шах. пат.

Ночь тянется бесконечно. Сонхва лежит на кровати, глядя в потолок. В номере темно, только уличные фонари бросают бледные полосы на стены. Он не смыкал глаз ни на минуту. В голове — карусель. Поцелуи. Прикосновения. Его голос, его дыхание на своей шее, его руки под футболкой. И это чёртово сообщение. «Я скучаю по тебе. Может, увидимся после турнира?» Сонхва сжимает зубы так сильно, что скулы сводит. В груди — горячий ком, который не рассасывается, не глотается, не отпускает. Ревность. Злость. И ещё что-то, чему он боится дать имя. Что-то липкое, тягучее, что разрастается внутри и душит. Он садится на кровати, тянется к телефону. Экран загорается, режет глаза. Три часа ночи. Палец сам открывает Инстаграм. Он уже знает, куда пойдёт. Уже сто раз пожалел, что вообще зашёл туда в первый раз. Но остановиться не может. Профиль Кёнмуна. Сонхва просматривает его в который раз. Фотографии, даты, подписи. Всё въелось в память, выжглось на подкорке. Самое раннее фото с Хонджуном появилось семь месяцев назад. Они сидят в кафе, Хонджун улыбается в камеру, Кёнмун смотрит на него сбоку. Подпись: «Хороший день». Семь месяцев. Сонхва считает в голове. Семь. Месяцев. Это было как раз после того турнира в Амстердаме. После их ночи. После того, как они разошлись и не виделись год. Значит, тогда. Сразу тогда. Может, через неделю? Через месяц? Он не ждал. Вообще не ждал. Дальше — ещё фото. Хонджун и Кёнмун на фоне какой-то достопримечательности. Хонджун с кубком, Кёнмун рядом, обнимает за плечи. Селфи в машине, в отеле, на тренировке. Улыбки. Объятия. Совместные вечера. Сонхва листает, и с каждым снимком внутри разрастается холод. Такой сильный, что, кажется, никогда уже не согреться. Кёнмун действительно похож на него. Те же тёмные волосы, аккуратные черты, сдержанная улыбка. Даже осанка — прямая, собранная. Копия. Дешёвая, вторичная копия, которую Хонджун нашёл, чтобы забыть. Чтобы забыть меня. Эта мысль бьёт под дых. Сонхва физически сгибается, прижимая телефон к груди. В глазах щиплет, но он не позволяет себе плакать. Никогда не позволял. Не сейчас. Он искал. Он правда искал кого-то, кто будет на меня похож. Чтобы вырезать меня из головы. Чтобы заменить. Сонхва зажмуривается, сжимает веки так сильно, что в глазах вспыхивают искры. Я ждал. Дурак. Целый год я просто ждал. Не искал. Не пробовал. Даже мысль не допускал, что кто-то другой может оказаться рядом. Потому что знал: никто не сравнится. Ни у кого нет этих глаз. Никто не улыбается так, что внутри всё переворачивается. Никто не играет в шахматы с такой отчаянной красотой. Он сглатывает. В горле ком — огромный, колючий, царапающий. А он — искал. И нашёл. И спал с ним. И целовал. И говорил ему те же слова, что сегодня мне? Сонхва резко открывает глаза. Эту мысль нельзя допускать. Она убьёт. Она уже убивает. Он смотрит на даты. Последнее совместное фото — месяц назад. Дальше — только по отдельности. Может, расстались. Может, он понял, что копия не заменит оригинал. Может, я всё ещё… Мысль обрывается. Потому что следом приходит другая. А если не расстались? Если они всё ещё вместе, а он просто… развлекается со мной? Пока Кёнмун ждёт его где-то там? Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться где-то в горле, быстро, неровно, больно. Нет. Не может быть. Он целовал меня так, будто я — единственный. Так не целуют, когда есть кто-то другой. Так целуют, когда умирают от голода и наконец-то получили воду. Сонхва трогает губы кончиками пальцев. До сих пор горят. До сих пор помнят. Он откладывает телефон, снова ложится. Смотрит в потолок. В углу комнаты мигает пожарный датчик — раздражает, но сил встать и выключить нет. В голове всплывает другое. То, что он сказал Хонджуну сегодня. «Я тоже пытался. Не вышло». Сонхва горько усмехается в темноту. Врёт. Он всегда врёт, когда дело касается чувств. Привычка, вросшая в кожу, въевшаяся в кости. Он не пытался. Ни разу. Даже мысли не допускал. Потому что с того самого вечера в Амстердаме, с той ночи за шахматной доской, он знал: второго такого нет. Никто не заставит сердце биться быстрее. Никто не будет смотреть на него так, будто он — целая вселенная. Ни у кого не будет этих глаз. Он не пытался. Он даже не хотел пытаться. Потому что сразу знал: бесполезно. А Хонджун — пытался. И нашёл. И это бьёт по самолюбию сильнее, чем любое поражение за доской. Сильнее, чем мат в одну секунду. Сильнее, чем проигрыш в финале чемпионата мира. Я не позволил себе никого, потому что ждал тебя. Год. Два. С первой нашей встречи. А ты — ты просто искал замену. И если бы нашёл идеальную, забыл бы меня навсегда. Внутри что-то обрывается. Сонхва чувствует, как по щеке скатывается что-то мокрое, и замирает. Он не плакал… сколько? Лет пять? Десять? Он вообще плакал когда-нибудь? Вытирает слезу тыльной стороной ладони. Зло, резко, будто стирает предательство. Он снова тянется к телефону. Открывает профиль Хонджуна. Смотрит на его аватарку — на этот взгляд, от которого сердце до сих пор заходится в аритмии. На эту улыбку, которая снится по ночам. На лицо, которое он изучил до мельчайших деталей, но всё равно не может оторваться. Почему ты? Почему именно ты? Почему никто другой не заставляет меня так страдать? Ответа нет. Он листает ленту. Фото, фото, фото. Улыбки, победы, друзья. Хонджун живёт полной жизнью, пока он, Сонхва, лежит здесь и сгорает от ревности в три часа ночи. Телефон падает на подушку. Сонхва закрывает глаза. Завтра будет новый день. Новая партия. И он должен выиграть. Должен. Потому что если он проиграет сейчас — он проиграет всё. Не только партию. А себя. Утро приходит слишком рано. Сонхва открывает глаза и понимает, что не спал ни минуты. Просто лежал, глядя в потолок, пока серый рассвет не начал пробиваться сквозь шторы. Тело тяжёлое, будто вместо крови по венам течёт свинец. Глаза красные, под ними — тёмные круги, которых не скрыть никакой укладкой. В груди — жжёт. Не больно. Хуже. То самое чувство, когда внутри всё перегорело, но продолжает тлеть, отравляя каждую клетку. Ревность. Обида. Злость. И где-то глубоко — надежда, которую он пытается затоптать, но она всё равно живёт. Сонхва встаёт, идёт в душ. Стоит под горячей водой, пока кожа не краснеет. Пытается смыть с себя эту ночь, эти мысли, эти фотографии, которые въелись в память. Не смывается. Он стоит перед зеркалом, смотрит на своё отражение. Волосы уложены идеально — привычка, от которой не избавиться, даже когда внутри всё горит. Чёрная водолазка облегает плечи — он специально выбирает сегодня этот цвет. Тёмный. Закрытый. Броня. В отражении — спокойное лицо. Никто не догадается, что эту ночь он провёл, сжигая себя заживо. Турнирный зал встречает его привычной тишиной и запахом кофе. Сонхва приходит за час до партии. Садится за стол, смотрит на доску. Пустые клетки. Фигуры ждут. Напротив — пустой стул. Тот самый, на котором через час будет сидеть он. Сжимает пальцами край стола. Дышит. Ровно, глубоко, как учил себя годами. Ты здесь играть. Только играть. Рядом с ним пусто. В зале тихо, только редкие шаги организаторов и тихий гул где-то вдалеке. Сонхва смотрит на часы. Полчаса до начала. Дверь открывается. Хонджун входит в зал. Он идёт медленно, уверенно, будто у него в запасе целая вечность. Чёрные волосы уложены небрежно — часть зачёсана назад, несколько прядей падают на лоб. На нём тёмно-синее поло с коротким рукавом — ткань мягко облегает плечи, открывая руки. Татуировка на правой — на самом виду, буквы тянутся по коже, дышат. Чёрные брюки сидят идеально. Он выглядит так, будто выспался. Будто его ничего не тревожило. Будто он не разбивал чужие сердца этой ночью. Сонхва сжимает челюсть. В груди снова вспыхивает — больно, горячо, невыносимо. Хонджун подходит к их столу. Останавливается напротив, смотрит сверху вниз. В его глазах — тепло, беспокойство, что-то очень знакомое. — Не спал? — тихо спрашивает он. Сонхва хочет ответить холодно, отстранённо, как учила его крепость. Но голос срывается. — Не твоё дело. Хонджун чуть заметно улыбается. Не издевательски — мягко, будто понимает что-то, чего Сонхва сам о себе не понимает. — Сегодня будет хорошая игра, — говорит он. — Я чувствую. Сонхва дёргается, будто от пощёчины. Эти слова — его собственные, сказанные тогда, в Сеуле. Тогда, перед той партией, когда всё только начиналось. Хонджун не мог не помнить. Он специально? Дразнит? Издевается? В голове взрывается: «Передразнивает. Язвит. Знает, что я на нервах, и добивает». Сонхва хочет огрызнуться, сказать что-то резкое, но Хонджун уже садится напротив. Спокойно, уверенно, будто не замечает его состояния. И в этом спокойствии — ещё больше яда. Пак смотрит на него через доску. На рыжие волосы, на серьги, на татуировку, которая теперь будет сниться ему ночами. На эти глаза, которые смотрят так, будто ничего не произошло. Партия начинается. Судья объявляет начало. Сонхва играет белыми. Он смотрит на доску. На фигуры. На руки, которые чуть дрожат — от недосыпа, от напряжения, от всего сразу. Первый ход. Он двигает пешку на два поля вперёд — с4. Английское начало. Не классика. Не то, что они играли сотни раз. Что-то новое. Закрытое, позиционное, вязкое — как его состояние сегодня. Хонджун поднимает глаза. В них — удивление. Лёгкое, почти незаметное. — Неожиданно, — тихо говорит он. — Я тоже умею удивлять. Хонджун чуть заметно улыбается. Смотрит на доску. Думает. И отвечает — е5. С самого первого хода партия идёт на пределе человеческих возможностей. Сонхва давит так, как не давил никогда. Каждый его ход — выверен, точен, безжалостен. Он хочет раздавить, уничтожить, стереть с доски этого человека с рыжими волосами, который разбил ему сердце, даже не узнав об этом. Хонджун держится. Он чувствует игру кожей, дышит ею. Отвечает дерзко, рискованно, красиво. Жертвует фигуры там, где другой бы отступил. Создаёт хаос и в этом хаосе находит порядок. В зале тишина. Зрители затаили дыхание. Слышно только стук часов и редкие вздохи. Сонхва смотрит на доску и видит не фигуры — его лицо. Улыбку. Глаза. Ту секунду, когда они целовались, и мир перестал существовать. Не думай. Только играй. Он делает ход. Жёсткий, безжалостный. Хонджун поднимает глаза. Смотрит на него. В этом взгляде — вопрос, вызов, и что-то ещё. Что-то очень тёплое. Сонхва отводит взгляд. — Не смотри на меня, — цедит сквозь зубы. — А на кого мне смотреть? — тихо отвечает Хонджун. — На доске ты. Везде ты. Сонхва замирает. Сердце пропускает удар. — Твой ход, — выдавливает он. Хонджун делает ход. Партия продолжается. Час. Два. Три. Четыре. У обоих цейтнот. На доске — сложнейшая позиция, где каждый ход может стать последним. Пот на лбу у обоих. Пальцы дрожат — но руки двигают фигуры точно, без ошибок. Сонхва чувствует, как внутри всё горит. Усталость, ревность, злость, любовь — всё перемешалось в один огромный ком, который рвётся наружу. Он смотрит на Хонджуна. Тот сидит напротив, сосредоточенный, красивый до невозможности. Рыжие волосы падают на лоб, серьги поблёскивают, губы чуть приоткрыты, когда он просчитывает варианты. За что ты со мной так? Зачем я тебя люблю? Мысль приходит внезапно, обжигает, заставляет сердце биться быстрее. Он любит. Любит этого невыносимого человека, который искал замену, который разбил ему сердце, который сейчас сидит напротив и смотрит на него так, будто он — единственный. Сонхва делает ход. Последний. Тишина. На доске — ничья. Они смотрят друг на друга. В зале тишина, потом редкие аплодисменты, но они не слышат. Хонджун смотрит на него долго. Очень долго. В глазах — тепло, уважение, и что-то ещё. Что-то, от чего у Сонхва внутри всё переворачивается. — Хорошо сыграл, — тихо говорит Хонджун. — Ты тоже. Эти слова. Те же самые. Вчера он сказал их Хонджуну после их первой партии в Берлине. Тогда это было искренне, тепло, почти нежно. А сегодня — сегодня это звучит как издёвка. Он специально. Не мог не помнить. Играет со мной, как кошка с мышью. Знает, что сегодня я без брони, и тычет пальцем в самое больное. Внутри всё закипает. Злость поднимается откуда-то из живота, горячая, обжигающая. Сонхва хочет вырвать руку, сказать что-то резкое, но крепость держится. Снаружи — ничего. Только чуть плотнее сжатые губы. Он высвобождает ладонь — резче, чем нужно. Встаёт. Смотрит на доску, на поверженные фигуры, на ничью, которая сегодня почему-то ощущается как поражение. — Ты злишься на меня, — говорит Хонджун. Не вопрос — утверждение. Сонхва молчит. Они сидят напротив друг друга, между ними — доска с фигурами, застывшими в ничьей. Зал постепенно пустеет, люди расходятся, обсуждая партию. Но для них не существует ничего, кроме этого взгляда. — До завтра, — говорит Сонхва. Хонджун смотрит на него долго. Потом кивает. — До завтра. Они встают почти одновременно. У выхода из зала Хонджун останавливается. Оборачивается. — Сонхва. — Что? — Ты сегодня был великолепен. И уходит. Сонхва идёт к выходу, сжимая кулаки. В груди — пожар. От недосыпа, от ревности, от этих дурацких фраз, которые Хонджун бросает так легко, будто не понимает, как они ранят. Он выходит в холл, и первое, что слышит — голос Хонджуна. Тот стоит у окна, спиной к нему, телефон прижат к уху. Рыжие волосы отсвечивают в вечернем свете, плечи расслаблены, он явно в хорошем настроении. — Да, выиграл, — голос Хонджуна звучит довольно. — Ничья, но по игре я был сильнее. Он сегодня не в форме. Сонхва замирает. Сердце пропускает удар. — Ага, сам не знаю, что с ним. Недоспал, наверное. — Хонджун усмехается. — Ладно, завтра ещё одна партия. Добью. Пауза. Сонхва слышит, как голос на том конце что-то говорит, явно восхищённо. Хонджун улыбается — даже со спины видно, как согласно кивает. — Спасибо. — в его голосе появляются тёплые нотки. — Увидимся после турнира. Сонхва не дожидается конца разговора. Он разворачивается и почти бежит к выходу. Внутри всё кипит, бурлит, рвётся наружу. Этот голос, эти интонации — он знает их. Так Хонджун говорит только с близкими. Только с теми, кого действительно любит. Кёнмун. Он звонит Кёнмуну. Хвалится победой. Надо мной. Говорит, что я не в форме. Что добьёт завтра. А тот его хвалит, восхищается. Он вылетает на