыбается. Он вообще никогда не улыбается. Но в его взгляде — что-то новое. То, чего не было полгода назад. Интерес. Сонхва отворачивается и исчезает за поворотом. А Хонджун стоит у окна, прижимая холодный стаканчик с водой к горящей ладони, и чувствует, как внутри разливается что-то теплое. Он не знает, выиграет ли завтрашнюю партию. Не знает, встретятся ли они в этом турнире вообще. Но он знает одно: Пак Сонхва теперь смотрит на него. По-настоящему. Ночь перед партией — самое долгое время в мире. Хонджун лежит на кровати в гостиничном номере и смотрит в потолок. Тот же потолок, что полгода назад, только отель другой. Только город другой. Только теперь внутри всё иначе. За окном — Сеул. Ночной, шумный, даже сквозь закрытые окна слышен гул машин. Где-то там, в этом городе, в другом номере, на другом этаже, сейчас лежит Пак Сонхва. Интересно, он спит? Интересно, он вообще спит когда-нибудь? Или тоже лежит и смотрит в потолок, прокручивая в голове завтрашнюю партию? — Хонджун. Голос тренера Чхве. Тихий, усталый. — Ммм? — Ты дыхание задерживаешь. Хонджун прислушивается к себе. Правда. В груди тяжесть, будто он только что пробежал кросс. — Дышу. — Не ври. Я слышу. Чхве садится на своей кровати. В темноте его фигура кажется огромной, почти мифической. Старый дракон, охраняющий молодого принца. — Рассказывай. — Нечего рассказывать. — Хонджун. Я твой тренер восемь лет. Я видел тебя перед сотней партий. Таким — не видел никогда. Хонджун молчит. — Это из-за него? — Нет. — Врёшь. — Знаю. Тишина. Чхве вздыхает и зажигает ночник. Жёлтый свет заливает комнату, делает её уютнее, но Хонджуну от этого не легче. — Хорошо. Давай так. Ты не хочешь говорить — не говори. Но если не выплеснешь это наружу, завтра проиграешь. Ещё до первого хода. — Я знаю, — голос Хонджуна звучит глухо. — Я всё знаю, тренер. Я знаю, что он сильнее. Я знаю, что он просчитает меня на двадцать ходов вперёд. Я знаю, что у меня мало шансов. Но я не могу перестать думать о нём. — Думать — или думать о том, чтобы выиграть? Хонджун закрывает глаза. — Думать. Чхве молчит долго. Потом говорит тихо: — Ты влюбился, что ли? Хонджун дёргается, как от удара током. — Что? Нет! Тренер, ты чего?! — А что ещё? Ты трясёшься над ним полгода. Смотришь его партии ночами. В коридоре с ним стоишь и смотришь, как кот на сметану. Я не слепой, мальчик мой. — Это… это не… — Хонджун садится на кровати, чувствуя, как лицо заливает краской. — Это соперничество. Спортивная злость. Желание победить. — Желание победить выглядит иначе. Я знаю. Я тренировал олимпийцев. — Тренер… — Ладно, — Чхве поднимает руки. — Не хочешь признавать — не признавай. Но завтра, когда сядешь за доску, запомни одно. — Что? — Ты играешь не против него. Ты играешь с ним. Это большая разница. Хонджун смотрит на тренера. Тот улыбается устало. — Если ты видишь в нём врага — ты проиграл. Если видишь соперника — у тебя есть шанс. А если видишь… — Что? — Неважно. Спи. Чхве тушит ночник. Комната снова погружается в темноту. Хонджун лежит и смотрит в потолок. Врага. Соперника. Или того, ради кого хочется просыпаться по утрам? Он засыпает под утро. И ему снится Сонхва. Снится, как они сидят за доской, и доска бесконечная, и ходы можно делать вечно, и никто не выигрывает, потому что никто не хочет, чтобы это заканчивалось. Утро приходит слишком быстро. Серое, зимнее, с низким небом и морозцем, от которого стекла в номере запотевают. Хонджун стоит под душем, пока вода не становится обжигающе горячей, потом ледяной, потом снова горячей. Пытается проснуться. Пытается собрать мысли в кучу. Завтрак проходит мимо. Кофе горчит. Тост крошится в пальцах, но Хонджун не чувствует вкуса. — Ешь, — командует Чхве. — Не лезет. — Затолкай. Тебе нужна энергия. Хонджун послушно жуёт, не чувствуя ничего. Они выходят из отеля за два часа до партии. Сеул встречает холодом и ветром. Хонджун кутается в шарф, прячет руки в карманы пальто. — Он тоже там, — говорит вдруг Чхве, кивая куда-то вперёд. Хонджун поднимает голову. У входа в турнирный зал стоит Пак Сонхва. Один. Без тренера, без секундантов, без свиты. Просто стоит, смотрит на небо, и пар изо рта вырывается белыми облачками. На нём длинное чёрное пальто, шарф, намотанный небрежно, но всё равно идеально. Волосы немного растрёпаны ветром — впервые Хонджун видит их не уложенными. Сонхва поворачивает голову. Замечает их. Смотрит. Хонджун чувствует, как сердце проваливается куда-то в живот. — Иди, — Чхве подталкивает его в спину. — Я зайду позже. — Тренер? — Не мешай мне, я хочу кофе. Чхве уходит. Хонджун остаётся стоять посреди тротуара, глядя на Сонхва. Тот не двигается. Потом делает шаг навстречу. Ещё один. Ещё. Они сходятся посередине, между входом и дорогой. Мимо бегут люди, спешат на работу, на учёбу, по своим делам. А они стоят и смотрят друг на друга. — Не спал? — спрашивает Сонхва. Голос хриплый. Уставший. — Почему ты спрашиваешь? — Под глазами круги. — У тебя тоже. Сонхва пожимает плечами. — Я никогда не сплю перед партиями. — Почему? — Мозг не выключается. Всё время считает. Хонджун смотрит на него. Вблизи видно то, чего не видно издалека. Тени под глазами глубже, чем казалось вчера. Губы обветрены. На щеке — маленькая царапина, будто порезался, когда брился. Человек. — А ты? — спрашивает Сонхва. — Что — я? — О чём думал? Хонджун смотрит в его глаза. Карие, почти чёрные в полумраке зала. Холодные — так ему кажется сначала. Но чем дольше он смотрит, тем больше замечает. Там, в самой глубине, за слоями льда и выдержки, мелькает что-то живое. Едва уловимое, как отблеск огня в зимнем лесу. — О тебе, — говорит он. Сонхва не отводит взгляд. — О чём именно? — О том, какой ты за доской. О том, как ты двигаешь фигуры. О том, что у тебя в голове. — Зачем? — Потому что я хочу понять. — Понять — что? — Как ты можешь быть таким спокойным. Когда внутри… Хонджун замолкает. — Когда внутри — что? — голос Сонхва тихий, почти неслышный за шумом города. — Когда внутри всё кипит. У меня. Когда я с тобой. Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. Так долго, что Хонджун начинает жалеть о сказанных словах. — У меня тоже, — говорит вдруг Сонхва. — Что? — Внутри. Тоже кипит. Просто я не показываю. Хонджун чувствует, как земля уходит из-под ног. — Сонхва… — Нам пора, — перебивает Сонхва, бросая взгляд на часы. — Через час начало. Он разворачивается и идёт ко входу. Хонджун смотрит ему вслед. Прямая спина. Чёткий шаг. Но перед дверью Сонхва останавливается. Оборачивается. — Хонджун. — Да? — Сегодня будет хорошая партия. Я чувствую. И он исчезает за дверью. Турнирный зал дышит напряжением. Хонджун сидит за своим столом и смотрит на доску. Пустые клетки ждут. Фигуры расставлены идеально, ждут первого хода, ждут, когда начнётся битва. Сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожат — он сжимает их в кулак, прячет под стол, чтобы никто не видел. Напротив — пустой стул. Сонхва ещё не пришёл. Хонджун смотрит на часы. Пять минут до начала. Четыре. Три. Дверь открывается. Пак Сонхва входит в зал. И в этот момент Хонджуну кажется, что свет становится ярче. Или тишина — громче. Или время — медленнее. Сонхва идёт между столами, и люди провожают его взглядами. Кто-то шепчется. Кто-то смотрит с уважением. Кто-то — с завистью. Он не замечает никого. Он смотрит только вперёд. На свой стол. На Хонджуна. Он садится напротив. Их разделяет доска. Шестьдесят четыре клетки. Тридцать две фигуры. — Привет, — говорит Сонхва тихо. — Привет. — Готов? — Всегда. Сонхва почти незаметно улыбается. Уголками губ. Впервые. — Посмотрим. Судья объявляет начало. Сонхва играет белыми. Первый ход — е4. Классика. Открытое начало. Приглашение к бою. Хонджун отвечает — е5. Принимает приглашение. С самого начала Сонхва давит. Он играет быстро, уверенно, без тени сомнения. Каждый его ход — выверен, точен, красив. Он не даёт Хонджуну времени подумать, не даёт пространства для манёвра. Хонджун держится. Он вспоминает всё, что смотрел ночами. Все партии Сонхва, все его любимые приёмы, все ловушки, которые он расставляет. Он чувствует игру не головой — кожей. На двадцатом ходу Сонхва жертвует пешку. Хонджун замирает. Смотрит на доску. Считает. Вариант А — проигрыш. Вариант Б — тоже проигрыш. Вариант В — ловушка. — Думай, — шепчет Сонхва. Хонджун поднимает глаза. Сонхва смотрит на него. В его взгляде — вызов. — Я думаю. — Долго. — Торопить — плохая тактика. — Кто сказал, что я тороплю? Хонджун смотрит на доску. И вдруг понимает. Это не ловушка. Это проверка. Сонхва хочет увидеть, рискнёт ли он. Возьмёт ли пешку. Поверит ли в себя. Хонджун берёт пешку. Сонхва кивает. Чуть заметно. — Хорошо. Дальше партия превращается в танец. Они двигаются по доске, как по льду. Хонджун атакует — Сонхва защищается. Сонхва нападает — Хонджун ускользает. Никто не хочет уступать. Никто не хочет проигрывать. В зале тишина. Только стук часов и дыхание зрителей. Хонджун перестаёт замечать всё, кроме доски и лица напротив. Сонхва рядом — близко, но недосягаемо. Его пальцы двигают фигуры красиво, экономно. Иногда они задерживаются на фигуре дольше нужного, и Хонджун ловит себя на том, что смотрит не на ход, а на эти пальцы. — Смотри на доску, — говорит