улицу. Холодный воздух ударяет в лицо, но не остужает. В груди — огонь, ярость, обида. Он идёт быстро, почти бежит, сам не зная куда. Лишь бы подальше от этого здания, от этого голоса, от этих слов. Он целовал меня вчера. Говорил, что никто не ты. А сегодня — хвастается победой перед бывшим. Смеётся надо мной. Стоп. Бывшим? Мысль вонзается острой иглой. Сонхва замедляет шаг, потом снова ускоряется, будто пытается убежать от собственной головы. А вдруг он не бывший? Вдруг они всё ещё вместе? Вдруг Кёнмун ждёт его там, в Корее, а Хонджун просто развлекается здесь, пока турнир идёт? В груди становится ещё холоднее. Картинки всплывают одна за другой: Хонджун, целующий Кёнмуна на прощание перед отъездом. Хонджун, пишущий ему сообщения по ночам. Хонджун, говорящий: «Увидимся после турнира» — с той теплотой, с которой он сам никогда не слышал своего имени. А что тогда значили его слова? «Он не ты. Никто не ты. Я пытался... Не вышло. Потому что ты — один такой». Сонхва сжимает челюсть так, что зубы скрипят. Врёшь. Если бы я был один такой, ты бы не звонил ему сейчас. Не хвалился бы ничьёй, как победой. Не говорил бы, что я «не в форме» и что завтра ты меня «добьёшь». Парк появляется неожиданно — тёмный, пустой, с мокрыми после дождя дорожками. Сонхва заходит вглубь, садится на первую попавшуюся скамейку. Вокруг ни души, только фонари бросают жёлтые круги на асфальт. Он закрывает глаза. Дышит. Ровно, глубоко, как учил себя годами. Не помогает. Ничья. Всего лишь ничья. Но для него это победа. Потому что он знает, как я себя чувствую. Знает, что я разбит. И топчет. В голове — карусель из образов: Хонджун, целующий Кёнмуна. Хонджун, смеющийся с ним. Хонджун, говорящий: «Добью». А между ними — он сам, дурак, который позволил себе поверить, что нужен. Зачем ты это делаешь? Зачем целовал, если у тебя есть он? Зачем говорил, что скучал, если ты просто развлекаешься? Ответа нет. Или я просто... замена? Пока я рядом? Пока турнир идёт? А дома ждёт настоящий? Сонхва сгибается, утыкаясь лицом в ладони. Пальцы ледяные, но внутри всё горит. Ты говорил, что я один такой. А сам ищешь утешения у него. Хвалишься ему, какой ты крутой. Как ты меня «добьёшь». Он сидит так долго, не замечая времени. Пальцы коченеют, но он не двигается. Внутри — пустота и злость, перемешанные в такой коктейль, что хочется кричать. Но он не кричит. Он просто сидит, сжав кулаки, и смотрит в темноту. Завтра. Завтра я докажу. Не ему — себе. Что я не тряпка. Что меня нельзя просто так взять и выбросить, когда надоест. Ветер шелестит листвой. Где-то далеко гудит город. Сонхва поднимает голову, смотрит на небо — чёрное, беззвёздное. — Завтра я выиграю, — шепчет он одними губами. Но внутри уже нет уверенности. Есть только боль и злость. И завтра он выплеснет их на доску. Парк постепенно пустеет. Фонари горят ровным жёлтым светом, где-то вдалеке лает собака, ветер шелестит мокрой листвой. Сонхва сидит на скамейке, не чувствуя холода. Пальцы давно окоченели, но он не двигается — внутри всё ещё полыхает. Надо возвращаться. Он встаёт, ноги слушаются плохо, будто чужие. Идёт обратно к отелю медленно, не торопясь. В голове — вакуум. Ни одной мысли, только тяжёлая пульсация где-то в висках. Номер встречает темнотой и тишиной. Сонхва не включает свет. Садится на кровать, смотрит в одну точку. И тут — накрывает. Снова. «Ты один такой». Врёшь. Всё врёшь. Сонхва сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Дышит — рвано, тяжело. В груди давит так, что, кажется, рёбра треснут. Зачем ты это делаешь? Зачем я тебе сдался, если у тебя есть он? Ответа нет. Только пустота. Слёзы приходят неожиданно. Он не плакал столько лет, что уже забыл это чувство. А сейчас сидит в темноте, сжимая себя руками, и не может остановиться. Тихо, беззвучно, но плечи трясутся, а чёрная водолазка на груди становится мокрой. Он не знает, сколько так сидит. Минуты? Часы? Тело тяжелеет, веки слипаются сами собой. Сонхва валится на бок, прямо в одежде, даже не накрывшись. Глаза закрываются, и проваливается в темноту — глубокую, без снов, без облегчения. Утро. Турнирный зал. Сонхва приходит за десять минут до начала. Не за час, как обычно. Не хочет сидеть и ждать, смотреть на пустую доску, думать. Он в чёрном свитере с высоким горлом — облегающем, подчёркивающем плечи. Чёрные брюки. Весь в чёрном, будто траур. Под глазами — тени, которых не скрыть. Волосы уложены идеально — единственное, что он ещё контролирует в этой жизни. В зале уже есть люди. Организаторы, пара шахматистов за соседними столами. И Хонджун. Он уже сидит за их столом. Напротив пустого стула Сонхва. Сонхва замирает на секунду. Сердце пропускает удар. Хонджун сегодня... другой. Белая рубашка, наглаженная, идеально сидящая. Тёмный галстук, завязанный аккуратно, но не строго — чуть ослаблен, будто он только что ослабил узел после официальной части. Тонкие очки в геометричной оправе — те самые, футуристичные, которые делают его взгляд ещё острее. Он выглядит так, будто сошёл с обложки журнала. Свежий, отдохнувший, сияющий. На губах — лёгкая улыбка, в глазах — довольство и уверенность. Будто он уже выиграл. Сонхва сжимает челюсть. Внутри всё закипает с новой силой. Он подходит к столу. Садится. Молча смотрит на доску. Хонджун разглядывает его. Без стеснения, открыто. Скользит взглядом по чёрному свитеру, по теням под глазами, по сжатым губам. — Траур? — спрашивает он тихо, с лёгкой усмешкой. Сонхва дёргается, будто от пощёчины. Поднимает глаза. — Что? — Ты весь в чёрном, — Хонджун чуть наклоняет голову. — Будто на похороны пришёл. — Заткнись. Голос Сонхва звучит резче, чем он хотел. В нём — боль, злость, усталость — всё вместе. Хонджун не обижается. Только приподнимает бровь. — Ого. С добрым утром. Сонхва отворачивается к доске. Молчит. Тишина повисает между ними, густая, напряжённая. — Ты всё ещё злишься? — спрашивает Хонджун. Сонхва молчит. Смотрит на фигуры. Хонджун ждёт. Секунду. Две. Потом откидывается на спинку стула, закидывает руки за голову, скрепляя их в замок. Вытягивает ноги под столом — расслабленно, почти вызывающе. — Хорошо, — говорит он спокойно. — Не хочешь — не говори. Я из тебя выпытывать ничего не буду. Сонхва краем глаза видит эту позу. Эту чёртову уверенность. Это спокойствие, которое бесит больше любых слов. Он знает. Знает, что я раздавлен. И наслаждается. Сонхва сжимает кулаки под столом. Дышит. Ровно, глубоко, как учил себя годами. Судья объявляет начало. Сонхва делает первый ход. Пешка на с4. Английское начало. Снова что-то закрытое, вязкое — под стать его состоянию. Хонджун принимает вызов молча. Ни слова, ни взгляда лишнего. Только доска. Он сегодня другой. Не тот, что вчера. Не тот, что прошлой ночью. Спокойный, собранный, уверенный. Каждый его ход — выверен, точен, красив. Но в этой красоте чувствуется что-то хищное. Он не просто играет — он охотится. Сонхва чувствует это каждой клеткой. На десятом ходу Хонджун жертвует пешку. Грязно, провокационно. Сонхва смотрит на доску, просчитывает варианты — и понимает, что это ловушка. Но отказаться — значит показать слабость. Он берёт. Хонджун чуть заметно улыбается. Не торжествующе — удовлетворённо. Дальше — хуже. Хонджун лепит ловушку за ловушкой. Жертвует фигуры там, где другой бы побоялся. Рискует, провоцирует, заставляет Сонхва ошибаться. И Сонхва ошибается. Раз за разом. Потому что голова занята не доской. Потому что перед глазами — белая рубашка, очки, спокойное лицо, которое сводит с ума. Он добивает меня. Как обещал. Эхо в голове бьёт набатом. Время летит незаметно. Час, два, три. Сонхва уже не считает. Он просто пытается выжить на доске, пока внутри всё горит. На сорок пятом ходу Хонджун ставит мат. Красиво. Чисто. Безупречно. Тишина. Сонхва смотрит на доску. На фигуры, застывшие в последней атаке. На свои руки, которые так и не смогли сегодня ничего сделать. Внутри — пустота. Даже злости нет. Только усталость и горечь, тяжёлым камнем осевшие где-то в груди. Хонджун поднимает глаза. Смотрит на него долго. Взгляд — спокойный, тёплый. Ни торжества, ни насмешки. — Хорошая игра, — говорит он тихо. Сонхва молчит. Смотрит на доску. — Ты не ответишь? — спрашивает Хонджун. Сонхва поднимает глаза. В них — боль, усталость, и что-то ещё, чему нет названия. — Ты добил меня, — тихо говорит он. — Как обещал. Хонджун замирает. В его глазах мелькает что-то — удивление? Непонимание? — Что? — Ничего. Сонхва встаёт. Протягивает руку для пожатия — сухо, формально. Хонджун пожимает, задерживает на секунду дольше. — Сонхва... — До завтра. Сонхва разворачивается и уходит. Не оборачиваясь. Хонджун смотрит ему вслед. Сначала он просто сидит, глядя на удаляющуюся спину в чёрной водолазке. Думает: «Обиделся. Ну, проигрывать никто не любит. Завтра отойдёт». Но что-то не так. Слишком прямая спина. Слишком резкий шаг. Слишком много напряжения в том, как он сжимает кулаки — Хонджун видит даже со спины, как побелели костяшки. Он вспоминает его глаза перед тем, как Сонхва встал. Там была не просто досада от проигрыша. Там была боль. Настоящая, живая, которую тот даже не пытался спрятать — просто не успел. «Ты добил меня. Как обещал». Слова въедаются в память, прокручиваются снова и снова. Что он имел в виду? Кому я обещал? Когда? Хонджун перебирает в голове все разговоры, все встречи, все взгляды последних дней. Ничего. Пустота. Он смотрит на дверь, за которой только что скрылся Сонхва. Сердце начинает биться быстрее — нехорошо, тревожно, с перебоями. Я сделал что-то не так? Внутри поднимается холодная волна. Он не привык к этому чувству. За доской он всегда знает, что происходит, просчитывает варианты, видит ловушки. А здесь — темнота. Ни одного понятного хода. Хонджун сжимает край стола. Пальцы дрожат — чуть-чуть, почти незаметно. Он смотрит на свои руки и не узнаёт их. Что происходит? В голове всплывает повчерашний вечер. Поцелуи. Его шёпот: «Никто не ты». Сонхва в его руках, тёплый, доверчивый, такой живой. А сегодня — эта чёрная водолазка, эти тени под глазами, этот взгляд, полный боли. Я сделал ему больно? Чем? Хонджун закрывает глаза. Перед ними — уходящая спина. Прямая. Несгибаемая. И в этой прямой спине — столько отчаяния, что перехватывает дыхание. — Сонхва, — шепчет он в пустоту. Никто не отвечает. Зал постепенно пустеет. Организаторы убирают фигуры, кто-то переговаривается в углу. А он сидит, глядя на доску, на фигуры, которые только что видели его триумф. Триумф, который сейчас не радует. Внутри разрастается что-то липкое, тяжёлое. Он не знает, что это — вина? Страх? Тоска? Одно он понимает точно: что-то пошло не так. Очень не так. И это страшнее любого проигрыша. Сонхва идёт по коридору, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Больно. Хорошо. Значит, он ещё жив. Внутри — пустота. Нет, не пустота. Чёрная дыра, которая засасывает всё: надежду, тепло, желание дышать. И горечь. Бесконечная, как этот коридор. Ты добил меня. Как обещал. Слова стучат в висках, пульсируют в такт сердцу. Он не идёт — он плывёт в тумане, где нет ничего, кроме этой фразы и боли. Как обещал. Как обещал. Как обещал. Он заходит в лифт. Металлические двери смыкаются за ним, отрезая от мира. Здесь, в этой маленькой коробке, можно не держать лицо. Можно упасть. Сонхва прислоняется спиной к холодной стене, запрокидывает голову. Закрывает глаза. И чувствует, как по щекам снова течёт что-то мокрое. Он даже не пытается вытирать. Лифт едет вверх — восемнадцатый этаж. Секунды тянутся бесконечно. В тишине слышно только его дыхание — рваное, хриплое, чужое. Завтра. Последняя партия. Мысль приходит и уходит, не задерживаясь. Потому что сегодняшняя партия — не та, где он проиграл на доске. Сегодня он проиграл всё. Веру. Надежду. Себя. Двери открываются. Коридор. Номер. Дверь захлопывается — глухой звук, похожий на выстрел. Сонхва не включает свет. Идёт в темноте, на ощупь. Падает на кровать лицом в подушку. И молчит. Потому что если он закричит — остановиться уже не сможет. А завтра — последняя партия. Последний день. Последний шанс. Но для чего — он уже не знает. Утро приходит слишком рано. Сонхва открывает глаза и не сразу понимает, где он. Потолок номера, серый свет за окном, тяжёлая тишина. Тело будто налито свинцом — каждое движение даётся с трудом. Затем память возвращается. Ударом. Под дых. Вчерашняя партия. Проигрыш. Его слова. Его улыбка. Белая рубашка. Очки. Спокойное лицо, которое сводило с ума. «Ты добил меня. Как обещал». Сонхва сжимает зубы. Садится на кровати. Голова гудит, в висках пульсирует, во рту — горечь. Он смотрит на часы. Четыре утра. До партии — четыре часа. Четыре часа, чтобы собрать себя заново. Четыре часа, чтобы превратить эту боль в оружие. Он встаёт. Идёт в душ. Стоит под ледяной водой, пока кожа не покрывается мурашками. Это помогает — чуть-чуть. Мысли проясняются, но боль остаётся. Сегодня последний день. Последняя партия. Сонхва смотрит на своё отражение в запотевшем зеркале. Под глазами — тени, которых не скрыть. Глаза красные, но в них — огонь. Не тот, тёплый, который был пару дней назад. Другой. Холодный. Злой. — Сегодня я выиграю, — шепчет он своему отражению. Голос звучит твёрдо. Уверенно. Но где-то глубоко внутри сидит страх. Страх снова проиграть. Страх снова увидеть его спокойное лицо. Страх окончательно потерять себя. Он одевается. Снова чёрное — водолазка, брюки. Траур. По себе. По тому, что могло бы быть. Волосы уложены идеально — последний островок контроля в этом тонущем мире. Выходит из номера за час до партии. Турнирный зал. Сонхва входит, и воздух будто густеет. Сегодня всё иначе. Сегодня решается всё. Он садится за стол. Доска пуста, фигуры ждут. Напротив — пустой стул. Хонджун появится через десять минут. Сонхва знает это, чувствует. И когда дверь открывается, он не поднимает глаз. Не хочет видеть эту улыбку. Эту уверенность. Эту чёртову белую рубашку. Но краем глаза всё равно видит. Белое пятно приближается, садится напротив. Тишина. Сонхва поднимает глаза. Хонджун сегодня снова в белой рубашке, галстук завязан идеально, очки на месте. Спокойный, собранный, красивый до невозможности. На губах — лёгкая улыбка. Не насмешливая — тёплая. От которой внутри всё переворачивается. Сонхва ненавидит эту улыбку. Ненавидит то, как она заставляет его сердце биться быстрее. Ненавидит себя за то, что до сих пор хочет её видеть. — Доброе утро, — тихо говорит Хонджун. Сонхва молчит. Смотрит на доску. Хонджун не настаивает. Просто ждёт. Судья объявляет начало. Партия начинается. Сонхва играет белыми. Первый ход — е4. Не английское начало, не закрытая защита. Открытое приглашение к бою. Сегодня он не будет прятаться. Хонджун отвечает мгновенно. е5. И пошло. Сонхва играет как зверь. Агрессивно, дерзко, безжалостно. Каждый его ход — удар. Каждая атака — попытка уничтожить. Он не просто играет — он воюет. С ним. С собой. С этой болью, которая разъедает изнутри. Хонджун держится. Спокойно, уверенно, будто танцует. Он не поддаётся, не ломается, не отступает. Каждую атаку встречает достойно, каждый удар парирует. Сонхва злится ещё больше. Я выиграю. Я должен выиграть. На двадцатом ходу он жертвует слона. Красиво, дерзко, отчаянно. Хонджун поднимает глаза. Смотрит на него. В этом взгляде — вопрос, беспокойство, что-то очень тёплое. — Ты уверен? — тихо спрашивает он. — Делай ход. Хонджун делает. Забирает слона. Позиция усложняется. Дальше — ад. Сонхва атакует снова и снова. Пешки летят, фигуры горят, время тикает. Он не думает о последствиях, не просчитывает на десять ходов вперёд. Он просто бьёт. Бьёт туда, где сидит этот человек в белой рубашке, который разбил ему сердце. Час. Два. Три. На доске — кровавое месиво. Фигур мало, но напряжение зашкаливает. Сонхва чувствует, что выдыхается. Руки дрожат, на лбу испарина, дыхание сбивается. Он смотрит на Хонджуна — тот спокоен. Как скала. Как удав, который ждёт момента. — Ты устал, — тихо говорит Хонджун. — Заткнись. — Сонхва... — Я сказал — заткнись! Голос срывается на крик. Судья бросает предупреждающий взгляд. Сонхва сжимает кулак под столом, заставляя себя дышать. — Твой ход, — цедит он сквозь зубы. Хонджун делает ход. Тихий, незаметный, смертельный. Сонхва смотрит на доску и не верит своим глазам. Мат. Хонджун сделал это тихо, почти незаметно — как опытный убийца, который не оставляет следов. Один ход, второй, третий — и всё. Король Сонхва заперт в собственном углу, беззащитный, беспомощный. Как он сам. Сонхва смотрит на доску. На своего короля. На фигуры, которые предали его. На свои руки, которые так и не смогли сегодня ничего сделать. Внутри — взрыв. Сначала пустота. Потом боль. Потом ярость, такая огромная, что, кажется, разорвёт грудную клетку. Я проиграл. Снова. Всухую. Ему. Мысль бьёт наотмашь. Он поднимает глаза. Хонджун смотрит на него. В его взгляде — не торжество. Не насмешка. Там боль. И вопрос. И что-то ещё, чему нет названия. — Сонхва... — начинает он. — Молчи. Голос чужой, хриплый, страшный. Сонхва встаёт. Смотрит на доску в последний раз. На фигуры, которые стали свидетелями его падения. — Ты хотел добить? — тихо говорит он. — Ты добил. Хонджун открывает рот, но Сонхва уже не слышит. Он разворачивается и идёт к выходу. Спокойно. Ровно. Слишком ровно для человека, у которого внутри только что взорвалась вселенная. В коридоре он ускоряет шаг. Потом бежит. Потом останавливается, прижимаясь спиной к стене. Грудную клетку сдавливает — так сильно, что, кажется, рёбра вот-вот треснут. В носу щиплет, противно, невыносимо, а в горле встаёт ком — огромный, колючий, царапающий. Дышать тяжело. Воздух застревает где-то на полпути, не доходя до лёгких. Слёзы текут ручьём. Он даже не пытается их вытирать. Они катятся по щекам, горячие, солёные, стекают к шее, капают с подбородка на чёрную водолазку, оставляя тёмные влажные пятна. Остановить это невозможно. Как невозможно остановить то, что сейчас происходит внутри. Хочется выть. По-настоящему выть — от боли, от позора, от стыда, который жжёт сильнее любого проигрыша. От того, что он позволил себе поверить. От того, что развалился на части, а тот, кто это сделал, даже не знает. Сонхва зажимает рот ладонью — сильно, до боли, чтобы не вырвался наружу этот страшный, звериный звук. Дышит через нос — часто, рвано, со всхлипами, которые всё равно прорываются сквозь пальцы. Всё. Конец. Завтра не будет новой партии. Послезавтра — тоже. Больше ничего не будет. Он проиграл. Всё. Зал постепенно пустеет. Люди расходятся, перешёптываясь, обсуждая партию. Кто-то бросает восхищённые взгляды на Хонджуна, кто-то сочувственные — туда, где только что сидел Сонхва. Хонджун не двигается. Он сидит за столом, глядя на доску. На фигуры, застывшие в последней атаке. На своего короля — победителя. На пустой стул напротив. Внутри — пустота. Он должен чувствовать триумф. Должен улыбаться, принимать поздравления, думать о следующем турнире. Тренер бы гордился. Он доказал всем — себе, соперникам, миру, — что достоин своего звания. Но вместо этого — только холод и тяжёлый ком где-то в груди. Что произошло? В голове прокручиваются последние минуты. Как Сонхва смотрел на него перед уходом. Этот взгляд — не просто досада от проигрыша. Там было что-то другое. Что-то, от чего у Хонджуна до сих пор сжимается сердце. «Я тебя ненавижу». Слова всплывают в памяти неожиданно, жалят остро, больно. Он тогда не придал им значения — думал, это просто эмоции, горячность момента. Но сейчас, в тишине пустого зала, они звучат иначе. Хонджун закрывает глаза. Перед ними — другое. Тёплые губы. Руки, обвивающие шею. Сонхва, прижимающийся к нему, доверчивый, открытый. Его шёпот: «Я тоже скучал». Это было взаправду. Не могло быть игрой. Он пытается убедить себя, что всё хорошо. Что Сонхва просто переживает поражение, что завтра всё уляжется. Но внутри разрастается холод. «Ты добил меня. Как обещал». Эти слова въелись в память. Хонджун перебирает в голове всё, что говорил за последние дни. Он ничего не обещал. Никому. Тем более — добить. Кому я обещал? О чём он Мысль бьётся, как птица о стекло. Ответа нет. Вдруг его осеняет. Он же даже не знает, как с ним связаться. Ни номера, ни мессенджеров, ничего. Только имя и фамилия. Хонджун хватает телефон, дрожащими пальцами открывает Инстаграм. Вбивает в поиск: Park Seonghwa. Десятки профилей. Он листает, вглядываясь в аватарки, но ни одного знакомого лица. Пробует Пак Сонхва, Сонхва Пак — то же самое. Пустота. Он не знает, как его найти. Не знает, где он живёт, какой у него номер, есть ли у него вообще соцсети. Они столько лет были соперниками, но так и не стали друзьями. Не обменялись контактами. Не подумали. А теперь поздно. Хонджун откидывается на спинку стула, смотрит в потолок. Грудную клетку сдавливает так, что трудно дышать. В носу щиплет, но он не позволяет себе плакать. Что я наделал? Победа, о которой он мечтал, рассыпалась прахом. В ней нет радости — только горечь и потеря. Он проиграл не на доске. Он проиграл там, где это действительно важно. Хонджун возвращается в номер, не помня, как доехал. Дверь захлопывается за спиной, отрезая мир с его поздравлениями, рукопожатиями и восхищёнными взглядами. Он прислоняется к ней спиной, закрывает глаза. Внутри — вакуум. Ни мыслей, ни чувств. Только тяжёлая пустота, которая давит на грудную клетку. Телефон вибрирует в кармане. Мама. Он смотрит на экран. Надо ответить. Надо сделать вид, что всё хорошо. Что он счастлив. — Мам, — голос звучит на удивление ровно. — Да, выиграл. Третью. И четвёртую тоже. — Сынок! Я так горжусь! — её голос звенит от счастья. — Ты такой молодец! А твой соперник, этот Пак Сонхва, он же сильный? Ты его обыграл? — Сильный, — Хонджун сглатывает ком в горле. — Очень сильный. — Но ты же выиграл! Значит, ты сильнее! — Да, мам. Я выиграл. Она ещё что-то говорит — про здоровье, про погоду, про то, чтобы он хорошо питался. Хонджун отвечает односложно, механически, глядя в одну точку на стене. В голове — только одно: «Ты добил меня. Как обещал». — Люблю тебя, мам. Пока. Он кладёт трубку и идёт к кровати. Падает лицом в подушку. Лежит неподвижно, глядя в бежевую ткань, чувствуя, как внутри разрастается холод. Что произошло? Что я сделал не так? Вопросы ходят по кругу, как фигуры по доске, но ответа нет. Вдруг он переворачивается на спину, смотрит в потолок. Память подбрасывает картинки: Сонхва, целующий его два дня назад. Сонхва, прижимающийся к нему, тёплый, живой. Сонхва, шепчущий: «Я тоже скучал». А потом — Сонхва сегодня. Чёрная водолазка, тени под глазами, взгляд, полный боли. И его уходящая спина. Где я ошибся? Хонджун закрывает глаза. Перед ними снова пустота. Мысль приходит неожиданно, обжигает: «А он придёт на награждение?» Сердце пропускает удар. Он же даже не знает, будет ли там Сонхва. Может, он уже уехал. Может, сидит в своём номере и ненавидит его. Может, никогда больше не захочет видеть. Хонджун сжимает кулаки. В груди давит так, что трудно дышать. В носу щиплет, но он не позволяет себе плакать. Не сейчас. Он смотрит на часы. До церемонии — два часа. Надо идти. Надо быть там. Но внутри всё кричит: «А вдруг его не будет? А вдруг он придёт и снова посмотрит так, что сердце разорвётся?» Хонджун заставляет себя встать. Идти в душ. Стоять под горячей водой, пока кожа не краснеет. Пытаться смыть эту тяжесть, но она не смывается. Он одевается медленно, тщательно. Снова белая рубашка — другого нет. Снова галстук, очки. В отражении — победитель. Гроссмейстер, который выиграл турнир. Тот, кем можно гордиться. Выходит из номера за полчаса до начала. Внутри — дрожь, которую он пытается скрыть. Церемония награждения. Зал полон людей. Организаторы, спонсоры, журналисты, участники. Шум, вспышки камер, аплодисменты. Хонджун стоит за кулисами, сжимая в руках памятную табличку, которую ему уже вручили за кубком. Сердце колотится где-то в горле. Он ищет глазами в толпе одно лицо. Чёрная водолазка. Тёмные волосы. Прямая спина. Его зовут на сцену. Он идёт, как во сне. Слышит своё имя, аплодисменты, слова ведущего о блестящей победе. Улыбается в камеры, машет рукой. Всё автоматически, на рефлексах. А глаза — ищут. Сканируют ряд за рядом, лицо за лицом. И вдруг — видит. В самом конце зала, у выхода, стоит он. Чёрная водолазка, тёмные волосы, прямой взгляд. Сонхва. Их глаза встречаются. Сердце Хонджуна пропускает удар. Мир замирает. В этом взгляде — всё. Боль, обида, и где-то глубоко — что-то тёплое, что не получается убить. Сонхва смотрит на него секунду. Две. Потом разворачивается и уходит. Дверь закрывается за ним. — Мистер Ким? Ваш приз! Хонджун вздрагивает. Перед ним ведущий с огромным кубком. Камеры ждут. Надо улыбаться. Надо брать. Он берёт кубок. Улыбается. Позирует. А внутри — обрыв. Сердце падает куда-то в бездну. Как только церемония заканчивается, он срывается с места. Проталкивается сквозь толпу поздравляющих, бормочет «извините», «потом», «не сейчас». Выбегает в коридор. Пусто. Он бежит к выходу из зала — никого. К лифтам — пусто. К лестнице — тишина. Хонджун не сдаётся. Он обыскивает холл, заглядывает в кафе, в туалеты. Толкает каждую кабинку, проверяет каждый угол. Нигде. Он возвращается в зал, обходит все ряды, вглядывается в каждое лицо. Сонхва нет. Последняя надежда — фойе. Пусто. Только охранник у входа. — Молодой человек в чёрном? — переспрашивает охранник. — Да, вышел минут пять назад. Сел в такси и уехал. Хонджун замирает. Кубок выскальзывает из рук, с грохотом падает на пол. Крышка отлетает в сторону. Он не замечает. Стоит посреди пустого фойе, чувствуя, как грудную клетку сдавливает так, что не вздохнуть. В носу щиплет, в горле ком, перед глазами всё плывёт. — Сонхва, — шепчет он одними губами в пустоту. Никто не отвечает. Хонджун поднимает кубок. Садится на скамейку у входа. Смотрит на свои руки, на блестящий металл, на пустоту вокруг. Кубок тяжёлый. Холодный. Красивый. В нём отражаются огни фойе, собственное лицо — искажённое, чужое, с глазами, в которых нет ни капли радости. Он вертел его в руках, рассматривая гравировку с именем, дату, название турнира. Всё, к чему он стремился. Всё, ради чего пахал годами. Тренер бы гордился. Соперники завидовали. Мир рукоплескал. А в груди — только холод и тяжёлая пустота, которая расползается по венам, вымораживая всё живое. Хонджун закрывает глаза. В голове — карусель. Сонхва в чёрной водолазке. Его взгляд из глубины зала — всего секунда, но она въелась в память, выжглась на сетчатке. Там была боль. Там был вопрос. Там было что-то такое родное и одновременно чужое, что сердце до сих пор сжимается в спазме. Зачем он пришёл? Чтобы посмотреть на мою победу? Чтобы лишний раз убедиться в своём поражении? Или чтобы я увидел его — и понял, что потерял? Хонджун сжимает кубок так сильно, что пальцы немеют. В груди давит, дышать тяжело. В носу щиплет, но слёзы не приходят — только сухая, выматывающая горечь. Рядом пусто. Люди разошлись. Организаторы уже гасят свет в зале, кто-то проходит мимо, бросает сочувственные взгляды, но не подходит. Наверное, думают, что он переживает триумф. Что ему нужно побыть одному, осознать величие момента. Если бы они знали. Хонджун смотрит на кубок. Проводит пальцем по гравировке. Красиво. Дорого. Бесполезно. Он не знает, сколько так сидит. Минуты? Часы? В фойе становится совсем тихо, только где-то далеко гудит уборочная машина. Свет приглушают, оставляя только дежурные лампы. Холод пробирается под рубашку, но он не двигается. Смотрит в одну точку, где полчаса назад стоял Сонхва. Телефон вибрирует в кармане — тренер, наверное, или кто-то из команды. Хонджун не смотрит. Выключает звук. Прячет телефон обратно. Потом медленно встаёт. Кубок всё ещё в руке — тяжёлый, чужой, ненужный. Он идёт к лифту, не оглядываясь. Внутри — только одна мысль, пульсирующая в такт шагам: Я выиграл турнир. Но проиграл всё, что действительно важно. Лифт закрывается. Хонджун едет на свой этаж один, глядя на своё отражение в зеркальных стенах. Он ненавидит это отражение. Номер встречает темнотой и тишиной. Хонджун ставит кубок на стол, даже не глядя. Падает на кровать, утыкается лицом в подушку. И лежит так до утра, глядя в пустоту. Потому что спать всё равно не получится. Потому что перед глазами — только его взгляд. Только его уходящая спина. Только эти слова, которые теперь будут сниться кошмарами: «Ты добил меня. Как обещал».