Сонхва, не поднимая глаз. — Смотрю. — На доску, а не на меня. Хонджун краснеет. — Я смотрю на доску. — Врёшь. — Докажи. Сонхва поднимает глаза. Смотрит прямо. — У тебя зрачки расширены, когда ты смотришь на меня. Когда смотришь на доску — нет. Хонджун чувствует, как сердце пропускает удар. — Ты… ты следишь за моими зрачками? — Я слежу за всем. — Зачем? Сонхва молчит секунду. Потом говорит тихо: — Чтобы понять. — Что понять? — Что ты со мной делаешь. Тишина повисает между ними тяжёлая, как свинец. Потом Хонджун делает ход. И Сонхва отвечает. Партия продолжается. Три. Четыре. Пять. У Хонджуна начинает заканчиваться время. Цейтнот — самое страшное, что есть в шахматах. Когда на двадцать ходов остаётся пять минут. Когда мозг плавится, а руки трясутся. Сонхва тоже в цейтноте. Впервые Хонджун видит, как на его лбу выступает пот. Как пальцы на секунду зависают над доской. Как он сжимает губы в тонкую линию. Они равны. Впервые — равны. — Ты вырос, — говорит Сонхва, не поднимая глаз. — Я старался. — Ради чего? — Ради этого момента. Сонхва поднимает глаза. — И что ты чувствуешь? Хонджун смотрит на него. На этого человека, который полгода назад был для него пустым местом. На этого человека, который стал его наваждением. На этого человека, ради которого он не спал ночами. — Я чувствую, — говорит он тихо, — что хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. Потом делает ход. Хонджун смотрит на доску. И понимает. Это мат в три хода. Не ему — Сонхва. Он выигрывает. Рука тянется к фигуре, но замирает на полпути. Потому что если он сделает этот ход, партия закончится. И этот момент — они вдвоём, наедине с доской, в тишине, которая принадлежит только им — исчезнет. Сонхва смотрит на него. Ждёт. — Делай ход, — говорит он тихо. Хонджун смотрит в его глаза. Тёмные, холодные, но сейчас в них — что-то тёплое. Что-то, чего он никогда не видел. — Если я сделаю этот ход, — шепчет Хонджун, — я выиграю. — Я знаю. — Ты позволишь мне? — Я не позволяю. Ты заслужил. Хонджун смотрит на него ещё секунду. Потом переводит взгляд на доску. И делает ход. Мат. Тишина в зале взрывается аплодисментами. Кто-то кричит. Кто-то свистит. Но Хонджун не слышит. Он смотрит на Сонхва. Тот сидит неподвижно, глядя на доску. На его короля — поверженного, беспомощного. Потом Сонхва поднимает глаза. И улыбается. Не уголками губ. По-настоящему. Тепло. Светло. — Ты сделал это, — говорит он. — Мы сделали это, — отвечает Хонджун. Сонхва протягивает руку. Хонджун пожимает. И не отпускает. — Ещё одну? — спрашивает он тихо. Сонхва смотрит на их сцепленные руки. Потом на Хонджуна. — Когда? — Сейчас. Ночью. Завтра. Всегда. Сонхва молчит долго. Потом сжимает его пальцы в ответ. — Хорошо. Тишина в зале постепенно тает. Люди расходятся, обсуждая партию, разбирая ходы, споря о том, был ли это лучший момент турнира или просто случайность. Кто-то бросает восхищённые взгляды на Хонджуна, кто-то — сочувственные на Сонхва. Но им всё равно. Их руки всё ещё сцеплены поверх доски. Пальцы переплетены, и Хонджун чувствует, как пульс Сонхва бьётся где-то под кожей — быстро, неровно, совсем не так, как должен биться пульс машины. — На нас смотрят, — говорит Сонхва тихо. — Пусть. — Ты не боишься? — Чего? — Что подумают. Хонджун смотрит в его глаза. Серые, с крапинками тёмного, с отражением ламп дневного света. И в них — что-то новое. Что-то, чему Хонджун пока не знает названия. — Мне всё равно, что подумают, — отвечает он. — Я полгода думал только о тебе. Остальное неважно. Сонхва отводит взгляд первый раз за этот разговор. Смотрит на доску. На поверженного короля. На фигуры, которые больше не имеют значения. — Ты знаешь, — говорит он тихо, — что я позволил тебе выиграть. Хонджун чувствует, как внутри что-то обрывается. — Что? — Ты слышал. — Ты… ты специально? Сонхва молчит. Потом поднимает глаза. — На том ходу, перед матом. У меня был другой вариант. Я мог забрать твоего ферзя и затянуть партию ещё на двадцать ходов. Может быть, выиграть. Но я выбрал не тот ход. — Почему? Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. Так долго, что Хонджун перестаёт дышать. — Потому что ты сказал, что хочешь, чтобы это никогда не заканчивалось. А я подумал… если я выиграю, ты уйдёшь. Будешь злиться, ненавидеть меня, доказывать снова. А если проиграю… ты останешься. Хонджун чувствует, как земля уходит из-под ног. — Ты проиграл… чтобы я остался? — Я проиграл, чтобы посмотреть, что будет дальше. — И что теперь? Сонхва сжимает его пальцы сильнее. — Теперь ты решаешь. В зале почти пусто. Только уборщица в дальнем углу складывает стулья, и охранник у входа смотрит в телефон. Больше никого. Хонджун смотрит на Сонхва. На его лицо — уставшее, с тенями под глазами, с той самой царапиной на щеке. На его руки — длинные пальцы, которые только что двигали фигуры с идеальной точностью, а теперь сжимают его ладонь так, будто боятся отпустить. В голове стучит: «Ты выиграл, потому что он позволил. Твоя победа — фальшивка. Ты не заслужил её». Но рядом с этим стучит другое: «Он проиграл, чтобы ты остался. Он хотел, чтобы ты был рядом». Хонджун не знает, что тяжелее. — Я хочу ещё одну партию, — говорит он. Сонхва моргает. — Сейчас? — Сейчас. Здесь. Прямо сейчас. — Зачем? — Потому что я не хочу выигрывать так. Я хочу выиграть у тебя по-настоящему. Когда ты будешь играть в полную силу. Когда не будешь думать о том, останусь я или нет. Сонхва смотрит на него. В его глазах — что-то странное. Удивление? Восхищение? — Ты необычный, — говорит он тихо. — Ты уже говорил. — Я повторю. Они смотрят друг на друга. Потом Сонхва отпускает его руку и встаёт. — Хорошо. Ещё одну. Хонджун встаёт тоже. — Но не здесь. Не в этом зале. Здесь пахнет чужой победой. — Где? — У меня в номере. Хонджун замирает. — Что? — У меня в номере есть доска. Я всегда беру её с собой. На случай, если не могу уснуть и хочу поиграть сам с собой. — Ты хочешь играть со мной… у себя в номере? Сонхва смотрит на него. Спокойно. Ровно. — Ты боишься? — Нет. — Тогда идём. Сеул встречает вечерним холодом. Солнце уже село, и воздух стал резким, колючим, с ветром, который задувает под воротник и заставляет зябко поводить плечами. Они вышли из турнирного зала полчаса назад, но идти до гостиницы Сонхва оказалось недалеко. Теперь они стоят на углу, перед входом, и ветер особенно злой здесь — гуляет между зданиями, пробирает до костей. Хонджун замечает, как Сонхва ёжится. Чуть-чуть. Почти незаметно. Одно короткое движение — плечи вверх, голова чуть ниже в воротник. Сразу выпрямился обратно, будто ничего и не было. Но Хонджун увидел. Он не думает. Не взвешивает «за» и «против». Не спрашивает разрешения. Просто стягивает с себя шарф — широкий, серый, мягкий, который мама купила ему перед отъездом — и делает шаг ближе. Сонхва замирает. Хонджун поднимает руки. Накидывает шарф на шею Сонхва. Расправляет складки. Закрывает открытый участок кожи, куда только что задувал ветер. Укутывает так, чтобы тепло оставалось внутри. Пальцы задерживаются на секунду там, где воротник пальто расходится. Проверяют — закрыто ли? Холодно ли ещё? Потом опускаются. Всё. Хонджун отступает на шаг. Смотрит на Сонхва. Тот стоит неподвижно, только глаза чуть расширены. — Чтобы не замёрз, — говорит Хонджун. Голос ровный. Будничный. Как будто он каждый день кого-то укутывает. Как будто это самое обычное дело в мире. Сонхва смотрит на него. Потом переводит взгляд на шарф. Проводит пальцами по ткани. Медленно. — А ты? — спрашивает он. — Я потерплю. — Зачем? — Ты замёрз. Я видел. Сонхва открывает рот, чтобы что-то сказать. Закрывает. Снова открывает. — Я не… — Пойдём, — перебивает Хонджун и кивает на дверь. — Холодно. Он разворачивается и идёт ко входу. Не оглядывается. Не ждёт благодарности. Сонхва смотрит ему вслед. Шарф пахнет чужим парфюмом — чем-то тёплым, чуть сладковатым. Совсем не тем, к чему он привык. Он идёт за Хонджуном. Пак останавливается у входа в невысокое здание недалеко от турнирного зала. — Здесь, — говорит он. Хонджун поднимает голову. Обычная гостиница. Не та, где остановился он с тренером. Другая. — Тут живёшь? — Только на время турнира. Сонхва уже открывает дверь, не оборачиваясь. Впускает его внутрь жестом — коротким, скупым, но почему-то Хонджун чувствует, что это приглашение значит больше, чем просто «заходи». Лифт тесный. Они стоят слишком близко. Хонджун смотрит в цифры над дверью и считает про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пятый этаж. Узкий коридор. Дверь с номером. Сонхва возится с ключом — рука чуть заметно дрожит. Хонджун замечает. Отводит взгляд, чтобы не смущать. — Заходи. Сонхва открывает дверь и отступает в сторону, пропуская его внутрь. Хонджун переступает порог и замирает. Номер маленький. Очень маленький. Но в этом размере есть что-то правильное — здесь не спрятаться, не сделать вид, что тебя нет. Одна кровать, заправленная идеально ровно. Ни одной складочки. Стол у окна. Стул. И на столе — шахматная доска. Деревянная. Красивая. Фигуры расставлены так, будто партия только что прервалась и вот-вот продолжится. Вечерний свет падает на них сквозь тонкие шторы, и в этом свете есть что-то почти живое. Хонджун стоит на пороге и не может войти дальше. Он садится на стул и смотрит, как Сонхва устраивается на кровати. В голове всё ещё крутится то, что случилось в зале. «Я позволил тебе выиграть». Эти слова въелись под кожу. Хонджун сжимает край стула. Полгода. Полгода он сходил с ума по этому человеку. Смотрел его партии ночами. Мечтал об этой победе. А она оказалась ненастоящей. Сонхва просто... отдал её. Как ненужную вещь. — Ты всегда так живёшь? — голос выходит тише, чем он хотел. — Как? — Идеально. Сонхва пожимает плечами. Снимает пальто, вешает на спинку стула. Движения плавные, экономные, привычные. Потом поворачивается. Хонджун смотрит. Шарф. Тот самый. Серый, широкий, мягкий. Всё ещё на нём. Сонхва перехватывает его взгляд. Замирает на секунду. Потом опускает глаза туда, куда смотрит Хонджун. Видит. Медленно тянется к шее. Распускает узел. Ткань скользит по пальцам — Хонджун следит за этим движением, не в силах отвести взгляд. Сонхва складывает шарф аккуратно, уголок к уголку. Кладёт рядом с собой на кровать. Ровно. Идеально. Хонджун сглатывает. — Садись, — Сонхва кивает на стул. — А ты? — Я на кровать. Хонджун смотрит на кровать. Потом на Сонхва. Потом снова на кровать. Там, рядом с Сонхва, лежит его шарф. — Не возражаешь? — Нет. Хонджун садится на стул. Дерево жёсткое, неудобное, но он не замечает. Смотрит, как Сонхва устраивается на кровати — поджимает ноги под себя, поправляет свитер, который чуть сбился. Обычные движения. Человеческие. Сонхва берёт доску со стола, ставит на кровать между ними. Теперь они друг напротив друга. Близко. Слишком близко для шахматной партии. Но никто не отодвигается. — Какие фигуры? — спрашивает Сонхва. Он уже расставил доску, пальцы на секунду замерли над деревянными королями. Вопрос простой, технический — кому играть белыми, кто начинает. В шахматах это важно. Белые делают первый ход, у них небольшое преимущество, они задают тон партии. — Белые у тебя, — Хонджун кивает на доску. — Ты проиграл сегодня. Горькая усмешка где-то внутри. Проиграл? Нет. Сонхва не проиграл. Он просто позволил Хонджуну поверить в свою победу. Он не улыбается, но в голосе что-то мелькает. Лёгкое. Почти тёплое. Сонхва смотрит на него. Секунду. Две. — Значит, белые у меня, — повторяет он медленно. — Фора. Хонджун вскидывает брови. — Я не беру фору. — Знаю. Сонхва не отводит взгляд. В его глазах — что-то, чему Хонджун пока не знает названия. Не вызов. Не насмешка. Пак смотрит на Хонджуна и видит: он всё ещё там, в том разговоре в зале. Всё ещё переваривает признание. Всё ещё злится? Обижается? Не понимает?* Сонхва хочет сказать: «Ты всё равно выиграл. Ты играл лучше, чем полгода назад. Ты заставил меня захотеть отдать тебе эту партию». Но не говорит. Слова застревают где-то в горле. Вместо этого он предлагает фору. Пусть играет белыми. Пусть почувствует, что может ничего не бояться. Что это просто игра. Что здесь, в этой комнате, нет турниров, нет зрителей, нет ничего, кроме них двоих и доски. Сонхва хочет увидеть Хонджуна без этой вечной борьбы. Того Хонджуна, который просто двигает фигуры, потому что любит шахматы. Того, которого он разглядел полгода назад в том безумном ходе с жертвой коня. — Я хочу посмотреть, как ты играешь, когда не думаешь о результате, — говорит Сонхва тихо. — Когда не нужно ничего доказывать. Когда просто... играешь. Хонджун смотрит на него. Долго. — Зачем? Сонхва опускает глаза на доску. Пальцы теребят край свитера. — Потому что я никогда не видел тебя таким. А хочу увидеть. Пауза. — Бери, — добавляет он тихо. — Пожалуйста. Последнее слово повисает в воздухе. Хонджун слышит его и чувствует, как внутри что-то сдвигается. Сонхва не просит. Никогда. А сейчас — попросил. Хонджун смотрит на него. На его руки. На шарф, который лежит рядом на кровати — сложенный ровно, уголок к уголку. На глаза, в которых сейчас нет ни льда, ни пустоты. Он просит. Он правда просит. Ким всё ещё чувствует горечь от той, первой победы. Но рядом с ней — что-то другое. Тёплое. То, что появилось, когда Сонхва сказал «пожалуйста». — Хорошо, — отвечает Хонджун. — Белые у меня. Он протягивает руку к первой пешке. Партия начинается. Ход за ходом — и время исчезает. Хонджун перестаёт замечать, сколько они уже сидят. Может, час. Может, два. Может, всю жизнь. За окном всё так же темно, город гудит где-то далеко, а здесь, в этой маленькой комнате, есть только доска и человек напротив. Сонхва двигает фигуры иначе, чем днём. Медленнее. Осторожнее. Будто тоже не хочет торопиться. Иногда его пальцы задерживаются на фигуре дольше нужного — и Хонджун ловит себя на том, что смотрит на эти пальцы. Длинные. Тонкие. Красивые. — Смотри на доску, — говорит Сонхва тихо. — Я смотрю. — Врёшь. — Не ловлюсь на зрачки? — Нет света. — Значит, не поймаешь. Сонхва поднимает глаза. В них — что-то новое. Не лёд. Не пустота. Тёплое, почти живое. — Поймаю, — говорит он. — В другой раз. Хонджун чувствует, как внутри что-то ёкает. «В другой раз». Значит, он думает, что он будет. Этот другой раз. — Твой ход, — напоминает Сонхва. Хонджун смотрит на доску. Позиция сложная, запутанная. Они оба играют не на победу — на красоту. Жертвуют фигуры, которые не стоило бы жертвовать. Рискуют там, где в турнире никогда бы не рискнули. Это похоже на разговор. Только без слов. Где-то в середине партии Хонджун вдруг понимает: он не думает о том разговоре в зале. О том, что его победа — фальшивка. О том, что Сонхва позволил ему выиграть. Здесь, сейчас, это неважно. Здесь есть только доска. Только фигуры. Только человек напротив, который смотрит на него не как на пустое место. — Сонхва. — Ммм? — Спасибо. Сонхва поднимает глаза. — За что? — За это. Хонджун обводит рукой комнату. Доску. Их самих. Тишину, которая стала почти осязаемой. Сонхва молчит долго. Потом говорит тихо: — Я тоже хотел тебя поблагодарить. — За что? — За то, что пришёл. Хонджун смотрит на него. В глаза. В них — ни льда, ни пустоты. Только свет настольной лампы и что-то тёплое, чему он всё ещё не знает названия. — Я всегда приду, — говорит он. Сонхва отводит взгляд. Смотрит на доску. На фигуры. На свои руки, которые лежат на коленях. — Твой ход, — шепчет он. Хонджун двигает фигуру. И вдруг замечает: пальцы чуть дрожат. Совсем немного. Почти незаметно. Он поднимает глаза. Сонхва сидит неподвижно, смотрит в доску. Но щёки — чуть розовее, чем были. Хонджун улыбается. Про себя. Ничего не говорит. Партия продолжается. За окном, кажется, начинает светать. Или не начинает. Хонджун уже не понимает. На доске — пат. Ничья. Они смотрят друг на друга. — Ничья? — спрашивает Хонджун. — Если хочешь. — А если не хочу? Сонхва чуть наклоняет голову. — Тогда играем дальше. — До утра? — До победы. — Чьей? — Неважно. Хонджун смотрит на него. На этого человека, который полгода назад смотрел сквозь него. Который сейчас сидит напротив, растрёпанный, уставший, с покрасневшими глазами — и смотрит так, будто Хонджун — единственное, что имеет значение. — Давай до утра, — говорит Хонджун. Сонхва кивает. — Давай. Они переставляют фигуры. Начинают снова. Вот завершение этой главы и переход через год — без повторов, с атмосферой и невысказанным напряжением. Они играют до рассвета. За окном медленно сереет небо, город просыпается, а они всё сидят над доской. Уже не считают ходы, не думают о победе. Просто двигают фигуры, будто это единственный способ оставаться рядом. Хонджун ловит себя на том, что смотрит на руки Сонхва. На то, как пальцы задерживаются на фигурах. На то, как он поправляет свитер, когда тот сползает с плеча. На то, как иногда его губы чуть приоткрываются, будто хочет что-то сказать — и не говорит. Сонхва ловит его взгляд. Молчит. Только смотрит в ответ. Когда за окном становится совсем светло, Хонджун откидывается на спинку стула и проводит рукой по лицу. Глаза слипаются, в голове туман. — Надо заканчивать, — говорит он хрипло. Сонхва кивает. Смотрит на доску. На фигуры, которые застыли в очередной ничейной позиции. — Ещё одну? — спрашивает тихо. Хонджун усмехается. — Ты не устал? — Устал. — И хочешь ещё? — Хочу. Хонджун смотрит на него. На тени под глазами, на растрёпанные волосы, на этот дурацкий свитер, который сбился на плече. И чувствует, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее. — В другой раз, — говорит он. Сонхва замирает. — Когда? — Не знаю. На следующем турнире. — Обещаешь? Хонджун смотрит в его глаза. В них — надежда. Такая робкая, почти детская. — Обещаю. Сонхва кивает. Медленно встаёт с кровати, подходит к двери. Хонджун тоже встаёт, натягивает куртку. У порога они застывают. Стоят слишком близко. Хонджун чувствует запах своего шарфа, который всё ещё лежит на кровати — Сонхва так и не надел его обратно. — Шарф, — напоминает Хонджун. Сонхва оборачивается, берёт шарф с кровати. Протягивает Хонджуну. Их пальцы соприкасаются на секунду. — Спасибо, — шепчет Сонхва. — За что? — За ночь. Хонджун улыбается. Устало, тепло. — Я всегда приду, — повторяет он. И выходит в коридор. Дверь закрывается. Сонхва стоит в пустой комнате, прижимая шарф к груди. Смотрит на дверь, за которой только что исчез Хонджун. И впервые за долгое время не считает ничего. Только чувствует.

***

Год спустя. Амстердам. Международный шахматный турнир.