***

Год спустя. Рим. Международный шахматный турнир.

Хонджун входит в зал за час до партии. Волосы снова чёрные — глубокий, холодный оттенок, без намёка на ту дерзкую яркость, что была в Берлине. Короткие, аккуратно уложенные, но в этой аккуратности нет жизни — только привычка, только форма. Белая рубашка, тёмный пиджак, никаких цепочек, никаких вызывающих деталей. Только очки в тонкой оправе — единственное, что осталось от прежнего образа. Но главное — глаза. Пустые. Спокойные. Мёртвые. Год назад он думал, что победа — это всё. Что кубок затмит любую боль. Он ошибся. Тот вечер в Берлине снился ему каждую ночь. Сонхва в чёрной водолазке. Его взгляд из глубины зала. Уходящая спина. Слова, которые въелись в память: «Ты добил меня. Как обещал». Он ищет глазами — автоматически, не в силах остановиться. Сканирует ряды столов, вглядывается в лица. Пусто. Садится за стол. Смотрит на пустой стул напротив. Сердце колотится где-то в горле, но лицо — непроницаемая маска. Ждёт. Сонхва входит в зал через десять минут. Хонджун чувствует его раньше, чем видит. Воздух будто густеет, становится тягучим, почти осязаемым. Он поднимает глаза — и мир перестаёт существовать. Сонхва идёт между столами. Прямо к нему. Чёрный пиджак, чёрная рубашка — всё чёрное, будто траур. Тёмные волосы чуть длиннее, чем год назад, несколько прядей падают на лицо, одна почти касается глаза. Спокойный. Собранный. Непроницаемый. Но Хонджун видит. Видит, как дрогнули его пальцы, сжимающие край пиджака. Как на секунду сбилось дыхание, когда их взгляды встретились. Как в глазах — в этих холодных, спокойных глазах — на мгновение мелькнуло что-то живое, прежде чем Сонхва опустил решётку. Год. Целый год. В груди Хонджуна — взрыв. Тысяча эмоций, которые нельзя показать. Хочется вскочить, подбежать, схватить за плечи, крикнуть: «Где ты был?! Я искал тебя!» Хочется прижать к себе так сильно, чтобы кости затрещали, зарыться лицом в его волосы, вдохнуть этот запах, который снился каждую ночь. Вместо этого он просто сидит. Смотрит. Молчит. Сонхва подходит к столу. Останавливается напротив. Смотрит сверху вниз — сегодня он в обуви на толстой подошве, и разница в росте снова ощутима. Секунда. Две. Три. В горле Сонхва — ком, который невозможно проглотить. Перед глазами — всё тот же, но другой. Чёрные волосы вместо рыжих. Пустой взгляд вместо прежнего огня. Год назад он ненавидел его. Год назад он плакал в номере, сжигая себя ревностью. А сейчас — сейчас хочется только одного: забыть всё и уткнуться лбом в его плечо. Хочется налететь, обхватить руками, прижаться так, чтобы этот год исчез. Хочется целовать эти губы, которые снились, эти глаза, эту чёртову татуировку, которая теперь будет с ним всегда. Вместо этого он просто стоит. Смотрит. Молчит. — Привет, — голос Хонджуна звучит ровно, будто они виделись вчера. — Привет. Сонхва садится напротив. Медленно, будто через силу. Слишком прямо, слишком ровно — идеальная осанка, за которой можно спрятать всё, что угодно. Они смотрят друг на друга через доску. Между ними — шестьдесят четыре клетки. И год боли. Никто не отводит взгляд. Судья объявляет начало. Сонхва играет белыми. Первый ход — е4. Открытое начало. Приглашение к бою. Хонджун отвечает — е5. И пошло. Партия идёт на пределе. Каждый ход — выверен, точен, безжалостен. Никаких скидок, никакой нежности. Только расчёт, только холод, только игра. Но между ходами — взгляды. Короткие, почти незаметные, но в них — всё. Тоска, которую не спрятать. Вопросы, на которые нет ответов. И эта дурацкая, невыносимая тяга, от которой сводит скулы. Сонхва смотрит на его руки. На татуировку, которая теперь навеки в его памяти. На пальцы, которые двигают фигуры — те же пальцы, что касались его лица, его шеи, его губ. Хонджун ловит этот взгляд. Сердце пропускает удар. Он хочет спросить: «Ты помнишь?» Но молчит. Только двигает фигуру. Час. Два. Три. На доске — сложнейшая позиция. Оба в цейтноте. Пот на лбу, пальцы дрожат, но ни один не сдаётся. Ничья. Тишина. Они смотрят друг на друга. В зале гул, аплодисменты, но для них не существует ничего. Как и всегда. Хонджун медленно встаёт. Смотрит на Сонхва сверху вниз. — Нам надо поговорить, — говорит он тихо, но твёрдо. Сонхва поднимает глаза. В них — боль, надежда, страх. Всё вместе. — О чём? — Ты знаешь. Пауза. Сонхва кивает. Чуть заметно. — Хорошо. — В восемь, — голос Хонджуна чуть хрипнет. — Номер 1703. Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. В этом взгляде — всё. Год разлуки. Бессонные ночи. Тысяча вопросов, на которые нет ответов. — Я приду, — шепчет он. Хонджун смотрит, как Сонхва разворачивается и идёт к выходу. Прямая спина. Чёткий шаг. Ни намёка на то, что происходило между ними несколько минут назад. Хочется окликнуть, остановить, сказать что-то важное. Но что? Он сам не знает. Сонхва исчезает за дверями зала. Ким стоит ещё секунду, глядя на пустой проём. Потом заставляет себя двинуться с места. Выходит в холл — там уже почти никого, только охранник у входа и пара организаторов, обсуждающих что-то у стойки. Он идёт к выходу, не глядя по сторонам. Толкает тяжёлую стеклянную дверь. Осенний Рим встречает его холодом. Воздух сырой, тяжёлый, пахнет мокрым асфальтом и увядшими листьями. Небо затянуто тучами — низкими, тёмными, вот-вот готовыми пролиться. Хонджун выходит на улицу в одной рубашке — пиджак остался в зале, на стуле. Он даже не вспомнил о нём. Холод пробирает сразу, ветер задувает под тонкую ткань, но он не ускоряет шаг. Идёт пешком. Не берёт такси. Надо проветрить голову, надо хоть немного прийти в себя, чтобы не разорваться от того, что внутри. Улицы узкие, мощёные, фонари горят жёлтым, где-то вдалеке слышен гул моторов и обрывки итальянской речи. Туристы спешат укрыться — кто в отели, кто в кафе, — поглядывая на тяжёлое небо. А он идёт медленно, не замечая ни их, ни холода. Перед глазами — только его взгляд. Тот самый, из-за стола. В нём было всё. Боль, надежда, страх. И эта чёртова тяга, которую невозможно спрятать. *Что я ему скажу сегодня?* Мысли ходят по кругу, как фигуры по доске, но ответа нет. Он поднимает голову — небо чёрное, тяжёлое, давит сверху. Ускоряет шаг. Отель уже видно — высокая светлая громада в конце улицы. Заходит в холл, тяжело дыша. Портье бросает мимолётный взгляд, но Хонджун не замечает. Идёт к лифтам, нажимает кнопку. Руки дрожат — от холода, от нервов, от всего сразу. Лифт приходит. Кабина пустая, зеркальная, с холодным белым светом. Он заходит, прислоняется к стене. Смотрит на своё отражение — растрёпанные волосы, бледное лицо, тёмные глаза, в которых плещется шторм. — 1703, — говорит он вслух, нажимая кнопку. Цифры загораются, двери закрываются, отрезая его от мира. В лифте тихо. Только гул мотора и его собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Он проводит рукой по лицу, стирая дождевую воду. Или слёзы? Он сам не различает. Лифт останавливается. Двери открываются — пустой коридор, мягкий свет бра на стенах, запах дорогого кондиционера. Хонджун выходит. Идёт к номеру. Ключ-карта в руке — пальцы не слушаются, с третьего раза прикладывает к замку. Зелёный свет. Щелчок. Он открывает дверь. И закрывает за собой слишком громко — звук эхом разносится по пустой гостиной. Прислоняется спиной к дереву, закрывает глаза. Сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка вот-вот треснет. Восемь часов. Номер 1703. Он здесь. А через два часа придёт ОН. Соберись. Он толкается от двери, идёт вглубь апартаментов. Спальня, гостиная, кухонный уголок — всё слишком большое, слишком пустое, слишком чужое. Садится на диван, встаёт. Подходит к окну — Рим переливается огнями, вечерний город шумит где-то внизу, но он не видит ни огней, ни города. Только его лицо. Тот взгляд из-за стола. Взгляд, который преследовал его год. Хонджун заставляет себя пройти в ванную, умыться холодной водой. Смотрит в зеркало — глаза красные, под ними тени, которых не скрыть. Плевать. Надо поесть. Мысль приходит и уходит. Желудок сжимается от одного только намёка на еду. Он открывает мини-бар — вода, соки, шоколадки. Закрывает. Отворачивается. Не лезет. Совсем. Хонджун хватает ключ-карту, кошелёк, на ходу натягивает толстовку — тёмно-синюю, мягкую, с капюшоном — и вылетает в коридор. Надо чем-то себя занять. Надо выйти, проветриться, сделать хоть что-то, чтобы не сойти с ума от ожидания. Ноябрь здесь обманчив — днём солнце ещё пригревает, можно ходить в одной рубашке, туристы щурятся и пьют кофе на открытых террасах. Но к вечеру воздух резко меняется. Становится влажно, холод пробирается под одежду незаметно, липко, цепляется за кожу. Хонджун идёт быстро, почти бежит, сунув руки в карманы толстовки. В голове — пустота и гул. Он не знает, куда идёт, просто движется вперёд, сворачивает в переулки, где уже почти никого нет. Вдруг замечает яркую вывеску круглосуточного магазина. Ныряет внутрь с облегчением — здесь тепло, сухо, пахнет пластиком и дешёвым кофе. Берёт корзинку, идёт по рядам. Мысли разбегаются. Руки двигаются сами. Бутылка рома — тёмного, тяжёлого. Падает в корзинку. Вода, кола — на всякий случай. Он замечает аптечный отдел в углу. Секунду колеблется. Потом идёт туда. Средство от похмелья — на завтра, если сегодня будет много выпито. Смазка. Презервативы. Берёт, не глядя на ценники, не думая, просто суёт в корзинку и быстро идёт на кассу. Почему-то он уверен. Не знает, хочет ли Сонхва. Не знает, что тот скажет. Но внутри, в самой глубине, живёт это дурацкое, иррациональное чувство: сегодня всё решится. И я хочу быть готовым ко всему. Кассирша — пожилая итальянка с усталыми глазами — равнодушно пробивает покупки. Даже не смотрит на него. Хонджун расплачивается, прячет всё в пакет и выходит обратно на улицу. И тут же — холодный удар. Дождь. Небо, которое ещё полчаса назад только грозилось, наконец разверзлось. Вода льёт сплошной стеной, тусклые фонари расплываются в мутных лужах, тротуары мгновенно становятся скользкими. Хонджун поднимает капюшон, но это почти не помогает — через секунду толстовка намокает насквозь, тяжёлая ткань прилипает к телу. Он бежит, прижимая пакет с покупками к груди, перепрыгивая через лужи, но дождь быстрее. К тому моменту, как он влетает в холл отеля, с него течёт ручьями. Портье бросает удивлённый взгляд, но Хонджун не замечает. Мокрые кроссовки хлюпают по мраморному полу, оставляя тёмные следы. Лифт. Коридор. Дверь номера. Он заходит, наконец-то оказываясь в тишине. Прислоняется к стене, тяжело дыша. С пакета капает вода на пол, но ему плевать. Сбрасывает мокрую толстовку прямо там, у порога. Стягивает футболку — она тоже насквозь мокрая. Остаётся в одних джинсах, дрожа от холода. Идёт в душ. Горячая вода обжигает кожу, возвращает чувствительность замёрзшим пальцам. Он стоит под струями долго, закрыв глаза, пытаясь смыть с себя этот день, этот холод, эту нервную дрожь. Не смывается. Выходит, закутанный в полотенце, находит в чемодане мягкие домашние штаны и свободную футболку. Одевается медленно, тщательно — будто готовится к чему-то важному. Потом идёт разбирать покупки. Ром и колу ставит в мини-холодильник. Воду оставляет на столе. А смазку и презервативы — берёт в руки, смотрит на них секунду, криво усмехается сам себе. — Ну и дурак, — шепчет он. Но идёт в спальню, открывает первый ящик прикроватной тумбочки и кладёт их туда. На самое видное место. Чтобы не искать, если что. Закрывает ящик. Стоит секунду, глядя на тумбочку. Если что. Возвращается в гостиную. Садится на диван, смотрит на часы. Семь. Ещё час. За окном продолжает лить дождь — сплошная стена, барабанящая по стеклу, смывающая огни Рима в мутную акварель. Хонджун сидит неподвижно, глядя на дверь. Самый долгий час в его жизни. Он встаёт. Подходит к окну, смотрит на размытый город. Отворачивается. Идёт на кухонный уголок, открывает холодильник, смотрит на бутылку рома. Закрывает. Возвращается в гостиную. Садится. Встаёт. Идёт в спальню. Смотрит на кровать. На тумбочку с заветным ящиком. Выходит обратно. — Да что ж такое, — шепчет он в пустоту. Снова садится. Нога трясётся — он замечает это только сейчас, когда пол начинает вибрировать в такт. Останавливает усилием воли. Через минуту всё начинается заново. Хонджун смотрит на свои руки. Пальцы дрожат. Мелко, противно, неконтролируемо. Он сжимает их в кулаки. Разжимает. Дрожь не проходит. — Блять, — выдыхает он. Встаёт, идёт на кухню, достаёт из холодильника ром. Наливает в стакан — на два пальца, тёмную тягучую жидкость. Смотрит на неё секунду, будто советуется. Выпивает залпом. Обжигает горло, разливается теплом в груди. Хонджун зажмуривается, чувствуя, как огненная волна расходится по телу. Помогает. Чуть-чуть. Он наливает ещё. Вторую. Пьёт медленнее, смакуя. Ром горьковатый, с древесными нотками — он не разбирается в алкоголе, просто взял первое, что попалось. Сейчас всё равно. Вторую стопку он не допивает до конца. Оставляет на дне, ставит стакан на стол. Дрожь в пальцах почти ушла. Или просто он перестал обращать внимание. Хонджун снова садится на диван. Смотрит на часы. Без четверти восемь. Пятнадцать минут. Он встаёт, идёт в ванную, смотрит на себя в зеркало. Глаза красные, волосы всё ещё влажные после душа, торчат в разные стороны. Он приглаживает их рукой — бесполезно. Возвращается в гостиную. Садится. Смотрит на дверь. Пятнадцать минут. Самые долгие пятнадцать минут в его жизни. За окном шумит дождь. В номере тихо. Только часы тикают где-то на стене — он их раньше не замечал, а теперь слышит каждый удар. Хонджун сидит, сжав руки в замок, и смотрит на дверь. Ждёт. Без десяти восемь. Хонджун сидит на диване, вцепившись пальцами в собственные колени, и смотрит на дверь. В голове — пустота. Только гул и ожидание. Он уже не метается, не ходит, не пытается себя занять. Просто сидит и ждёт. Стук. Резкий, короткий, два удара. Хонджун подскакивает так, будто его ударило током. Сердце пропускает удар, потом нагоняет, колотится где-то в горле. Он идёт к двери — шаги слишком быстрые, слишком нервные. Дёргает ручку. Сонхва стоит на пороге. На нём та же чёрная рубашка, что была днём, но пиджак расстёгнут, волосы чуть влажные — видимо, тоже попал под дождь. В глазах — настороженность, ожидание, и что-то очень беззащитное, спрятанное глубоко внутри. Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Хонджун не даёт. Он хватает его за запястье — резко, жадно, будто боится, что Сонхва сейчас исчезнет. Дёргает на себя, затаскивая в номер. Сонхва делает шаг, второй, спотыкается о порог, но Хонджун уже тянет его дальше, внутрь. Дверь захлопывается — громко, наспех, даже не глядя. И в ту же секунду Хонджун прижимает его к стене. Сонхва ударяется спиной о прохладную поверхность, но не чувствует боли. Потому что ладони Хонджуна уже обхватывают его лицо — горячие, чуть дрожащие, пальцы зарываются в волосы, гладят скулы, сжимают подбородок. Взгляд — дикий, нетерпеливый, жадный. — Ты пришёл, — выдыхает Хонджун. И целует. Жадно. Нетерпеливо. Так, будто задыхается и только эти губы могут дать ему воздух. Сонхва замирает. В первую секунду он не понимает, что происходит. Резкость, напор, жар — это обрушивается на него лавиной, сбивает с ног, лишает дыхания. Он стоит статуей, не в силах пошевелиться, не в силах ответить. А Хонджун целует — настойчиво, глубоко, языком скользит по нижней губе, прикусывает, снова целует. Будто хочет выпить его до дна. Сонхва чувствует на своих губах привкус алкоголя — горьковатый, тёплый, с древесными нотками. Ром. Хонджун пил. Мысль проскальзывает и тонет, потому что губы Хонджуна снова на его губах, и это невозможно игнорировать. Он не спрашивает. Не отстраняется. Секунда. Две. А потом Сонхва выдыхает — длинно, сдавленно, будто всё это время держал воздух в лёгких. Руки сами поднимаются. Одна обвивает шею Хонджуна, пальцы зарываются в его волосы — чёрные, мягкие, ещё чуть влажные после душа. Вторая ложится на затылок, гладит, успокаивающе, невесомо. Он отвечает. Медленно, неуверенно сначала, а потом отдаваясь этому поцелую целиком. Хонджун чувствует, как Сонхва расслабляется в его руках, как тает, как перестаёт быть той неприступной крепостью, которой был год назад. Они целуются у стены, в полумраке прихожей, и для них не существует ничего — ни времени, ни боли, ни этого проклятого года разлуки. В какой-то момент Сонхва чувствует, что по щекам течёт что-то мокрое. Он не сразу понимает, что это. Думает — дождь, может, волосы ещё не просохли. Но слёзы катятся по щекам, попадают в губы, смешиваются с поцелуем — солёные, горячие, невыносимые. Он даже не замечает, когда начал плакать. Просто вдруг осознаёт, что глаза мокрые, что дыхание сбивается не только от поцелуя, что внутри разрывается что-то, копившееся год. Хонджун чувствует солёный вкус. Останавливается на секунду, отрывается от его губ. Смотрит в глаза. Сонхва плачет. Тихо, беззвучно, только слёзы катятся по щекам, и губы дрожат. — Ты чего? — шепчет Хонджун, пальцами гладит его скулы, стирает слёзы. Сонхва мотает головой. Не может говорить. Только смотрит — и в этом взгляде всё. Год боли, год одиночества, год, когда он ненавидел и любил одновременно. Он прижимается лбом к его лбу. Закрывает глаза. — Я думал, — шепчет Хонджун, — я думал, ты не придёшь. Сонхва всхлипывает. Смешно, нелепо, по-детски. — Я тоже думал, — шепчет он в ответ. И снова тянется к его губам. Теперь медленнее. Нежнее. Бережнее. Слёзы всё ещё текут, но это уже не боль. Это облегчение. Хонджун обнимает его крепко, прижимает к себе, одной рукой гладит по спине, второй — по затылку. Целует мокрые щёки, веки, уголки губ. — Прости меня, — шепчет он. — За всё. Сонхва стоит у стены, прижавшись лицом к его шее, и плечи мелко вздрагивают. Он не рыдает — нет, это тихое, беспомощное, бесконечное что-то, что прорвалось и никак не может остановиться. Пытается сдержать, зажимает рот ладонью, но слёзы всё равно катятся, и дыхание сбивается всхлипами, которые всё равно прорываются наружу. Ким отстраняется чуть-чуть, заглядывает в его лицо. И видит: Сонхва плачет навзрыд. Глаза красные, мокрые ресницы слиплись, по щекам текут ручьи, капают с подбородка. Он пытается сдерживаться, но не может — тело трясётся, дыхание сбивается всхлипами. — Хва, — шепчет Хонджун, большим пальцем вытирая слёзы с щёк. Но они текут снова, и он снова вытирает, гладит мокрую кожу, пытается успокоить. — Хва, посмотри на меня. Сонхва поднимает на него глаза — заплаканные, опухшие, и в них столько боли, что у Хонджуна перехватывает дыхание. Так смотреть может только человек, которого ранили в самое сердце. Хонджун вытирает их пальцами — нежно, осторожно, большими пальцами гладит скулы, стирает влагу. А она всё новая. Он наклоняется, ловит губами слезинку на щеке. Потом ещё одну. Целует мокрые веки, уголки глаз, переносицу. — Прости, — шепчет между поцелуями. — Прости меня. Я не знаю, что сделал, но прости. Сонхва шмыгает носом, мотает головой, всхлипывает, но не отстраняется. Наоборот — хватается за него, вцепляется пальцами в футболку на спине, будто боится, что Хонджун исчезнет, если отпустить. — Ты ничего не знаешь, — выдавливает он. Голос хриплый, чужой. — Ты даже не… ты не понимаешь. — Я не знаю, что сделал, — голос Хонджуна дрожит, срывается. — Я не знаю, чем так ранил тебя. Но вижу, как тебе больно. И мне… мне так хуево от этого. Он чувствует, как в горле встаёт ком. Глаза щиплет — отчаянно, невыносимо. Он сам на грани. Слёзы подступают, но он держит их из последних сил. Нельзя. Он должен быть сильным. Сейчас. — Я не знаю, — повторяет он, прижимаясь лбом к его лбу. — Но я всё исправлю. Что угодно. Только скажи. Сонхва всхлипывает громче, утыкается лбом ему в грудь. Плечи трясутся. — Я думал, ты… я думал, ты не… Он не договаривает. Не может. Хонджун гладит его по спине, по затылку, целует в макушку. Чувствует, как тот дрожит — и от слёз, и от холода, и от всего сразу. — Ты промок, — вдруг замечает он. — Ты весь мокрый. Сонхва вновь шмыгает носом. — Дождь, — шепчет он. — Снимай обувь. Хонджун отпускает его на секунду, присаживается на корточки. Расшнуровывает мокрые кроссовки, стягивает их, ставит у стены. Носки тоже мокрые — снимает и их. Пальцы ног холодные, он трёт их ладонями, пытаясь согреть. Сонхва смотрит на него сверху — и слёзы снова наворачиваются. От этого зрелища: Хонджун, сидящий у его ног, согревающий его замёрзшие ступни, смотрит на него с такой нежностью, что сердце разрывается. Хонджун встаёт, притягивает Сонхва к себе за талию. Смотрит в заплаканное лицо — и не выдерживает. Снова целует — быстро, в уголок губ, в мокрую щёку, в нос. — Пойдём, — шепчет между поцелуями. — Пойдём, я тебя уложу. И подхватывает под бёдра, пока Сонхва не успел ничего сказать. Сонхва охает, инстинктивно обвивает ногами его талию, руками цепляется за шею. Босые ступни оставляют влажные следы на пояснице Хонджуна, мокрая одежда прижимается к его груди, но тому всё равно. Всё остальное неважно. И в этот момент — вспышка. Перед глазами Сонхва — картинка из Берлина. Точно так же Хонджун подхватил его тогда, нёс к кровати, смеялся, шептал что-то нежное. А потом — эта ночь. Поцелуи. Прикосновения. А потом — сообщение. Боль. Пустота. Год. Целый год без этого. Слёзы прорываются с новой силой. Он всхлипывает громко, судорожно, прячет лицо в шее Хонджуна, плечи трясутся так, что, кажется, не остановятся. — Ты чего? — Хонджун замирает, прижимает его крепче. — Хва? Что? Я сделал больно? Сонхва мотает головой, не в силах говорить. Только прижимается сильнее, вцепляется пальцами в его футболку, будто боится, что сейчас всё исчезнет. Хонджун несёт его в спальню, опускается на кровать, прижимая к себе. Гладит по спине, целует в висок, шепчет что-то бессвязное, успокаивающее. — Я здесь, — повторяет он. — Я здесь, Хва. Никуда не уйду. Сонхва плачет и не может остановиться. Потому что это слишком. Слишком много всего. Слишком долго. Хонджун гладит его по спине — медленно, невесомо, будто боится причинить боль. Целует в висок, в мокрый висок, впитывая солёную влагу губами. Шепчет что-то бессвязное, глупое, ласковое — сам не слышит, что говорит. Просто звуки, просто вибрации, просто обещание, что он рядом. Сонхва дрожит. Всем телом, крупной дрожью, которую не унять. От слёз, от холода, от всего сразу. — Ты мокрый совсем, — вдруг тихо говорит Хонджун, будто только сейчас замечает. — Хва, ты же замёрзнешь. Сонхва мотает головой, прижимается сильнее — лишь бы не отпускал. — Погоди, — Хонджун осторожно, но настойчиво отстраняет его чуть-чуть, заглядывает в лицо. — Давай хоть переоденем тебя. Трясёт же. Сонхва смотрит на него сквозь слёзы — красные глаза, распухшие губы, беззащитный взгляд. Хочет сказать, что не надо, что ему и так хорошо, но зубы предательски выбивают дробь. Хонджун уже встаёт, тянется к чемодану. Достаёт чистую футболку — мягкую, серую, свою. И тёплые носки. — Руки подними, — шепчет он, возвращаясь. Сонхва послушно поднимает руки, как ребёнок. Хонджун стаскивает с него мокрую чёрную рубашку — ткань противно липнет к телу, приходится тянуть. Обнажается бледная кожа, мурашки бегут по груди, по животу. Хонджун натягивает на него свою футболку. Та оказывается велика — сползает с плеча, закрывает бёдра. Сонхва утопает в ней, такой маленький, такой беззащитный. — Так, — шепчет Хонджун. — Теперь штаны. Сонхва всхлипывает, но помогает — приподнимается, давая стянуть мокрые брюки. Хонджун быстро, не глядя, натягивает на него свои мягкие домашние штаны — те, что были приготовлены для себя. Сонхва смотрит на него — и слёзы снова наворачиваются. От того, как Хонджун хлопочет вокруг, как заботливо укутывает его в своё тепло, как поправляет ткань, как пальцы задерживаются на щиколотках, проверяя, замёрзли ли. Хонджун поднимает мокрую одежду с пола — рубашку, брюки, носки. Относит в ванную, аккуратно развешивает на сушилке для полотенец, чтобы к утру просохло. Возвращается быстро, чтобы не оставлять Сонхва одного больше чем на несколько секунд. — Иди сюда, — шепчет он, снова ложась и притягивая его к себе. Ложится сам, сажает Сонхва сверху, прижимает к груди. Накрывает их обоих тяжёлым пушистым пледом. — Иди, иди, я согрею. Сонхва утыкается носом в его шею. Там тепло. Там пахнет гелем для душа и ромом, и чем-то родным, чем-то, что он помнил этот проклятый год. — Трясёт, — шепчет он. — Знаю. Сейчас пройдёт. Я рядом. Хонджун гладит его по спине, по голове, по шее. Целует в висок. Снова и снова. Короткие, лёгкие поцелуи, будто ставит метки. — Ты так дрожишь, — шепчет он. — Хва, милый. Сонхва всхлипывает — уже тише, спокойнее. Руки Хонджуна такие тёплые, такие надёжные. Плед тяжёлый, давит приятно, успокаивает. И этот запах. И этот голос. — Я здесь, — повторяет Хонджун. — Я здесь. Никуда не уйду. Больше никогда. Сонхва выдыхает — длинно, облегчённо. Дрожь постепенно отступает, сменяясь приятной истомой. — Не уходи, — шепчет он в ключицу. — Не уйду. Хонджун продолжает гладить его — медленно, убаюкивающе. Целует в макушку, в висок, в кончик носа, в мокрые ресницы. Ловит губами каждую новую слезинку, что ещё скатывается. — Ты такой тёплый, — шепчет Сонхва. — Отдыхай, — отвечает Ким. — Я постерегу. Сонхва закрывает глаза. Дышит всё ровнее, всё глубже. Всхлипы затихают, сменяясь спокойным дыханием. Хонджун продолжает гладить его по спине. Смотрит на