Хонджун выходит из такси у высокого стеклянного отеля. На плече — сумка с вещами, в наушниках играет музыка. Он останавливается на секунду, поправляет рюкзак и ловит своё отражение в стеклянных дверях. Год изменил его. Раньше он был просто худым мальчишкой с вечно растрёпанными волосами и горящими глазами. Теперь глаза горят так же, но вокруг них — твёрже линии, увереннее взгляд. Волосы стали платиновыми — короткие, с мягкими слоями, часть зачёсана назад, но несколько прядей падают на лоб. В ушах поблёскивают серьги — два тонких колечка в левом, одно в правом. Он подкачался — плечи стали шире, это заметно даже под свободным бомбером. В отражении он видит себя — светлую фигуру на фоне серого бетона и стекла. Усмехается уголком губ и толкает дверь. Внутри отеля пахнет кофе и дорогим кондиционером. Хонджун подходит к стойке регистрации, забирает ключ. Семнадцатый этаж. — Мистер Ким, — окликает его портье. — Вам записка. Хонджун берёт сложенный листок. Разворачивает. Почерк ровный, аккуратный, слишком идеальный. «Приезжай. Я на восемнадцатом. Жду. С.» Сердце пропускает удар. Он суёт записку в карман и идёт к лифту. Восемнадцатый этаж. Длинный коридор. Номер 1814. Дверь открывается почти сразу. Сонхва на пороге. Глаза смотрят на Хонджуна так, будто видят его впервые. Скользят по платиновым волосам, по серьгам, по изменившейся линии плеч. Опускаются ниже — на расстёгнутую рубашку, на цепочки, на ослабленный галстук. Задерживаются на секунду дольше, чем нужно. — Заходи, — говорит Сонхва. Голос стал ниже. Спокойнее. Но в нём проскальзывает что-то, чего Хонджун не слышал раньше. Что-то похожее на волнение. Хонджун переступает порог. Номер такой же строгий, как и год назад. Кровать, стол, стул. И на столе — шахматная доска. Он присаживается на корточки у входа, расшнуровывает кроссовки, ставит у стены. Рюкзак падает на пол. Следом летит бомбер — повисает на спинке стула. Хонджун остаётся в белой рубашке, расстёгнутой на верхние пуговицы. Чёрный галстук ослаблен, сдвинут в сторону. На шее несколько тонких цепочек, с кулоном. Перчатки он не снял. Кожаные, с вырезами, плотно обтягивают пальцы. Очки съехали на кончик носа — видимо, пока шёл, поправлял и не дожал. Хонджун не торопится их поправить. Смотрит на Сонхва поверх оправы — внимательно, чуть насмешливо. Сонхва замер. Взгляд цепляется за детали: за цепочки, за съехавшие очки, за перчатки. Скользит по расстёгнутой рубашке, по ослабленному галстуку. Задерживается. Потом возвращается к лицу. Он сглатывает. Хонджун замечает. — Не снимаешь? — голос Сонхва чуть хриплый, он кивает на перчатки. — Мешают? — Нет. — Тогда зачем? Сонхва не отвечает. Только смотрит. Хонджун усмехается уголком губ и наконец поправляет очки — водворяет их на переносицу одним движением. Теперь оправа сидит ровно: тонкая, геометричная, футуристичная — будто линия, прорезающая лицо. Он тоже смотрит на Сонхва. Внимательно, не торопясь. Тот изменился. Волосы — тёмные, глубокого холодного оттенка, с мягким графитовым отливом при свете. Многослойная стрижка: верх объёмнее, бока короче, чёлка падает на лоб, почти касаясь бровей. И весь образ — чёрный облегающий рашгард, подчёркивающий сухие, чётко очерченные мышцы, широкие плечи, узкую талию; серые свободные штаны на бёдрах. В нём появилась плотность, уверенность, которой не было год назад. Тогда он казался тоньше, острее — теперь стоит ровно, без напряжения, но с внутренним контролем. Хонджун отводит взгляд, но краем глаза замечает: Сонхва поймал этот взгляд. И чуть заметно краснеет. — Ты всё ещё возишь её с собой? — спрашивает Хонджун, кивая на доску. — Всегда. Сонхва закрывает дверь. Поворачивается. — Ты изменился. — Ты тоже. Пауза. Они стоят друг напротив друга, и воздух между ними густеет. — Волосы, — говорит Сонхва. — Другой цвет. — Нравится? Сонхва смотрит долго. Очень долго. Взгляд скользит по платиновым прядям, задерживается на серьгах, опускается к плечам — и снова цепляется за рубашку, за край галстука, за цепочки на шее. Хонджун ловит это движение и ничего не говорит. Только ждёт. — Да, — отвечает Сонхва тихо. Голос чуть хриплый. — Очень. Хонджун чувствует, как щёки теплеют, но улыбку прячет. — А пирсинг, — добавляет Сонхва, кивая на уши. — Когда успел? — Месяц назад. — Больно было? — Терпимо. Сонхва подходит ближе. Совсем чуть-чуть. Разглядывает колечки в ушах — внимательно, будто это самые важные шахматные фигуры в мире. Хонджун чувствует его дыхание на своей шее, запах парфюма — тот же, что год назад, но теперь кажется глубже, насыщеннее. — Тебе идёт, — шепчет Сонхва. — Спасибо. Тишина. Они стоят слишком близко. Сонхва снова смотрит на рубашку, на то, как она расстёгнута, на цепочки, поблёскивающие в вырезе. Взгляд задерживается — и резко отводится в сторону. — Ты вырос, — говорит Сонхва. — Ты тоже. — Я не про рост. Хонджун смотрит в его глаза. В них — всё то же, что и год назад. Только теперь этого больше. Гораздо больше. Там и интерес, и растерянность, и что-то тёплое, чему он всё ещё не знает названия. И ещё — лёгкое смятение, которое Сонхва пытается спрятать за ровным голосом. — Я знаю, — отвечает Хонджун. И чуть заметно улыбается. Хитро. Довольно. Сонхва отводит взгляд первым. Садится на кровать, поджимает ноги под себя — жест тот же, что год назад. Только теперь он чуть наклоняет голову, будто прячет лицо от света. Хонджун садится на стул. Не торопится. Позволяет себе задержать взгляд на Сонхва чуть дольше, чем нужно. Тот чувствует — и краснеет. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Хонджун замечает. — Сыграем? — спрашивает Сонхва, глядя на доску. — За этим я и пришёл. — Нет. Хонджун замирает. — Что? — Ты пришёл не за этим. Пауза. Хонджун смотрит на него. Сонхва смотрит на доску. — Зачем же? — спрашивает Хонджун тихо. — Не знаю. Но не за этим. Они молчат. В комнате тихо, только где-то внизу гудит Амстердам. — Тогда давай сыграем, — говорит Хонджун. — А после поговорим. Сонхва поднимает глаза. В них — благодарность. — Хорошо. Хонджун делает первый ход. Белые у него. Сонхва отвечает мгновенно. Игра начинается. Сначала тихо, почти робко. Они прислушиваются друг к другу, вспоминают ритм. Но постепенно партия набирает скорость. Ходы становятся смелее, изобретательнее. Хонджун чувствует, как Сонхва вплетает в игру свой знаменитый расчёт, но где-то на периферии угадывается и что-то живое — то, чего год назад не было. На пятнадцатом ходу Хонджун задумывается. Смотрит на доску, чуть склонив голову, прикусывает губу. Платиновые пряди падают на лоб, и он не убирает их — слишком поглощён позицией. Сонхва смотрит на него. Не может не смотреть. Свет настольной лампы выхватывает светлые волосы, делает их почти серебряными. Серьги в ушах поблёскивают. Лицо сосредоточенное, но в нём появилась какая-то новая твёрдость, которой раньше не было. И в то же время — та же знакомая мягкость, когда он думает. Он изменился. Стал… другим. Более… Мысль обрывается, потому что Хонджун поднимает глаза. Их взгляды встречаются. Сонхва мгновенно отводит глаза. Утыкается в доску, делает вид, что изучает позицию. Щёки чуть розовеют — он надеется, что полумрак скрывает это. Хонджун замечает. Всё замечает. И чуть заметно улыбается. Уголками губ. Хитро, довольно. Попался. Смотри на меня, смотри. Я знаю, что тебе интересно. Он ничего не говорит. Возвращается к доске. Делает ход. Сонхва выдыхает — кажется, незаметно — и заставляет себя считать. Три хода вперёд. Пять. Десять. Но мысли уползают. Он подкачался. Плечи шире. Раньше был худой, а теперь… И эти серьги. Зачем он уши проколол? Раньше не носил. И волосы… почему блонд? Это ему идёт. Очень идёт. Сонхва ловит себя на этой мысли и внутренне одёргивает. Нельзя. Не время. Не место. — Твой ход, — голос Хонджуна звучит спокойно, но в нём прячется усмешка. Сонхва вздрагивает. Смотрит на доску. Ход, который он собрался сделать — плохой. Он видит это, но рука уже двигает фигуру. Хонджун вскидывает бровь. Короткий взгляд — и снова на доску. — Уверен? — Да. Хонджун не спорит. Делает свой ход. Тихо, почти про себя, усмехается. Отвлёкся. На меня. Хорошо. Игра продолжается. Час, два. За окном темнота сгущается, город шумит где-то внизу. В комнате тихо, только стук фигур и дыхание. Хонджун ловит себя на том, что тоже смотрит на Сонхва. На то, как он иногда поправляет волосы — жест, который год назад был невозможен. На то, как его губы чуть шевелятся, когда он просчитывает варианты. На то, как он замирает, глядя в пустоту, и тогда его лицо становится почти беззащитным. Сонхва чувствует взгляд. Поднимает глаза. — Что? — Ничего. — Ты опять смотришь. — А ты опять отвлёкся. Сонхва краснеет. Снова утыкается в доску. — Я не отвлекаюсь. — Врёшь. — Не ловлюсь. — Уже ловишься. Хонджун улыбается. Открыто, но с хитринкой. Сонхва делает вид, что не замечает. — Твой ход. Хонджун делает ход. Красивый, дерзкий, с жертвой пешки. Сонхва замирает, глядя на доску. Потом переводит взгляд на Хонджуна. — Это проигрыш. — Посмотрим. — Я считал. Три варианта — все проигрышные. — А ты посмотри четвёртый. Сонхва смотрит на доску. Долго. Очень долго. Потом качает головой. — Нет четвёртого. — Значит, плохо смотрел. Сонхва поднимает глаза. В них — вызов. — Покажи. Хонджун наклоняется ближе. Тычет пальцем в клетку. — Здесь. Сонхва смотрит. Молчит. Потом медленно переводит взгляд на Хонджуна. — Это… это безумие. — Красиво? — Опасно. — Я спросил: красиво? Сонхва молчит. Смотрит на доску, на ход, на Хонджуна. Потом тихо, почти нехотя: — Красиво. Хонджун улыбается. Довольно. — Я знаю. Они играют дальше. Эндшпиль сложный, запутанный. Ничья. — Ничья, — говорит Сонхва. — Да. Они смотрят на доску. Потом друг на друга. — Ты хотел поговорить, — напоминает Сонхва. — Хотел. — О чём? Хонджун смотрит на него. Долго, пристально. Сонхва выдерживает взгляд, но внутри всё сжимается. — О том, что ты изменился, — говорит Хонджун. — Я? — Ты. Раньше ты был… — он делает паузу, подбирает слово, — закрытым. А сейчас — нет. — Я такой же. — Нет. Ты краснеешь, когда я смотрю. Сонхва замирает. Щёки снова теплеют. — Неправда. — Правда. Сейчас, например. Сонхва отводит взгляд. Смотрит на свои руки. — Это… это не считается. — Почему? — Потому что… — он замолкает. Не знает, что сказать. Хонджун не давит. Просто сидит и ждёт. — Ты тоже изменился, — наконец выдавливает Сонхва. — Знаю. — Зачем ты перекрасился? — Захотел. — И серьги? — Тоже. — Почему? Хонджун пожимает плечами. Смотрит прямо. — Чтобы ты заметил. Сонхва поднимает глаза. В них — растерянность. — Я бы и так заметил. — Значит, чтобы ты смотрел дольше. Тишина. Гулкая, напряжённая. Сонхва не знает, что ответить. Просто смотрит на Хонджуна, на его светлые волосы, на серьги, на улыбку, которая прячется в уголках губ. — Ты… — начинает он и замолкает. — Я? — Ты очень… — он снова замолкает. Машет рукой. — Неважно. — Важно. Говори. — Не могу. — Почему? — Потому что… — Сонхва сглатывает. — Потому что если скажу, то уже нельзя будет сделать вид, что ничего нет. Хонджун смотрит на него. Долго. Потом медленно кивает. — Хорошо. Не говори. Он встаёт, подходит к окну. Смотрит на ночной Амстердам. — Но знай: я всё равно буду смотреть. И замечать. И улыбаться. Сонхва смотрит на его спину. На широкие плечи. На светлые волосы, которые отражают огни города. — Я знаю, — шепчет он. Хонджун оборачивается. Улыбается — тепло, но с хитринкой. — Ещё партию? Сонхва кивает. — Давай. Они снова садятся за доску. Снова тишина, только фигуры стучат. И в этой тишине — всё, что нельзя сказать вслух. Они играют молча. Ходы становятся медленнее, тягучее — будто каждый хочет растянуть этот вечер как можно дольше. Фигуры стучат тихо, почти неслышно. За окном Амстердам гудит где-то внизу, но сюда, в эту маленькую комнату, звуки доносятся приглушённо, будто через вату. Хонджун чувствует взгляд раньше, чем поднимает глаза. Сонхва смотрит на него — не на доску. Встретившись взглядом, не отводит сразу. Только чуть заметно краснеет и возвращается к позиции. Это повторяется снова и снова. Короткие взгляды. Секундные заминки. Тишина, в которой слышно дыхание. Сонхва играет жёстко, расчётливо — но в каждом его ходе чувствуется что-то живое, чего год назад не было. Хонджун отвечает дерзко, рискует, жертвует фигуры — и ловит себя на мысли, что делает это не ради победы. А чтобы увидеть, как Сонхва наклоняет голову, разглядывая нестандартный ход, как его пальцы зависают над доской, как он чуть заметно улыбается, когда находит красоту в безумной комбинации. Час. Два. За окном темнеет, зажигаются огни. На пятидесятом ходу Сонхва ставит мат. Красиво. Тихо. Почти извиняясь. — Ты выиграл, — говорит Хонджун. Без горечи. Скорее с уважением. — Ты был близко. — Близко не считается. Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. В глазах — что-то новое. Не оценка. Не расчёт. — Ты изменился, — говорит он тихо. — Ты уже говорил. — Я не про внешность. Хонджун ждёт. — Ты стал… другим. — Сонхва подбирает слова медленно, будто двигает фигуры в сложном эндшпиле. — Раньше в тебе была только жажда. Глаза горели, но это был огонь мальчишки, который хочет доказать. А сейчас… Он замолкает. — Что? — Сейчас ты знаешь, чего стоишь. И не нуждаешься в доказательствах. Это чувствуется. За доской — чувствуется. Хонджун смотрит на него и чувствует, как внутри разливается тепло. — Ты серьёзно? — Я не умею врать. Пауза. Сонхва отводит взгляд, смотрит на свои руки. — За этот год ты выиграл столько, сколько некоторые не выигрывают за всю карьеру. Я следил. Смотрел каждую твою партию. — Каждую? — Каждую. Тишина. Тягучая, плотная. — Ты станешь гроссмейстером, — говорит Сонхва. — Скоро. Я знаю. Хонджун не находит слов. Просто смотрит на него — на этого человека, который год назад смотрел сквозь него, а сейчас говорит такие вещи. — Спасибо, — выдыхает он наконец. Сонхва кивает. Чуть заметно. — До завтра. Они встают почти одновременно. У двери Хонджун задерживается. — Я даже в номер не зашёл, — вспоминает он, глядя на ключ-карту. — Взял ключ, прочитал записку — и сразу сюда. — Семнадцатый? — Ага. — Иди. Отдыхай. Завтра встречаемся за доской. — Угу. Хонджун смотрит на него в последний раз. На тёмные волосы, на растрёпанные пряди, на рашгард, обтягивающий плечи, на серые штаны, сидящие низко на бёдрах. Запоминает. — До завтра, Сонхва. — До завтра, Хонджун. Дверь закрывается. Утро. Номер 1708. Хонджун просыпается сам, без будильника. За окном серое амстердамское небо, моросит дождь. Он встаёт, идёт в душ. Долго стоит под горячей водой, приводя мысли в порядок. Потом — перед зеркалом, с мокрыми волосами, делает лёгкую укладку. Платиновые пряди ложатся мягко, часть зачёсана назад, несколько падают на лоб. Серьги поблёскивают в утреннем свете. Одевается медленно, продуманно. Белая рубашка — снова, но сегодня застёгнута строже, только одна верхняя пуговица расстёгнута. Чёрный галстук завязан идеально, без ослабления. Цепочки на шее — две, тонкие, с кулоном. Бомбер сегодня другой — тёмно-синий, структурированный, без текстуры, более строгий. Брюки чёрные, чётко по фигуре. Ремень с металлической пряжкой — тот же, широкий, грубый. Перчатки он сегодня не надевает. Очки — в кармане пиджака, на всякий случай. В отражении — не мальчишка. Не рок-звезда. Шахматист, который знает себе цену. Он усмехается своему отражению и выходит из номера. Утро. Номер 1814. Сонхва просыпается за час до будильника. Несколько секунд лежит неподвижно, глядя в потолок. Потом встаёт, идёт в душ — короткий, контрастный, чтобы включиться. Волосы после душа он укладывает тщательно, но без лишней жёсткости. Тёмные пряди ложатся мягко, чёлка падает на лоб, касаясь бровей. В зеркале — лицо спокойное, но в глазах что-то новое. То, чего не было год назад. Одевается в чёрное: классические брюки, тонкий свитер с высоким горлом — облегающий, подчёркивающий плечи и грудь. Никаких рашгардов сегодня. Официальная партия требует официального вида. Но в том, как сидит свитер, чувствуется та же сдержанная сила, что вчера вечером. На запястье — часы. Тонкие, металлические. Единственное украшение. Он смотрит на себя в зеркало. Кивает сам себе. Выходит. Турнирный зал. За час до партии. Воздух здесь другой, чем в номере. Холоднее, острее, пропитан чужим волнением и запахом кофе. Ряды столов уходят в бесконечность, над каждым — табличка с фамилиями. Лампы дневного света заливают зал ровным, безжалостным светом, в котором не спрятаться. Хонджун входит и сразу видит его. Сонхва уже там. Сидит за своим столом, один. Спина прямая, плечи расправлены — та же идеальная осанка, что и полтора года назад, в их самую первую встречу. Он смотрит на доску, на пустые клетки, на фигуры, которые ещё не начали свой танец. Услышав шаги, поднимает голову. Их взгляды встречаются. В глазах Сонхва — не лёд. Не пустота. Что-то тёплое, почти неуловимое, но Хонджун видит. Он научился видеть за этот год. Сонхва чуть заметно кивает. Один уголок губ приподнимается — на миллиметр, не больше. Хонджун отвечает тем же. Улыбкой, которую никто вокруг не заметит. Которая адресована только одному человеку в этом зале. Ни слова. Никому не нужно. Хонджун проходит к своему столу. Семнадцатый. Напротив — восемнадцатый. Символично, думает он. Этажи, на которых они жили. Разделяет один шаг. Одна доска. Одна игра. Он садится. Смотрит на доску. В голове — ни одной мысли о дебютах. Ни одного просчитанного варианта. Только вчерашний вечер: тёмные волосы в свете лампы, рашгард, обтягивающий плечи, серые штаны на бёдрах, взгляд, который задерживался дольше, чем нужно. Соберись, — говорит он себе мысленно. — Ты сюда играть пришел. Но где-то в груди разливается тепло, от которого не хочется избавляться. Сонхва смотрит на доску, но видит не её. Перед глазами — светлые волосы, платиновые, почти серебряные. Серьги, поблёскивающие в ушах. Усмешка в уголках губ, которая появилась за этот год и теперь никуда не девается. Он изменился. Сильнее. Увереннее. И в то же время — всё тот же. Тот, кто пожертвовал коня, чтобы я просто посмотрел на него. Сонхва сжимает пальцы в кулак под столом. Разжимает. Сегодня будет трудно. Не потому что он сильнее. Потому что теперь я не хочу, чтобы это заканчивалось. Он запрещает себе думать об этом дальше. Переводит взгляд на доску. Начинает считать. Варианты. Три хода вперёд. Пять. Десять. Мысли не слушаются. Он придёт после игры? Будет ли ещё один вечер? Или всё закончится здесь, на этой доске? Сонхва прогоняет это. Слишком рано. Слишком страшно. Он просто сидит и ждёт. Час спустя. Доска между ними. Судья объявляет начало. Сонхва играет белыми. Первый ход — е4. Классика. Приглашение. Хонджун принимает. С самого начала партия идёт не так, как год назад. Хонджун не дрожит. Не спешит. Он чувствует доску — кожей, дыханием, каждой клеткой. Он видит не только фигуры, но и то, что за ними: расчёты Сонхва, его ловушки, его слабые места. Сонхва давит. Он всегда давит. Но сегодня Хонджун не прогибается. Он стоит, как скала, и ждёт своего момента. На двадцатом ходу Сонхва жертвует пешку. Провокация. Хонджун смотрит на доску, просчитывает варианты — и отказывается. Берёт позиционно, спокойно, без риска. Сонхва поднимает глаза. В них — удивление. — Не берёшь? — тихо спрашивает он. — Не сегодня. Сонхва кивает. Чуть заметно. И в этом кивке — уважение. Дальше игра превращается в битву нервов. Они ходят быстро, почти не думая — или думая так глубоко, что время останавливается. Зрители затаили дыхание. Часы тикают где-то на периферии. Хонджун ловит себя на том, что смотрит на пальцы Сонхва. На то, как они двигают фигуры — красиво, экономно, точно. На то, как иногда замирают на секунду дольше. Сонхва чувствует взгляд. Поднимает глаза. — Смотри на доску. — Я смотрю. — Врёшь. — А ты проверь. Сонхва не проверяет. Краснеет — чуть-чуть, почти незаметно — и возвращается к игре. Хонджун улыбается про себя. Шестой час. Эндшпиль. У обоих цейтнот. На доске — сложная позиция, где каждый ход может стать последним. Хонджун чувствует, как сердце колотится где-то в горле. Руки не дрожат — он научился контролировать это за год. Сонхва тоже напряжён. На лбу выступила испарина, пальцы сжимают фигуру чуть сильнее, чем нужно. Он смотрит на доску, просчитывает варианты — и вдруг замирает. Хонджун видит этот момент. Видит, как в глазах Сонхва мелькает что-то — досада? Удивление? Он смотрит на доску и понимает. Это мат в три хода. Ему. Сонхва. Он выигрывает. Рука тянется к фигуре, но замирает на секунду. Внутри — странное чувство. Не торжество. Не злорадство. Что-то другое. Я выиграл. У него. По-настоящему. Сонхва смотрит на него. Ждёт. — Делай ход, — говорит он тихо. Хонджун делает. Мат. Тишина в зале взрывается аплодисментами. Кто-то кричит. Кто-то свистит. Но Хонджун не слышит. Он смотрит на Сонхва. Тот сидит неподвижно, глядя на доску. Лицо спокойное — идеальная маска, которую он носит годами. Ни одной эмоции. Только в том, как сжаты губы — чуть плотнее обычного — угадывается что-то. Только в том, как пальцы замерли над столом, не находя опоры, — напряжение, которое он не может спрятать. Но Хонджун видит. Видит, как дрогнули пальцы, когда он протягивал руку для пожатия. Как чуть заметно сжались губы. Как в глазах на секунду мелькнуло что-то — не боль, нет. Досада. Привычная, профессиональная досада от проигрыша. — Хорошо сыграл, — говорит Сонхва. Голос ровный. Ни намёка на эмоции. Хонджун пожимает руку. Задерживает на секунду дольше. — Ты тоже. Сонхва кивает. Встаёт. Смотрит на Хонджуна сверху вниз. — Поздравляю. — Спасибо. Пауза. В зале шумно, люди подходят, поздравляют, обсуждают. Но они стоят друг напротив друга, и между ними — только эта секунда. — Ты заслужил, — тихо добавляет Сонхва. И уходит. Ровная спина, чёткий шаг — всё как всегда. Никто бы не подумал, что внутри него что-то не так. Но Хонджун знает. Час спустя. Коридор отеля. Хонджун идёт к лифту, когда слышит шаги сзади. — Хонджун. Он оборачивается. Сонхва стоит в конце коридора. Один. Переоделся в обычную одежду — тёмные джинсы, свободный свитер. Волосы чуть растрёпаны, будто он провёл руками по голове. — Ты как? — спрашивает Хонджун. — Нормально. — Врёшь. Сонхва смотрит на него. Молчит. Потом подходит ближе. — Я не люблю проигрывать. — Я знаю. — Но сегодня… — он замолкает, подбирает слова. — Сегодня я не злюсь. Странно. Хонджун смотрит в его глаза. В них — не лёд. Не пустота. Что-то тёплое и растерянное одновременно. — Почему? Сонхва пожимает плечами. Смотрит куда-то в сторону. — Потому что ты выиграл красиво. Потому что ты вырос. Потому что… — он сглатывает. — Потому что я рад за тебя. Тишина. Длинная, тягучая. — Сонхва… — Ничего не говори. — Сонхва поднимает глаза. В них — улыбка. Чуть заметная, но настоящая. — Просто знай. Он разворачивается и уходит. На этот раз — не оглядываясь. Хонджун смотрит ему вслед. И впервые за этот день — чувствует, что выиграл не только партию.