него — на этого человека, который целый год был его наваждением. На мокрые ресницы, на припухшие губы, на расслабленное лицо. — Хва, — шепчет он одними губами. — Прости меня. За всё, чего я не знаю. Проходит несколько минут. Сонхва больше не плачет — только изредка шмыгает носом и прижимается щекой к его груди, слушая, как ровно бьётся сердце. — Хонджун, — тихо говорит он. Голос хриплый, уставший. — Ммм? — Ты не спросил. — О чём? — Почему я ушёл тогда. В Берлине. Рука Хонджуна замирает на секунду на его спине. Потом продолжает гладить. — Ждал, — тихо отвечает он. — Ждал, когда будешь готов рассказать. Сонхва поднимает голову. Смотрит на него — глаза всё ещё красные, опухшие, но в них уже не боль. Только усталость и что-то очень беззащитное. — Я видел сообщение, — шепчет он. — От Кёнмуна. В тот вечер, когда мы… когда ты сказал, что подождёшь. Я увидел на твоём телефоне. Хонджун хмурится, пытаясь вспомнить. — Сообщение? Какое? — «Я скучаю. Может, увидимся после турнира». Тишина. Хонджун переваривает. А потом до него доходит — вся картина целиком. — Ты подумал, что я… что мы всё ещё… Сонхва кивает. Опускает глаза. — Я зашёл в его Инстаграм. Там были фото. Ваши совместные. Я подумал… я подумал, что ты просто развлекаешься со мной. Что у тебя есть он, а я — так, на одну ночь. — Хва… — Я не знал, что вы расстались. Не знал, что те фото старые. Я просто увидел и… — голос срывается. — Я ненавидел тебя весь год. А потом, когда листал снова, заметил даты. Понял, что они старые. Что, может, вы уже не вместе. Но ты мне ничего не говорил. Ни тогда, ни после. И я продолжал ненавидеть. И любить одновременно. Каждую ночь думал о тебе и ненавидел за то, что ты со мной сделал. Хонджун притягивает его к себе, обнимает так крепко, что, кажется, кости хрустнут. — Придурок, — шепчет он в его волосы. — Какой же ты придурок. Мы расстались за полтора месяца до Берлина. Я не спал с ним после расставания ни разу. Да и до — не считал ничего серьёзным. Потому что всё время думал о тебе. Сонхва всхлипывает — уже не от боли, от облегчения. — Правда? — Правда. Я искал замену, Хва. Думал, если найду кого-то похожего, смогу забыть. А нашёл только подтверждение, что второго такого, как ты, нет. Никогда не будет. Сонхва поднимает голову. Смотрит в его глаза — долго, пристально, будто проверяет. — Я тоже, — шепчет он. — Пытался с девушками. Не вышло. Ни разу. Хонджун улыбается. Тепло, мягко, бесконечно нежно. — Значит, оба придурки. — Значит, оба. Пауза. Сонхва касается пальцами его лица — проводит по скуле, по линии челюсти, останавливается на губах. — Прости меня, — шепчет он. — За этот год. За то, что не спросил. За то, что поверил своим страхам. — Ты прощён, — Хонджун целует его пальцы. — Если ты простишь меня за то, что вообще связался с Кёнмуном. Сонхва криво усмехается. — Ненавижу его. — Ревнуешь? — Безумно. Хонджун смеётся — тихо, счастливо. — Хорошо. Значит, будешь меня держать крепче. Сонхва смотрит на него долго. А потом улыбается — впервые за этот вечер по-настоящему. — Буду. Хонджун притягивает его для поцелуя. Теперь — медленного, нежного, смакующего. Никакой спешки, никакой жадности. Только благодарность и обещание. Но Сонхва хочет иначе. Он углубляет поцелуй сам — вдруг, резко, будто голод, который он сдерживал весь год, наконец прорвался. Его язык касается языка Хонджуна — робко сначала, а потом настойчиво, жадно, сплетается в медленном, тягучем танце. Он прикусывает нижнюю губу — слабо, едва ощутимо, чуть оттягивает, а потом зализывает, гладит языком, будто просит прощения за эту дерзость. Хонджун выдыхает ему в рот — удивлённо, довольно. Влажные звуки поцелуев наполняют комнату, мешаются с частым дыханием, с шумом дождя за окном. Стекло дрожит от порывов ветра, капли барабанят по подоконнику, но здесь, в постели, только они — и эта тишина, разрываемая тихими стонами и всхлипами, что всё ещё иногда срываются с губ Сонхва. Сонхва берёт его за запястья. Медленно, глядя в глаза, ведёт его руки вниз — к себе. Запускает их под свою футболку — ту самую, Хонджунову, большую, тёплую. Кладёт его ладони себе на талию — на голую кожу, горячую, дрожащую от каждого прикосновения. — Трогай меня, — шепчет он в губы. — Как тогда. Пожалуйста. Голос хриплый, срывающийся. В глазах — и просьба, и требование, и надежда. Хонджун смотрит на него. На этого человека, который год назад ушёл, разбив ему сердце. Который сейчас сидит у него на коленях, в его одежде, мокрый от слёз и дождя, и просит прикасаться к нему. Он не заставляет себя ждать. Пальцы скользят по коже — медленно, изучающе, будто заново знакомятся с каждой линией, каждым изгибом. Гладит поясницу, ведёт вверх по позвоночнику, чувствуя, как Сонхва выгибается под его руками, как дышит чаще. — Так? — шепчет Хонджун ему в губы. — Да, — выдыхает Сонхва. — Ещё. Хонджун отрывается от его губ — всего на сантиметр, чтобы видеть глаза, чувствовать дыхание. Смотрит долго, не отрываясь, а пальцы продолжают гладить — поясницу, бока, спускаются ниже. Он целует его в шею. Медленно, смакуя, проводит поцелуем по нежной коже, чувствуя, как бьётся пульс под губами. Сонхва запрокидывает голову, открывая доступ, выдыхает — длинно, прерывисто. Пальцы Хонджуна гладят его бёдра — сначала сверху, через ткань штанов, а потом проскальзывают ниже, сжимают ягодицы. Чуть разводит в стороны. Сонхва выдыхает — тихо, удивлённо. Внизу живота всё тянет, предательски, остро. Он хочет. Боже, как он хочет — каждой клеточкой, каждой мышцей, каждой частицей тела, которая помнит эту близость и год без неё. Он начинает двигаться сам — неумело, робко, но всем телом показывая, чего хочет. Трётся о бёдра Хонджуна, ищет положение, в котором станет легче. Чувствует, как Хонджун напряжён — там, внизу. Тоже хочет. Тоже сходит с ума. — Хонджун, — шепчет он, не в силах сказать больше. Хонджун замирает на секунду. Смотрит на него — раскрасневшегося, с влажными глазами, с припухшими губами, дрожащего в его руках. — Хва, — голос хриплый, срывающийся. — Это будет твой первый раз? Сонхва замирает. Краснеет так, что даже уши горят. Отводит взгляд, не в силах смотреть в глаза. Кивает — чуть заметно, стыдливо. — Да, — шепчет он почти неслышно. Хонджун гладит его по щеке, возвращает лицо к себе. Смотрит в глаза — серьёзно, нежно, без тени насмешки. — Ты уверен, что хочешь? Именно со мной? Именно сейчас? Сонхва смотрит на него. В этом взгляде — всё. Два года ожидания. Год боли. И эта бесконечная, невыносимая тяга, которая никуда не делась. Он кивает. Твёрже. — Да. Хонджун целует его в лоб. В висок. В кончик носа. — Тогда слушай, — шепчет он. — Я обещаю, что не сделаю тебе больно. Если будет неприятно, если захочешь остановиться — ты сразу говоришь мне. Не терпи, не молчи. Если что-то не понравится — тоже говори. Мы никуда не спешим. Всё понял? Сонхва смотрит на него — и в глазах снова слёзы. Но теперь не от боли. Оттого, какой он. Какой заботливый. Какой родной. — Понял, — шепчет он. И вдруг, глядя прямо в глаза, добавляет тихо, но с такой отчаянной нежностью, что сердце Хонджуна пропускает удар: — Джуни… поцелуй меня. Хонджун замирает на секунду. Это имя — такое личное, такое родное, слетевшее с его губ впервые. Потом улыбается — широко, искренне, счастливо. — Всегда, — шепчет он. И целует. Медленно, глубоко, смакуя. Одновременно притягивает Сонхва ближе — усаживает прям на свой пах, чтобы чувствовать его вес, его тепло, его желание. Сонхва выдыхает ему в рот — и начинает двигаться. Сначала он просто двигается — наощупь, вслепую, повинуясь телу, которое само знает, чего хочет. Трётся, прижимается, бёдра ходят вперёд-назад — нетерпеливо, почти отчаянно. Каждым движением кричит о том, как долго ждал. Как сильно хочет. Хонджун чувствует, как член Сонхва упирается ему в живот — твёрдый, напряжённый. Чувствует, как Пак ёрзает, ищет, просит — всем телом, без слов. — Хва, — выдыхает он, отрываясь от губ. — Хва, посмотри на меня. Сонхва поднимает глаза — тёмные, влажные, полные желания и доверия. — Я здесь, — шепчет Хонджун. — Я никуда не уйду. Мы всё сделаем так, как ты захочешь. Сонхва кивает, прикусывает губу — и снова прижимается к нему, прячет лицо в шее, продолжая эти отчаянные, нетерпеливые движения. Хонджун чувствует, что если не остановиться сейчас, они просто не успеют ничего — ни слов, ни нежности, ничего. Он мягко, но настойчиво перекатывается, укладывая Сонхва на спину, нависает сверху, опираясь на ладони. — Тише, — шепчет он, глядя в глаза. — Тише, Хва. Мы никуда не спешим. Сонхва смотрит на него снизу вверх — затуманенный взгляд, раскрасневшиеся щёки, губы припухшие от поцелуев. Дышит часто, прерывисто. Хонджун наклоняется к его шее. Целует — медленно, в самое чувствительное место, где пульс бьётся под кожей. Чуть приоткрывает губы, втягивает кожу, оставляя влажный след. Слабо, едва ощутимо прикусывает. Сонхва выдыхает — длинно, со стоном. — Да, — шепчет он. — Оставь… оставь след. Пожалуйста. Хочу, чтобы все видели. Чтобы знали, что я твой. Хонджун улыбается ему в шею. — Мой, — повторяет он и снова втягивает кожу, теперь сильнее, увереннее, оставляя тёмный след. Сонхва выгибается, запрокидывает голову, открывая шею полностью. Пальцы сами тянутся к футболке Хонджуна — мнут ткань, тянут вверх, оголяя спину. — Сними, — шепчет он. — Хочу видеть тебя. Всего. Хонджун отстраняется на секунду — и одним движением стягивает с себя футболку, отбрасывает в сторону. Снова нависает, давая рассмотреть себя — грудь, плечи, татуировку, что поблёскивает в полумраке. Сонхва смотрит жадно, проводит ладонями по его груди, по животу, изучает, запоминает. — Теперь ты, — тихо говорит Хонджун. Он приподнимается, стягивает с Сонхва свою футболку — ту самую, огромную, в которой тот утонул. Отбрасывает её следом. Потом берётся за резинку штанов — тянет медленно, глядя в глаза. Сонхва приподнимает бёдра, помогая. Остаётся в одних боксерах — тонких, уже не скрывающих ничего. Хонджун смотрит на него. На бледную кожу, на выступающие ключицы, на грудь, которая вздымается от частого дыхания. Наклоняется, целует ключицу. Ведёт губами ниже, к груди. Он касается языком соска — легко, пробуя. И Сонхва взрывается. Стон вырывается громкий, откровенный, совершенно неконтролируемый. Он выгибается, вцепляясь пальцами в простыни, запрокидывает голову. Не ожидал. Совсем не ожидал, что там так чувствительно. Хонджун ловит этот стон, улыбается довольно — и продолжает. Обводит языком, втягивает, посасывает, то нежно, то чуть сильнее. Сонхва стонет снова. И снова. Громче, откровеннее. Ему становится стыдно — он зажимает рот тыльной стороной ладони, пытаясь заглушить эти звуки. Хонджун поднимает голову. Аккуратно берёт его за запястье, убирает руку. Переплетает свои пальцы с его, прижимает ладонь к кровати — нежно, но твёрдо. — Не смей, — шепчет он, глядя в глаза. — Не смей прятаться. Я хочу тебя слышать. Каждый звук. Слышишь? Сонхва смотрит на него — и внутри что-то отпускает. Он кивает, прикусывает губу, но больше не прячется. Хонджун переключается на второй сосок — так же нежно, но настойчиво. Язык выписывает круги, губы втягивают, посасывают, дразнят. Сонхва выгибается под ним, пальцы вцепляются в простыни, дыхание сбивается на всхлипы. — Джуни… — шепчет он, и это имя звучит как молитва. — Я здесь, — отвечает Хонджун, не отрываясь от его груди. Одна рука гладит талию — медленно, успокаивающе, чувствуя, как дрожит каждая мышца. Ведёт ниже, к бедру. Пальцы скользят по внутренней стороне — нежно, дразняще, по самой чувствительной коже. Сонхва вздрагивает, разводит ноги шире, будто просит — не словами, а телом. Хонджун принимает приглашение. Ложится удобнее, устраиваясь между его бёдер. Продолжает целовать грудь, живот, оставляя влажную дорожку из засосов. Каждый след — тёмный, сочный, обещающий. Сонхва чувствует их кожей, и от этого внутри всё плавится. Ладонь Хонджуна накрывает член сквозь ткань боксеров. Слабо давит, оглаживает, чувствуя, как тот напряжён, как хочет большего. Сонхва стонет в голос — уже не стесняясь, отдаваясь этим звукам полностью. Бёдра сами двигаются навстречу, ищут больше давления, больше ласки. — Хочешь? — шепчет Хонджун, глядя на него снизу вверх. — Да, — выдыхает Сонхва. — Пожалуйста… Джуни, пожалуйста… Хонджун улыбается — нежно, тепло, бесконечно любяще. Наклоняется, целует его в живот, в самый низ, туда, где начинается резинка белья. — Получишь, — обещает он. — Всё получишь. Но медленно. Чтобы ты чувствовал каждую секунду. Сонхва кивает, кусая губу, сглатывая очередной стон. Ким лишь шире улыбается — довольно, тепло — и снова накрывает ладонью член сквозь тонкую ткань. Давит чуть