***

Год спустя. Берлин. Международный шахматный турнир.

Осень в Берлине встречает моросящим дождём и серым небом, которое низко нависает над стеклянным фасадом отеля. Город пахнет мокрым асфальтом и кофе из уличных кофеен. Хонджун входит в турнирный зал. Он не торопится. Шаг уверенный, плечи расправлены. За этот год он стал шире — тренировки не прошли даром, и теперь это видно даже под одеждой. На нём тёмно-синее поло с коротким рукавом — ткань мягко облегает грудь, подчёркивая очерченные контуры. Не перекачано, нет — просто сухая, рельефная форма, которая чувствуется в каждом движении. Короткий рукав открывает руки полностью, и татуировка на правой — на самом виду. Она длинная, тянется чуть выше сгиба локтя по внутренней стороне. Шрифт неровный, будто выведенный маркером от руки — граффити, живое, неидеальное. no1likeme. Нет такого как я. Сам себя сделал. Когда он идёт, рука двигается, буквы будто оживают, дышат вместе с ним. Волосы теперь рыжие. Глубокий, тёплый оттенок, почти медный — в свете ламп зала зажигается мягким огнём. Короткие, с мягкими слоями, часть уложена назад, но несколько прядей привычно падают на лоб, касаясь бровей. В ушах — металла стало больше. На одном — пять проколов, на другом — три. Маленькие кольца, тонкие штанги, блеск при каждом повороте головы. От трёх до восьми — год, который не прошёл бесследно. Он идёт между столами, и люди оборачиваются. Кто-то шепчется, кто-то провожает взглядом. Новый гроссмейстер. Тот самый, который за год взлетел так высоко, что теперь его имя у всех на устах. Хонджун не замечает. Он ищет глазами только одного. Сонхва уже в зале. Он сидит за своим столом — как всегда, один, с прямой спиной, с идеальной осанкой. Тёмные волосы аккуратно уложены, но теперь в них появилась лёгкая небрежность — несколько прядей падают на лоб. Чёрная водолазка облегает плечи — они стали чуть шире за этот год, руки очерченнее. Он смотрит на доску, но мысли где-то далеко. Услышав шаги, поднимает голову. И замирает. Хонджун идёт к своему столу. Проходит мимо. Близко. Слишком близко. Сонхва видит всё. Рыжие волосы. Восемь проколов в ушах — он считает автоматически, не может не считать. Поло, облегающее грудь, — очерченные контуры, которых год назад было меньше. Руки. Татуировка. Длинная, дерзкая, на самом видном месте. no1likeme. Сонхва сглатывает. Внутри — что-то ёкает, переворачивается, замирает. Он стал… другим. Ещё более… Мысль обрывается, потому что Хонджун поворачивает голову. Их взгляды встречаются. В глазах Хонджуна — улыбка. Тёплая, хитрая, знакомая до боли. — Привет, — говорит он тихо, одними губами. Сонхва медленно встаёт из-за стола. Ботинки на толстой подошве делают своё дело — теперь разница в росте становится почти вызывающей. Десять сантиметров. Когда он подходит к Хонджуну, тому приходится смотреть снизу вверх — и в этом взгляде нет ничего, кроме вызова и интереса. Пак протягивает руку. — Поздравляю с гроссмейстером. Голос ровный, спокойный. Но в глазах — тепло, которое он уже не пытается спрятать. Хонджун пожимает руку. Задерживает на секунду дольше, чем нужно для простого приветствия. Ладонь Сонхва — тёплая, сухая, и в этом пожатии чувствуется новая сила. — Спасибо, — отвечает Хонджун. — Ты следил? — Всегда. — И как тебе мои партии? Сонхва чуть заметно улыбается. Уголками губ. — Дерзко. Местами безрассудно. Но красиво. — А я про твои смотрел. Ты стал жёстче. — Приходится. Соперники растут. Взгляд Сонхва скользит по лицу Хонджуна, задерживается на рыжих волосах, опускается к ушам — считает проколы. Восемь. Потом к правой руке, к татуировке. Длинная надпись, неровный шрифт, будто выведенный маркером — no1likeme. На самом виду, под коротким рукавом поло. — Подходит тебе, — тихо говорит он. — Что именно? — Всё. Рыжий. Пирсинг. Это, — он кивает на татуировку. — Ты всегда был таким. Просто раньше не показывал. Хонджун улыбается. Открыто, тепло. — Ты тоже изменился. — Я? — Выше стал. И плечи... — он делает паузу, чуть запрокидывает голову, разглядывая, — да, плечи шире. И ботинки у тебя... серьёзные. Сонхва краснеет — едва заметно, но Хонджун замечает. Он всегда замечает. — Играем через сорок минут, — напоминает Сонхва, отводя взгляд. — Я готов. — Я тоже. Они расходятся по своим столам. Но оба чувствуют: этот час будет самым долгим в их жизни. Сорок минут спустя. Доска между ними. Судья объявляет начало. Сонхва играет белыми. Первый ход — е4. Классика. Но в том, как он двигает пешку, чувствуется что-то новое. Уверенность, которая граничит с вызовом. Жажда победы, которую он больше не скрывает. Хонджун отвечает — е5. Принимает приглашение. С самого начала партия идёт на пределе. Сонхва давит так, как не давил никогда. Каждый его ход — выверен, точен, но в них нет холодной механичности прошлых лет. В них есть огонь. Желание победить. Желание доказать — себе? Хонджуну? — что он всё ещё тот, кого невозможно обыграть. Хонджун чувствует это. И отвечает тем же. Он играет дерзко, рискует, жертвует фигуры там, где другой бы отступил. Но за этой дерзостью — расчёт. Год гроссмейстерской школы не прошёл даром. Теперь он умеет сочетать чувство и логику, и это делает его игру непредсказуемой. Зрители затаили дыхание. В зале тишина, только стук часов и редкие вздохи. На двадцатом ходу Сонхва жертвует слона. Красиво, смело, почти отчаянно. Хонджун поднимает глаза. Сонхва смотрит на него в упор. Сверху вниз — даже сидя, эта разница ощущается. — Красиво, — тихо говорит Хонджун. — Я знаю. — Но я не возьму. — Почему? — Потому что ты хочешь, чтобы я взял. Сонхва чуть заметно улыбается. — Ты стал слишком хорошо меня читать. — Я всегда тебя читал. Ты просто не замечал. Они играют дальше. Час. Два. Три. На доске — сложнейшая позиция. Оба в цейтноте. Пот на лбу у обоих. Пальцы дрожат — но руки двигают фигуры точно, без ошибок. Хонджун смотрит на Сонхва и видит: он хочет этой победы. Не просто хочет — жаждет. Впервые за всё время их знакомства Сонхва не скрывает своего желания выиграть. Его глаза горят. Его дыхание сбивается. Он сжимает губы, просчитывая варианты, и на лбу выступает испарина. Он хочет победить меня, — думает Хонджун. — Не потому что я соперник. Потому что я — я. И от этой мысли внутри разливается тепло. На сорок пятом ходу Сонхва ставит мат. Красиво. Чисто. Безупречно. Тишина в зале взрывается аплодисментами. Кто-то кричит, кто-то свистит. Но они не слышат. Хонджун переводит взгляд с доски на Сонхва. Фигуры застыли в последней атаке — тихие свидетели его триумфа. Но он уже не смотрит на них. Там, на деревянных клетках, только дерево и холод. А здесь, напротив, — живой человек. Тот, ради которого эта победа вдруг потеряла всякий смысл. Он поднимает глаза и встречает его взгляд. Тот тяжело дышит. Грудь вздымается под чёрной водолазкой. На лбу — капли пота. Но в глазах — свет. Настоящий, живой. — Ты выиграл, — говорит Хонджун. — Да. — Красиво. — Я старался. Пауза. Они смотрят друг на друга. Зал шумит, но для них не существует ничего, кроме этого момента. — Ты стал сильнее, — говорит Сонхва. Голос чуть хриплый от напряжения. — Гораздо сильнее. — Но ты всё равно выиграл. — Сегодня — да. Но завтра… — он замолкает, смотрит в глаза. — Завтра я не знаю. Хонджун улыбается. Медленно, тепло, с хитринкой. — Тогда придётся играть снова. Сонхва кивает. — Придётся. Они пожимают руки. И снова задерживают на секунду дольше, чем нужно. После партии. Коридор отеля. Хонджун выходит из лифта на своём этаже и видит Сонхва, который стоит у окна в конце коридора. Смотрит на огни Берлина. Услышав шаги, оборачивается. — Ты чего здесь? — спрашивает Хонджун. — Жду тебя. — Зачем? Сонхва подходит ближе. Останавливается в паре шагов. Теперь, без ботинок на толстой подошве, разница снова честные шесть сантиметров — но в полумраке коридора это неважно. — Хотел сказать… это была лучшая партия в моей жизни. Хонджун смотрит на него. На тёмные волосы, на чуть растрёпанные после игры пряди, на водолазку, обтягивающую плечи. На глаза, в которых сейчас нет ни льда, ни пустоты. Только тепло. — Моя тоже, — отвечает он. Пауза. — Зайдёшь? — вдруг спрашивает Хонджун. Сонхва замирает. — К тебе? — У меня есть доска. Хочешь сыграть ещё одну? Как тогда. Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. В глазах — удивление, растерянность и что-то очень тёплое. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Я… — Сонхва сглатывает. — Я думал, ты не захочешь. После поражения. Хонджун усмехается. — Это была твоя победа. Я хочу реванш. — Сегодня? — Сегодня. Сейчас. Или ты боишься? Сонхва смотрит на него. На рыжие волосы, на восемь проколов в ушах, на татуировку, на улыбку в уголках губ. — Я не боюсь, — тихо говорит он. — Я просто… не ожидал. — Чего? — Что ты позовёшь. Хонджун подходит ближе. Теперь они стоят совсем рядом. Шесть сантиметров разницы — и целая вечность недосказанности. Сонхва смотрит в его глаза. В них — всё. Два года. Недоговорённость. Взгляды. И что-то новое, чему они оба наконец готовы дать название. — Сегодня приду, — шепчет он. — Во сколько? — В девять. Номер скажешь? — 1506. — Я буду. Сонхва разворачивается и идёт к лифту. У дверей останавливается. Оборачивается. — Хонджун. — Что? — Ты правда стал другим. Но это… это хорошо. Хонджун улыбается. — Я знаю. Двери лифта закрываются. Хонджун стоит в пустом коридоре и чувствует, как внутри разливается тепло. Сегодня будет долгий вечер. 21:00. Номер 1506. Сонхва стоит на пороге, и впервые за всё время их знакомства он выглядит… неуверенно. Переоделся в простое: свободные серые штаны, чёрная футболка, мягкая, облегающая плечи. Волосы чуть влажные — видимо, только что из душа. Хонджун открывает дверь и улыбается. На нём — белая оверсайз футболка и чёрные свободные шорты. Рыжие волосы чуть растрёпаны, серьги поблёскивают в свете прихожей. — Заходи. Сонхва переступает порог. Оглядывается. Апартаменты Хонджуна больше, чем обычный номер. Маленькая гостиная, совмещённая с кухней. Диван, журнальный столик, и в центре — кухонный островок с двумя высокими стульями. А на столешнице — шахматная доска. Та самая. Деревянная. Красивая. — Твоя? — спрашивает Сонхва. — Моя. Купил после Амстердама. Сонхва кивает. Подходит к островку, проводит пальцами по дереву. — Хорошая. — Садись. Они рассаживаются. Хонджун на один стул, Сонхва напротив. Между ними — доска. Свет настольной лампы мягко падает на фигуры. — Белые у тебя, — говорит Хонджун. — Ты выиграл сегодня. — Фора? — Нет. Просто белые. Играем честно. Сонхва смотрит на него долго. Потом кивает. — Хорошо. Первый ход. Партия начинается. Они играют медленно, тягуче, как тогда. Ходы становятся длиннее, паузы — глубже. В комнате тихо, только стук фигур и дыхание. Иногда их взгляды встречаются — и задерживаются. Сонхва краснеет, отводит глаза. Хонджун улыбается. Час. Два. На доске — сложная, запутанная позиция. Ничья. — Ничья, — говорит Сонхва. — Да. Они смотрят друг на друга. В глазах — усталость и тепло. — Надо передохнуть, — предлагает Хонджун. — Перекусить. Воды попить. Сонхва кивает. Встаёт, подходит к кухонным тумбам. Опирается спиной о столешницу, скрещивает руки на груди. Смотрит на Хонджуна. Хонджун остаётся за островком. Стоит, опираясь руками о столешницу, и смотрит в ответ. Между ними — несколько метров. И целая вечность. Сонхва рассматривает его. Рыжие волосы, мягко падающие на лоб. Восемь проколов в ушах, поблёскивающих в полумраке. Свободная футболка, открывающая ключицы, и руки — спокойные, сильные. — Ты изменился, — тихо говорит Сонхва. — Ты уже говорил. — Я повторю. Хонджун усмехается. — А ты нет. Всё такой же. — Какой? — Красивый. Сонхва замирает. Краснеет — от шеи до кончиков ушей. — Ты… — начинает он и замолкает. — Что? — Ты всегда так просто говоришь такие вещи? — Только тебе. Тишина. Гулкая, плотная, живая. Сонхва смотрит на него и чувствует, как внутри всё переворачивается. Два года. Два года он следил за ним, смотрел партии, читал интервью, искал фото. Не потому что соперник. Потому что не мог иначе. — Хонджун. — Ммм? — Я скучал. Голос тихий, почти шёпот. Но в нём — всё. Хонджун медленно обходит островок. Подходит ближе. Останавливается в шаге. — Что ты сказал? Сонхва поднимает глаза. Сейчас они почти на одном уровне. — Я скучал, — повторяет он. — Весь год. Я смотрел твои партии, читал про тебя, искал твои фото. Не потому что следил за соперником. Потому что… потому что не мог без тебя. Хонджун смотрит в его глаза. В них — страх, надежда, и что-то очень тёплое. — Я тоже скучал, — говорит он. — Каждый день. Сонхва выдыхает — будто всё это время держал воздух в лёгких. — Правда? — Правда. Хонджун делает ещё полшага. Теперь они стоят совсем близко. Он чувствует запах геля для душа Сонхва — свежий, чистый. Видит, как дрожат его ресницы. Как губы чуть приоткрыты. — Сонхва. — Что? Хонджун поднимает руку и касается его щеки. Тёплая, мягкая кожа. Пальцы скользят к подбородку, чуть приподнимают лицо. Сонхва смотрит на него сверху вниз — в глазах растерянность, доверие и что-то такое открытое, беззащитное, от чего у Хонджуна сжимается сердце. — Можно? — шепчет он, хотя ответ уже знает. Сонхва кивает. Чуть заметно. Почти неслышно выдыхает: — Да. Хонджун наклоняется медленно. Очень медленно. Даёт время отстраниться, передумать, сказать «нет». Но Сонхва только смотрит — и ждёт. Их губы встречаются. Мягко. Тепло. Так, будто это не первый поцелуй, а возвращение домой после долгой разлуки. Хонджун целовал других. За этот год — несколько раз. Пытался найти кого-то, кто заставит забыть эти глаза, этот голос, эту недосягаемую фигуру за шахматной доской. Пытался убежать от наваждения по имени Пак Сонхва. Никто не сравнился. Никто даже близко не стоял. А сейчас, когда губы Сонхва несмело отвечают, когда он замирает на секунду, а потом доверчиво приоткрывается навстречу, Хонджун понимает: всё было не зря. Все эти годы, все взгляды, все бессонные ночи — всё вело сюда. Он углубляет поцелуй медленно, бережно, будто боится спугнуть. Пальцы гладят скулу, большой палец проводит по линии челюсти — невесомо, успокаивающе. Вторая рука ложится на талию, притягивает ближе. Сонхва выдыхает ему в губы — тихо, удивлённо, будто сам не верит, что это происходит. Руки поднимаются, обвивают шею Хонджуна, пальцы зарываются в рыжие волосы. Он целуется неумело, но так искренне, что у Хонджуна внутри всё переворачивается. Каждое движение губ — робкое, доверчивое, будто Сонхва учится заново. Будто он вообще никогда этого не делал. Хонджун не торопится. Он смакует каждую секунду — тепло губ, дыхание, которое путается и сбивается, пальцы в его волосах, то, как Сонхва чуть заметно дрожит в его руках. Никто, — думает Хонджун. — Никто не был тобой. Он целует его снова и снова — коротко, нежно, в уголки губ, в ямочку над верхней губой, в скулу, в висок. Сонхва зажмуривается, прижимается ближе, и Хонджун чувствует, как бьётся его сердце — быстро-быстро, в унисон с его собственным. Они отрываются друг от друга, когда воздух заканчивается. Стоят, прижавшись лбами. Тяжело дышат. Глаза Сонхва влажные, тёмные, в них — всё. Растерянность, счастье, недоверие. — Ты… — шепчет он и замолкает. Хонджун улыбается. Чуть касается губами его лба. — Я тоже скучал, — говорит он тихо. — Очень. Каждый день. Каждую ночь. — Правда? — Правда. Сонхва выдыхает — длинно, облегчённо. Прячет лицо в изгибе его шеи, прижимается крепче. — Я думал, ты забыл, — шепчет он куда-то в кожу. — Я пытался. — И? — Никто не ты. Сонхва замирает. Потом поднимает голову. Смотрит в глаза. — Я тоже пытался, — шепчет он. — Не вышло. Хонджун улыбается. — Значит, придётся теперь привыкать. — К чему? — К тому, что я никуда не денусь. Сонхва смотрит на него долго. Потом улыбается — робко, тепло, совсем по-новому. — Я не против. Ким целует его снова. Медленно, глубоко, смакуя. Теперь, когда первый страх прошёл, он позволяет себе больше — и чувствует, как Сонхва отвечает увереннее, как учится, как тает в его руках. Руки Хонджуна скользят с талии ниже, ложатся на бёдра. Он сжимает пальцы, притягивая ещё ближе — так, что между ними не остаётся расстояния. Сонхва выдыхает ему в губы — тихо, удивлённо, но не отстраняется. — Держись, — шепчет Хонджун. И одним движением подхватывает его под бёдра, приподнимая над полом. Сонхва охает, инстинктивно обвивает ногами его талию, руки крепче сцепляются на шее. В глазах — растерянность и что-то очень тёплое. — Ты чего? — шепчет он. — Не бойся. Хонджун несёт его через комнату — легко, будто Сонхва ничего не весит. В спальню. К кровати. Он опускает его на мягкое покрывало, нависает сверху, опираясь на локти. Смотрит в глаза — тёмные, влажные, доверчивые. — Красивый, — шепчет он. Сонхва краснеет до кончиков ушей. — Ты… — начинает он, но Хонджун не даёт договорить. Целует. Настойчивее, глубже, жаднее. Теперь, когда первый робкий рубеж пройден, он позволяет себе показать, как сильно хотел этого всё то время, что они были врозь. Сонхва отвечает — неумело, но отчаянно. Его пальцы зарываются в рыжие волосы, гладят затылок, спускаются по шее, по плечам. Он будто изучает, запоминает — каждую линию, каждый мускул. Хонджун целует его скулы, линию челюсти, шею — туда, где бьётся пульс. Сонхва выгибается, ловит ртом воздух, и этот звук — тихий, сдавленный — заставляет Хонджуна забыть обо всём на свете. Руки сами тянутся к краю футболки Сонхва. Приподнимают. Пальцы касаются горячей кожи — там, где поясница, где каждая мышца напряжена. Сонхва выдыхает — и тянет в ответ за край его оверсайз-футболки. Хочет снять. Хочет увидеть. Их дыхание сбивается, движения становятся торопливее. Воздух между ними накаляется, плавится, исчезает. Сонхва уже почти стащил с него футболку, когда Хонджун вдруг замирает. Смотрит сверху вниз. В глаза, в которых сейчас — желание, страх, доверие и что-то совсем беззащитное. — Сонхва, — шепчет он. — Ммм? — Сыграем ещё партию? Сонхва замирает. Смотрит на него. Непонимающе. Растерянно. — Что? — В шахматы. Сыграем? Пауза. Секунда. Две. А потом Сонхва смеётся. Тихо, удивлённо, счастливо. — Ты серьёзно? Сейчас? — Абсолютно. — Мы… — Сонхва обводит взглядом их положение: он под Хонджуном, на кровати, оба растрёпанные, сбившееся дыхание, спутанные волосы. — Мы почти… — Знаю. — И ты предлагаешь шахматы? — А что? — Хонджун улыбается — хитро, тепло, с той самой хитринкой, от которой у Сонхва подкашиваются колени. — Я хочу проверить, сможешь ли ты думать о чём-то кроме меня. Сонхва краснеет. Сильнее, чем когда-либо. — Ты невыносим. — Я знаю. Он целует его быстро — в нос, в губы, снова в нос. — Ну так что? Партию? Или продолжим? Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. Потом улыбается — открыто, тепло, совсем по-новому. — Сначала партию. А потом… посмотрим. Хонджун усмехается, скатывается с него и протягивает руку. — По рукам. Пак пожимает. И они идут обратно к доске — растрёпанные, счастливые, в помятой одежде. Хонджун сажает Сонхва к себе на колени, обхватывает руками за талию, прижимает спиной к своей груди. Доска стоит на столе прямо перед ними — Сонхва теперь ближе к фигурам, а Хонджун будто просто оболочка, фон, дыхание за спиной. Сонхва оказывается выше — сидя на коленях, он возвышается над Хонджуном, и тому приходится чуть выглядывать из-за его плеча, чтобы видеть доску. Но он не жалуется. Наоборот — улыбается чему-то своему и кладёт подбородок ему на плечо. — Чтобы не сбежал, — шепчет он в ухо. Сонхва краснеет. Делает первый ход. Рука чуть дрожит. Партия начинается. Но это не та игра, что была час назад. Хонджун почти не смотрит на доску. Он смотрит на Сонхва — на линию его челюсти, на то, как напряжены плечи под чёрной облегающей футболкой, на то, как он старательно всматривается в позицию, пытаясь игнорировать дыхание у своего затылка. — Хороший ход, — шепчет Хонджун ему в висок, выглядывая из-за плеча и делая ход. Сонхва дёргается. — Ты… ты даже не видишь доску оттуда. — Я вижу достаточно. И я слышу, как ты дышишь, когда делаешь правильный ход. Сонхва не находит, что ответить. Делает следующий. Хонджун тянется к доске — одной рукой, потому что вторая всё ещё лежит на талии Сонхва. Делает ответный ход быстро, почти не глядя, и снова возвращает руку на место. Губы Хонджуна касаются его шеи сзади — там, где линия волос, где кожа особенно чувствительная. Лёгкое, мимолётное прикосновение. Сонхва замирает. — Хонджун… — Ммм? — Ты отвлекаешь. — Я помогаю сосредоточиться. — Это не помогает. — А что помогает? Сонхва молчит. Смотрит на доску, просчитывает варианты. Делает ход. Плохой. Он сам это понимает. Хонджун усмехается ему в шею — тепло, довольно. Его рука скользит с талии на бедро, гладит через ткань серых штанов. А потом — тянется к доске, чтобы сделать свой ход. Коротко, чётко, почти не глядя. — Твой ход, — шепчет он в ухо. Пальцы снова ложатся на талию. Медленно гладят. Потом один край футболки приподнимается — и ладонь проскальзывает внутрь, касаясь горячей кожи. Сонхва выдыхает резко, сдавленно. Ладони гладят талию — медленно, лениво, выписывают узоры на пояснице. Сонхва пытается смотреть на доску, но мысли разбегаются. Он делает ход — на автомате, не глядя. — Это… это твой ход, — выдыхает он. — Я знаю, — шепчет Хонджун ему в шею сбоку, чуть ниже уха. Он тянется к доске, делает ответный ход одной рукой — и сразу возвращается. Пальцы под футболкой гладят живот, поднимаются выше, к груди, очерчивают рёбра. — Ты не думаешь, — шепчет Сонхва. — Думаю. О том, какой ты тёплый. Сонхва краснеет до корней волос. Смотрит на доску. Пытается сосредоточиться, но рука Хонджуна под футболкой, его губы на шее, его дыхание — это невозможно игнорировать. Он делает ход. — Плохо, — комментирует Хонджун, выглядывая из-за его плеча на доску. — Очень плохо. — Я знаю. — Но красиво. — Это не утешает. — А это? Хонджун целует его в шею — сзади, в то место, где бьётся пульс. Медленно, смакуя. И одновременно тянется к доске, чтобы сделать свой ход — последний в этой партии. Сонхва откидывает голову ему на плечо. Закрывает глаза. — Я не могу, — шепчет он. — Чего не можешь? — Играть. Думать. Всё. — А что ты хочешь? Пак поворачивает голову. Смотрит на него — снизу вверх, потому что теперь их глаза почти на одном уровне. В них — желание, растерянность, нежность. — Тебя, — шепчет он. — Я хочу тебя. Хонджун замирает на секунду. Потом улыбается — мягко, тепло, бесконечно нежно — и наклоняется. Их губы встречаются. Медленно, бережно, будто он боится спугнуть этот момент. Мир перестаёт существовать. Рука под футболкой прижимает к себе, пальцы чувствуют тепло кожи, каждое движение, каждую дрожь. Вторая ладонь ложится на бедро, гладит сквозь мягкую ткань — успокаивающе, но в этом жесте столько нежности, что у Сонхва подкашиваются колени. Сонхва отвечает — неумело, отчаянно, вкладывая всё, что копилось два года. Они отрываются друг от друга, когда воздух заканчивается. Сонхва смотрит на доску. Потом на Хонджуна. — Партия? — В ничью, — отвечает Хонджун, бросив взгляд на позицию. — Если хочешь. — А если не хочу? — Тогда продолжим. — Играть? — Играть. Или не играть. Сонхва улыбается. Впервые за вечер — так открыто, так счастливо. — Давай не играть, — шепчет он. Хонджун смотрит на него долго. Очень долго. В глазах — тепло, нежность и что-то ещё. Хитрое. Дразнящее. — Нет, — говорит он вдруг. Сонхва замирает. — Что? — Не сегодня. — В смысле? Хонджун улыбается — той самой улыбкой, от которой у Сонхва внутри всё переворачивается. Мягкой, но с хитринкой. — Ты два года заставлял меня ждать, — говорит он. — Два года я смотрел на тебя, думал о тебе, сходил с ума. А ты молчал. Прятался за своей крепостью. Сонхва открывает рот, чтобы что-то сказать, но Хонджун прикладывает палец к его губам. — Я подожду ещё. После турнира. Сонхва встаёт с его колен. Резко, неловко. Поправляет помятую футболку, одёргивает край, будто это поможет спрятать, как сильно он дрожит. И в этот момент на столе загорается экран телефона Хонджуна. Кёнмун Я скучаю по тебе. Может, увидимся после турнира? Сонхва замирает. Его взгляд падает на экран — сам того не желая. Читает. Перечитывает. Одно мгновение — и внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Хонджун даже не смотрит на телефон. Он смотрит только на Сонхва. На то, как тот застыл. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих край футболки. Как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Сонхва молчит. Он стоит, глядя в одну точку, и внутри него закипает лава. Ревность. Обида. Злость на себя, на Хонджуна, на этого Кёнмуна, который имел то, чего он сам боялся попросить два года. Но снаружи — ничего. Только чуть плотнее сжатые губы. Только ровнее выпрямленная спина. Холодная крепость. — Ты издеваешься? — голос тихий, почти шёпот. — Всё это было игрой? Хонджун чуть наклоняет голову, разглядывая его. — Нет. Сонхва смотрит на него. В глазах — боль, которую он пытается спрятать за ровным взглядом. Не получается. — Я тебя ненавижу, — выдыхает он. Тишина. Хонджун смотрит на него долго. Очень долго. Потом медленно встаёт, подходит ближе. Останавливается в шаге. — Ты врёшь, — говорит он тихо, но твёрдо. Сонхва замирает. Хочет что-то сказать, возразить, ударить — но слова застревают в горле. Потому что это правда. Потому что внутри всё кричит обратное. Он отводит взгляд первым. Разворачивается. Идёт к двери. У порога останавливается. Не оборачиваясь, говорит: — Завтра я выиграю. — Посмотрим, — отвечает Хонджун. Дверь закрывается. Сонхва стоит в коридоре, прислонившись спиной к стене. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито, в голове — каша из поцелуев, прикосновений, его голоса и этого проклятого сообщения. Кёнмун. Он заставляет себя идти к лифту. Нажимает кнопку. Ждёт. Внутри всё кипит. Лифт приходит пустой. Сонхва заходит, прислоняется к холодной металлической стене, закрывает глаза. Девятнадцатый этаж. Номер 1909. Он заходит в номер, не включая свет. Садится на кровать. Сидит в темноте, глядя в одну точку. Потом тянется к телефону. Палец зависает над экраном. Он не должен этого делать. Это глупо. Это больно. Это ничего не изменит. Он открывает Инстаграм. Вбивает в поиск: Kim Hongjoong. Ничего. Слишком много корейцев с такой фамилией. Хонджун Ким. То же самое. Десятки профилей, но не его. Сонхва замирает. Вспоминает. Татуировка. Он видел её так близко сегодня, читал каждую букву. no1likeme. Вбивает в поиск. И находит. Профиль Хонджуна открыт. Сонхва заходит — и задерживает дыхание. Аватарка — он. Рыжие волосы, серьги, тот самый дерзкий взгляд, от которого у Сонхва внутри всё переворачивается. Улыбка — хитрая, тёплая, такая знакомая. Сонхва листает фотографии. Вот Хонджун на турнире, сосредоточенный, смотрит в доску. Вот с кубком — улыбается устало, довольно. Вот просто селфи в отеле — растрёпанный после душа, в белой майке, татуировка на самом виду. Вот с кем-то из команды, смеётся, запрокинув голову. Сонхва смотрит на каждую. Долго. Внимательно. Запоминает. Потом пальцы сами нажимают на «подписки». Он листает. Медленно. Вглядывается в каждый профиль. Тренеры, шахматисты, друзья, какие-то знакомые. И видит. @kyungmoon._ Аватарка — парень с тёмными волосами, аккуратными чертами лица, серьёзным взглядом. Сонхва открывает профиль. Много фото. На некоторых — Хонджун. Вот они вдвоём в кафе. Вот на фоне какого-то города. Вот просто селфи, где Хонджун прижимается щекой к его плечу. Сонхва смотрит. И чувствует, как внутри всё обрывается. Он похож. Чёрт возьми, он правда похож. Те же тёмные волосы. Те же аккуратные черты. Та же сдержанность в улыбке. Даже осанка — прямая, собранная — напоминает. Сонхва листает дальше. Фото, фото, фото. И с каждым новым снимком внутри разрастается холод. Он искал тебя, — шепчет голос в голове. — Искал замену. Самую похожую копию. Потому что не мог забыть. Злость поднимается откуда-то из живота, горячая, обжигающая. Сжимает челюсть, сжимает телефон в руке так, что костяшки белеют. Но рядом с злостью — что-то другое. Боль. Тихая, тянущая, от которой не спрятаться. Я пытался, — сказал Хонджун сегодня. — Никто не ты. Сонхва закрывает глаза. Вдыхает. Выдыхает. Открывает. Смотрит на фото Кёнмуна ещё раз. Потом закрывает профиль. Возвращается к странице Хонджуна. Смотрит на его аватарку. На рыжие волосы. На серьги. На этот взгляд. — Завтра, — шепчет он в пустоту. — Завтра я тебя выиграю. Телефон падает на кровать. Сонхва ложится, глядя в потолок. Спать он не будет. Всю ночь будет думать. О поцелуях. О прикосновениях. О том, как Хонджун смотрел на него, будто он — единственный. И о том, что он искал замену. И не нашёл. Где-то в груди теплеет. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Сонхва запрещает себе это чувствовать. Он просто лежит в темноте и ждёт утра.