сильнее, оглаживает, чувствуя, как Сонхва выгибается под ним, как с губ срывается новый стон. — Джуни… — шепот, полный мольбы. — Тш-ш-ш, — Хонджун наклоняется ниже, касается губами там, где ткань уже влажная от выступившей смазки. Язык проводит по члену сквозь боксеры — медленно, дразняще, чувствуя, как Сонхва вздрагивает всем телом. — Боже, — выдыхает тот. Голос срывается, руки вцепляются в подушку над головой. Хонджун целует ещё раз. Ещё. Водит языком вдоль ствола, обводит головку, дразнит, не торопится. Сонхва стонет всё громче, бёдра сами двигаются навстречу, ищут больше. — Терпи, — шепчет Хонджун, глядя на него из-под ресниц. — Терпи, Хва. И одним движением стягивает боксеры вниз. Сонхва остаётся полностью открытым — смущённым, дрожащим, прекрасным. Хочет прикрыться, свести колени, но Хонджун мягко разводит их шире, удерживает. — Не надо, — шепчет он. — Ты красивый. Очень красивый. Он наклоняется. Целует внутреннюю сторону бедра — нежно, почти невесомо. Ведёт губами выше, оставляя влажную дорожку. Член Сонхва напряжён, дрожит в миллиметре от его губ. Хонджун проводит языком по стволу — снизу вверх, медленно, смакуя. Сонхва выгибается, запрокидывает голову, глухой стон срывается с губ. Пальцы вцепляются в волосы Хонджуна — не больно, просто чтобы за что-то держаться в этом водовороте ощущений. — Джуни, — выдыхает он. — Пожалуйста… Хонджун обводит головку языком, кружит вокруг, дразнит. Потом берёт в рот — медленно, погружая по миллиметру, давая привыкнуть, почувствовать. Сонхва всхлипывает. В голос, откровенно, не стесняясь. Бёдра дрожат, колени сами сводятся, но Хонджун удерживает их, не даёт закрыться. Одна его рука гладит бедро — успокаивающе, нежно, вторая придерживает за талию, не давая вырываться из этого сладкого плена. Он двигается ритмично, то ускоряясь, то замедляясь. Сонхва тонет в ощущениях. Пальцы то сжимаются в его волосах, тянут, прижимая ближе, то отпускают, вцепляясь в подушку над головой. Он не знает, куда деть руки, куда деть себя — наслаждение слишком сильное, слишком острое. — Хонджун, — стонет он, имя срывается с губ снова и снова. — Я… я сейчас… Хонджун ускоряется, глубже берёт в рот, рукой помогает, дразнит языком. Пак выгибается дугой, голова запрокинута, глаза зажмурены, слёзы счастья текут по вискам. — Пожалуйста, — шепчет он. — Пожалуйста, Джуни… Ким чувствует, как Сонхва уже на грани — член пульсирует во рту, дыхание сбивается на сплошные стоны, пальцы до боли сжимают волосы. Ещё немного — и он сорвётся. Он останавливается. Отстраняется медленно, с явной неохотой, оставляя влажный след на разгорячённой коже. Сонхва выдыхает — растерянно, разочарованно, почти жалобно. — Джуни… — голос хриплый, срывающийся. — Почему… зачем ты… — Тш-ш-ш, — Хонджун гладит его по бедру, успокаивая. — Я хочу, чтобы ты кончил по-другому. Хорошо? Сонхва смотрит на него затуманенным взглядом, не до конца понимая, но доверяя полностью. Кивает. Хонджун переворачивает его на живот. Медленно, бережно, будто Сонхва может разбиться. Тот послушно переворачивается, утыкается щекой в подушку, тяжело дышит. Хонджун берёт вторую подушку, аккуратно подкладывает под его бёдра — чуть приподнимая, чтобы было удобнее, чтобы открыть себя для него. — Так хорошо? — шепчет он, поглаживая поясницу. Сонхва мычит что-то нечленораздельное в подушку. Хонджун улыбается. Наклоняется, целует ягодицу — нежно, почти невесомо. Потом ещё раз. Ведёт губами ниже, к бедру, оставляя влажную дорожку. Целует внутреннюю сторону — там, где кожа особенно нежная, чувствительная. Сонхва вздрагивает, вжимается лицом в подушку, но не протестует. Хонджун разводит ягодицы пальцами. Медленно, осторожно. Наклоняется ниже. Первый раз языком по самому чувствительному месту — и Сонхва выгибается, глухой стон рвётся из груди. — Джуни! — выкрикивает он в подушку. Хонджун продолжает — медленно, смакуя. Водит языком вокруг напряжённого колечка мышц, дразнит, исследует, привыкает к реакции. Сонхва дрожит под ним, пальцы вцепляются в простыни, бёдра то приподнимаются навстречу, то вжимаются в матрас от переизбытка ощущений. — Тш-ш, — шепчет Хонджун, отрываясь на секунду. — Расслабься. Доверься мне. И снова возвращается к ласке. Язык проникает внутрь — осторожно, неглубоко, давая привыкнуть. Сонхва стонет в голос, уже не сдерживаясь, не стесняясь. Это слишком. Слишком хорошо. Слишком интимно. Хонджун чередует — то дразнит снаружи, то проникает языком, то гладит пальцами напряжённые бёдра. Сонхва тает под ним, превращаясь в сплошной комок нервов и желания. — Джуни, — шепчет он, поворачивая голову. — Я… я не могу больше… пожалуйста… Хонджун поднимает голову. Смотрит на него — на этого раскрасневшегося, дрожащего, полностью открытого ему человека. — Можешь, — отвечает он. — Ещё немного. Я хочу, чтобы ты был готов. Ким вновь возвращается к ласке — и теперь его язык движется иначе. Волнообразно, мягко, создавая ритм, от которого у Сонхва перехватывает дыхание. Он водит им вокруг напряжённого колечка мышц, дразнит, проникает совсем чуть-чуть и снова отступает, заставляя тело гореть в ожидании. Сонхва теряет себя. Он дрожит — крупно, неконтролируемо, пальцы вцепляются до побелевших костяшек в простыни. Внутри всё горит, плавится, пульсирует в такт каждому движению языка. В пояснице сладкая тянущая боль — он выгибается, подаваясь бёдрами навстречу, и эта поза делает его полностью открытым, беззащитным, прекрасным. Но легче не становится. Только острее. — Джуни… — выдыхает он, и имя звучит как молитва. Он заводит руку за спину, нащупывает его голову. Пальцы утопают в мокрых волосах — гладят, сжимают, тянут, прижимая ближе. Не чтобы остановить. Чтобы чувствовать. Чтобы знать, что он там, что не исчезнет. Хонджун выдыхает ему прямо в кожу — тепло, довольно. И продолжает. Язык двигается ритмично, мягко растягивая, даря новые, ни на что не похожие ощущения. Сонхва не знал, что так можно. Не знал, что тело способно на такую реакцию. — Хонджун, — стонет он, сжимая его волосы. — Это… это слишком… я не… Он не договаривает. Не может. Слишком много всего. А Хонджун не останавливается. Только гладит его по бедру свободной рукой — успокаивающе, ободряюще. — Тш-ш, — шепчет он между ласками. — Ты справляешься. Ты так красиво справляешься. Сонхва всхлипывает. От нежности. От этого голоса. От того, что его принимают таким — дрожащим, потерянным, полностью открытым. Он продолжает гладить его по волосам, не в силах убрать руку. И тонет в этом моменте. Полностью. Без остатка. Хонджун мягко, но настойчиво приподнимает его бёдра выше, заставляя прогнуться в пояснице сильнее. Сонхва послушно укладывается грудью на кровать, утыкаясь лицом в подушку, и эта поза открывает его полностью — беззащитного, прекрасного, полностью доверяющего. Он обхватывает его член ладонью — и возобновляет ласку языком. Сонхва выгибается, приглушённый стон рвётся из груди. Это слишком. Слишком много. Сразу. Одновременно. Язык Хонджуна двигается ритмично, глубоко, дразняще, а рука вторит ему в такт — то медленно ведёт вдоль ствола, то чуть сжимает головку, размазывая выступившую смазку. Два источника наслаждения, два ритма, два обещания. Сонхва не знает, на чём сосредоточиться. Голова идёт кругом. Он тонет в ощущениях, мечется между ними, не в силах выбрать, что приятнее. Каждое движение отзывается вспышкой где-то в позвоночнике, каждое прикосновение выбивает новый стон. Он стонет громко. Высоко. Почти по-девичьи, но ему плевать. На всё плевать. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что в соседних номерах, наверное, слышно. Что стены здесь тонкие, что отель дорогой, но не настолько. Но эта мысль тонет в следующей волне наслаждения, и ему становится абсолютно всё равно. Пусть слышат. Пусть знают. Пусть весь Рим слышит, как хорошо ему сейчас. — Хонджун! — выкрикивает он, вцепляясь одной рукой в подушку, второй — в его волосы, прижимая ближе, не давая отстраниться. — Пожалуйста… я… я сейчас… Хонджун ускоряется — язык и рука работают в унисон, доводя до пика. И Сонхва взрывается. Громко, откровенно, выкрикивая его имя в подушку — выгибаясь так, что, кажется, позвоночник сейчас хрустнет. Пальцы до боли сжимаются — в мокрых волосах Хонджуна, в скомканной простыне. Он чувствует, как горячая вспышка разрывает где-то глубоко внутри, как волна накрывает с головой, вышибая воздух из лёгких. Сперма толчками выплёскивается в ладонь Хонджуна — обильно, горячо, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Сонхва чувствует это влажное тепло, разливающееся между пальцев, и от этого осознания новая дрожь пробивает всё тело. Он кончает долго, судорожно, каждым толчком выстанывая имя того, кто привёл его на этот край. А потом обмякает — полностью, безвольно, падая всем телом на кровать и тяжело дыша. Хонджун не отпускает. Продолжает гладить — бедро, поясницу, ягодицу — медленно, успокаивающе. Целует куда дотянется — в копчик, в позвоночник, в лопатку. — Хва, — шепчет он. — Какой ты… невероятный. Сонхва не отвечает. Не может. Только тянет руку назад, нащупывает его затылок и прижимает к себе, прося — останься, не уходи, будь рядом. Хонджун замирает на секунду, чувствуя это безмолвное приглашение. Потом медленно поднимает голову, садится, не убирая руки с его бедра. Он подносит свою ладонь к лицу — влажную, липкую, всё ещё хранящую тепло Сонхва. Смотрит на неё секунду, а потом медленно, смакуя, проводит языком по пальцам, слизывая всё до последней капли. Сонхва смотрит на него через плечо — и застывает. Глаза расширяются, щёки вспыхивают алым, краснеют уши, шея, даже лопатки, кажется, покрываются румянцем. Он смотрит, как язык Хонджуна обводит пальцы, как тот с наслаждением облизывается, будто попробовал что-то невероятно вкусное. — Ты… — голос срывается, дыхание всё ещё тяжёлое. — Ты зачем… зачем ты это сделал? Хонджун поднимает на него глаза — довольно улыбается, облизывая нижнюю губу. — Ты сладкий, — отвечает он просто. — Хочу съесть тебя без остатка. Сонхва смотрит на него ещё секунду — а потом с воплем стыда зарывается лицом в подушку, прячется, закрывает голову руками. Уши горят так, что, кажется, вот-вот задымятся. — Хонджун! — доносится приглушённое из подушки. Хонджун смеётся — тихо, довольно, бесконечно нежно. Ложится рядом, обнимает его со спины, прижимается к горящему затылку губами. — Что? Ты правда сладкий, — шепчет он. — Буду теперь всегда тебя есть. — Замолчи! — Сонхва пихает его локтём, но беззлобно, скорее для вида. И продолжает прятаться в подушке. Хонджун только крепче прижимает его к себе. — Ни за что, — шепчет он в ухо. — Ты мой. Весь. И я буду напоминать тебе об этом каждый день. Сонхва стонет в подушку — то ли от смущения, то ли от счастья. Хонджун гладит его по спине, ждёт, пока дыхание выровняется, пока дрожь утихнет. Потом тихо спрашивает: — Хва… как ты себя чувствуешь? Сонхва поворачивает голову, выглядывает одним глазом из-под сбившихся волос. Щёки всё ещё горят, но в глазах — доверие и тихое, робкое желание. — Хорошо, — шепчет он. — Очень хорошо. — Хочешь продолжить? Или передохнём? Сонхва смотрит на него долго. Очень долго. А потом кивает — чуть заметно, но твёрдо. — Хочу. Продолжить. Хонджун улыбается — нежно, тепло, ободряюще. — Как хочешь? Лицом ко мне или спиной? Сонхва думает секунду. Краснеет ещё сильнее. — К тебе, — шепчет он. — Хочу видеть тебя. Хонджун кивает, целует его в висок. Медленно, бережно переворачивает на спину, поправляет подушку под поясницей, чтобы бёдра были чуть приподняты, чтобы удобно, чтобы правильно. Сонхва смотрит на него снизу вверх — доверчиво, открыто, чуть испуганно. — Не бойся, — шепчет Хонджун. — Я с тобой. Он тянется к тумбочке, открывает ящик — тот самый, куда час назад спрятал покупки. Достаёт смазку. Выдавливает на пальцы достаточно — щедро, чтобы не было больно, чтобы скользило легко. Разогревает между пальцами, растирая. — Сейчас будет немного непривычно, — предупреждает он. — Скажешь, если что. Сонхва кивает, кусает губу. Хонджун опускает руку вниз, касается пальцами самого чувствительного места. Медленно, осторожно вводит один палец — на одну фалангу, давая привыкнуть. Сонхва выдыхает — резко, удивлённо. Внутри всё сжимается непроизвольно, пытаясь вытолкнуть чужеродное. Он чувствует это напряжение, эту борьбу тела с новыми ощущениями. — Тш-ш, — шепчет Хонджун, не вынимая пальца. — Расслабься. Дыши. И начинает отвлекать. Целует его в живот — нежно, едва касаясь губами. Ведёт выше, к рёбрам, к тазобедренным косточкам — выцеловывает каждую, оставляя влажные дорожки. Сонхва вздрагивает, но уже по-другому — от щекотки, от нежности. Хонджун поднимается выше, припадает губами к соску. Обводит языком, ласкает, чуть оттягивает губами, дразнит. Сонхва выдыхает — длинно, прерывисто. Пальцы вцепляются в плечи Хонджуна. — Так лучше? — шепчет тот, не отрываясь от его груди. — Да, — выдыхает Сонхва. — Да, Джуни… Хонджун продолжает ласкать — языком, губами, пальцем, который тем временем продвигается глубже, осторожно раздвигая тугие мышцы. Сонхва стонет ему в макушку — уже не от боли, от переизбытка ощущений. — Ты так хорошо справляешься, — шепчет Хонджун между поцелуями. — Такой молодец. Сонхва чувствует, как внутри разливается тепло — не только физическое. От этих слов. От этой заботы. От того, как бережно к нему прикасаются. — Джуни, — шепчет он. — Я хочу… дальше. Хочу тебя. Хонджун поднимает голову, смотрит в его глаза. В них — доверие, желание и капелька страха, которую он готов проглотить ради этого момента. — Получишь, — обещает он. — Всё получишь. Ким целует его — медленно, глубоко, растянуто, сминая губы своими, чуть посасывая то верхнюю, то нижнюю. Язык скользит в такт движениям пальца, успокаивая, обещая. Второй палец входит осторожно — сначала кончиком, потом глубже, раздвигая тугие мышцы. Сонхва вздрагивает всем телом, выдыхает ему в рот прерывистый стон. Пальцы одной руки гладят затылок Хонджуна, перебирают влажные волосы, а вторая впивается ногтями в плечо — не больно, просто чтобы за что-то держаться в этом водовороте новых ощущений. После недавнего оргазма всё тело стало невероятно чувствительным. Каждое прикосновение отдаётся вспышкой где-то глубоко внутри. Распирающее ощущение от пальцев заставляет низ живота напрягаться, член снова твердеет, касаясь низа живота. — Джуни… — шепчет Сонхва ему в губы, голос дрожит. — Тш-ш, — Хонджун целует его в уголок губ, в щёку, в висок. — Я здесь. Чувствуешь меня? Сонхва кивает, прикусывает губу. Хонджун медленно разводит пальцы внутри, растягивая, давая привыкнуть. Смазки достаточно, скользит легко, но ощущение распирания всё равно новое, непривычное. — Хорошо? — шепчет Хонджун, глядя в глаза. — Да… — выдыхает Сонхва. — Немного странно, но… хорошо. Хонджун улыбается, целует его в нос. Пальцы двигаются медленно, осторожно оглаживая стенки, находя самые чувствительные места. Сонхва вздрагивает, когда он касается чего-то особенно отзывчивого, тихий стон срывается с губ. — Здесь? — спрашивает Хонджун, снова надавливая на это место. — Да! — выкрикивает Сонхва и тут же зажимает рот ладонью, смущаясь. Хонджун убирает его руку, переплетает пальцы, прижимает к кровати. — Не прячься, — шепчет он. — Я хочу слышать тебя. Каждый звук. Сонхва смотрит на него — и кивает, позволяя себе быть открытым. Хонджун продолжает подготовку, постепенно добавляя третий палец. Растягивает аккуратно, бережно — давая привыкнуть, давая телу принять эту новую, распирающую полноту. Пак старается не сжиматься, дышит глубоко, как учил Хонджун, но каждый раз, когда пальцы касаются той самой чувствительной точки внутри, его будто током прошибает. Он срывается на громкий стон — и ногти непроизвольно впиваются в плечо Хонджуна, оставляя алые полосы. Хонджун тихо шипит сквозь зубы — не от боли, от неожиданности. Но не останавливается. Наоборот — теперь он чаще проводит по этому месту, дразнит, надавливает, наблюдая, как Сонхва выгибается под ним. — Джуни! — выкрикивает тот, запрокидывая голову. Бёдра дрожат, колени сами сводятся, пытаясь закрыться, но между ними Хонджун — надёжный, твёрдый, не дающий сбежать от этого наслаждения. Сонхва чувствует, как пальцы на ногах непроизвольно поджимаются, как грудь часто вздымается, как сердце колотится где-то в горле. — Хорошо? — шепчет Ким, продолжая ласкать. — Да… — выдыхает Сонхва. — Да, Хонджун… пожалуйста… — Что пожалуйста? — Хонджун наклоняется, целует его в ключицу, в шею, в мокрый висок. — Ты… хочу тебя… больше не могу ждать… Хонджун улыбается — довольно, нежно. Вынимает пальцы медленно, чувствуя, как Сонхва вздрагивает от потери. — Хорошо, — шепчет он. — Тогда смотри на меня. Он тянется к тумбочке, открывает ящик — тот самый, куда час назад спрятал покупки. Достаёт коробку. Красную, с крупными цифрами 12 на блестящей упаковке. Смотрит на неё, потом на Сонхва — и усмехается уголком губ. — Как думаешь, нам на ночь хватит? — спрашивает он с лёгкой, тёплой насмешкой. Сонхва смотрит на коробку, потом на него — и тихо, сдавленно смеётся, пока пытается отдышаться. Смех выходит хриплым, прерывистым, но таким живым, таким настоящим. — Дурак, — выдыхает он, пряча улыбку в плече. Хонджун довольно ухмыляется. Кладёт коробку рядом, на постель. И вдруг, не говоря ни слова, встаёт. Сонхва удивлённо следит за ним. Хонджун стоит перед ним — в мягких домашних штанах, босой, с растрёпанными волосами. Секунду смотрит сверху вниз, а потом медленно, не отводя взгляда, берётся за резинку штанов — тянет вниз, вместе с бельём, позволяя им упасть на пол. Переступает через них, оставаясь полностью обнажённым. Он не прячется, не смущается. Даёт себя рассмотреть. Широкие плечи, рельефная грудь, узкие бёдра. Бицепсы напряжены, когда он держит руки чуть в стороны, и Сонхва замечает, как перекатываются мышцы под кожей. Вены на руках проступают отчётливо — тянутся от запястий к локтям, такие живые, такие настоящие. Чуть очерченный пресс — не перекачанный, но рельефный, с каждой мышцей, проступающей при малейшем движении. Член — уже твёрдый, напряжённый, готовый. Сонхва задерживает дыхание. Хонджун довольно ухмыляется. Зубами поддевает край упаковки, срывает плёнку, открывает коробку. Достаёт один квадратик, так же зубами разрывает край — аккуратно, сосредоточенно. Пак смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Как он это делает? Как одно простое движение может выглядеть настолько… сексуально? Сосредоточенный взгляд, чуть прикушенная губа, лёгкий наклон головы. Пальцы, которые ловко раскатывают латекс по члену. Это чертовски завораживает. Он чувствует, как снова краснеют щёки. Но отвести взгляд не может. Хонджун замечает этот взгляд. Улыбается — довольно, тепло. — Нравится смотреть? Сонхва прикусывает губу, отводит глаза — но потом снова возвращается. И кивает. Чуть заметно, но честно. Хонджун наклоняется, целует его в кончик носа. — Тогда смотри, — шепчет он. — Я хочу, чтобы ты видел всё. Каждое движение. Он берёт смазку, выдавливает себе на ладонь, смазывает член — щедро, тщательно. Сонхва следит за каждым движением, заворожённый, красный, дрожащий от предвкушения. Ким устраивается поудобнее между разведённых бёдер, колени упираются в матрас, тело нависает сверху — надёжное, горячее, обещающее. Он наклоняется, целует Сонхва в колено — нежно, почти благоговейно. Чуть разводит его ноги шире, одной рукой придерживает за талию, фиксируя, второй направляет себя. — Готов? — шепчет он, глядя в глаза. Сонхва кивает. Глаза блестят. Головка касается входа — и Хонджун начинает давить. Медленно, осторожно, по миллиметру. Сонхва чувствует, как растягивается, как наполняется чем-то огромным, распирающим изнутри. Непроизвольно сжимается — мышцы сами пытаются вытолкнуть чужеродное. Он сводит брови к переносице, губы сжимаются в тонкую линию, сдерживая стон. Дышит часто-часто через нос, старается расслабиться, старается принять. Получается плохо. Хонджун чувствует эту борьбу — и низкий, возбуждённый рык срывается с его губ. — Чёрт, Хва… — голос хриплый, сдавленный. — Ты такой узкий. Он наклоняется, впивается в его губы поцелуем — глубоким, жадным, отвлекающим. Язык скользит в рот, сплетается с его языком, и Сонхва на секунду забывает, где он, что с ним. Только этот поцелуй. Только его вкус. Мышцы расслабляются сами собой. Хонджун чувствует это — и толкается дальше. Входит глубже, заполняя собой, растягивая, даря это распирающее, почти невыносимое ощущение полноты. Сонхва выдыхает ему в рот — длинно, прерывисто. — Хорошо? — шепчет Хонджун, отрываясь от губ. Сонхва кивает, не в силах говорить. Хонджун прижимается ближе, почти касаясь грудью его груди, и начинает двигаться. Медленно сначала, осторожно, давая привыкнуть. Сонхва обвивает его шею руками, притягивает ближе. Ноги сами поднимаются, обхватывают его за пояс, лодыжки скрещиваются на пояснице. Угол проникновения меняется. Теперь каждый толчок достаёт до самой глубины, задевает то самое место — и не только его. Хонджун то попадает точно в цель, заставляя Сонхва выкрикивать, то смещается чуть в сторону, дразня, заставляя ждать следующего раза. Сонхва теряет контроль. Стоны срываются громкие, откровенные, он уже не сдерживается. Глаза закатываются, перед глазами вспыхивают звездочки, в ушах — только его имя, которое он выкрикивает снова и снова. — Джуни… да… пожалуйста… ещё… Хонджун двигается ритмично, глубоко, но в каждом толчке — столько нежности, что у Сонхва перехватывает дыхание. Руки не могут остановиться — гладят бёдра, талию, поднимаются выше к груди, обводят соски, спускаются обратно к животу. Он касается везде, будто хочет запомнить каждую клеточку этого тела. — Хва… — шепчет он сбито, между толчками. — Ты такой красивый… ты знаешь? Сонхва всхлипывает — от слов, от движений, от всего сразу. Мотает головой. — Значит, буду говорить каждый день, — Хонджун целует его в линию челюсти, в уголок губ, в шею, туда, где пульс бьётся бешено. — Пока не поверишь. — Джуни… — выдыхает Сонхва, пальцы вцепляются в его плечи. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Хонджун, чуть замедляясь, заглядывая в глаза. — Не больно? Хорошо? — Хорошо, — выдыхает Сонхва. — Очень… очень хорошо. Хонджун улыбается — тепло, довольно, бесконечно нежно. И продолжает двигаться, теперь чуть быстрее, чуть глубже. С его губ срывается тихий, едва слышный стон — Сонхва ловит этот звук, и внутри всё переворачивается. Даже сквозь его собственные громкие всхлипы он слышит, как Хонджуну тоже хорошо. Как он тоже теряет контроль. — Джуни, — шепчет он, притягивая его ближе за шею. — Я слышу тебя… ты так сладко стонешь… Хонджун краснеет — едва заметно, но Сонхва видит. И это зрелище заставляет его улыбнуться сквозь слёзы счастья. — Замолчи, — шепчет Хонджун, целуя его в нос. — Ни за что, — отвечает Сонхва его же словами. Хонджун смеётся — тихо, счастливо — и двигается дальше. Руки продолжают гладить, губы целовать, слова литься шёпотом. — Ты мой… только мой… так хорошо внутри тебя… Сонхва тонет в этом. В его голосе, в его руках, в его движениях. Им хорошо. Им невыносимо, невозможно, бесконечно хорошо. В какой-то момент Хонджун замедляется, тяжело дышит, глядя на него снизу вверх. В глазах — восхищение и жадность. — Хва, — шепчет он, поглаживая его бедро. — Хочешь попробовать сам? Сверху? Сонхва смотрит на него — и внутри всё замирает. Хочет. Очень. — Я… — голос срывается. — Я не умею. — Научу, — улыбается Хонджун. — Иди сюда. Он медленно выходит, помогая Сонхва перевернуться. Тот садится сверху, колени упираются в матрас по бокам от бёдер Хонджуна. Неуверенно, дрожа, замирает. Хонджун берёт его за бёдра, направляет. Придерживая член у входа, помогает опуститься. — Медленно, — шепчет он. — Как захочешь. Ты главный. Сонхва выдыхает — и начинает движение. Сначала неумело, робко. Бёдра дрожат от напряжения, не хватает ритма. Хонджун помогает — придерживает, направляет, двигает в такт. Но через минуту Сонхва отводит его руки. — Я сам, — шепчет он. — Дальше сам. И продолжает. Медленно, плавно скользит бёдрами вперёд-назад, находя свой ритм. Спина прогибается красиво, рёбра чуть выступают, тазобедренные косточки очерчиваются резко в свете уличных фонарей. Ночной Рим за окном переливается огнями, и в этом приглушённом свете его тело кажется выточенным из мрамора. Соски затвердели — два тёмных пика на бледной коже, ловящие каждый отблеск света, каждый сигнал удовольствия, что разбегается по телу. Член стоит колом, с головки стекает смазка, пачкая низ живота, поблёскивая в полумраке. Сонхва смотрит на Хонджуна. На его взгляд — восхищённый, жадный, неверящий. И чувствует себя… произведением искусства. Будто его пишет гениальный художник эпохи Возрождения. Падший ангел, сошедший с картин прямо в этот блядский, порочный, сладкий процесс. Тело поблёскивает — от пота, от смазки, от влажных следов его губ. Каждая впадинка, каждая косточка видна отчётливо — глаза уже привыкли к темноте, видят всё. И самое главное — Сонхва нравится. Нравится, как он выглядит сейчас. Нравится, как извивается на нём. Нравится, как Хонджун смотрит. Нравится это порочное, сладкое ощущение власти и одновременно полной отдачи. Бёдра дрожат от напряжения, но он не останавливается. Ритм становится увереннее, глубже. Он находит угол, при котором Хонджун закатывает глаза и стонет в голос. — Хва… — выдыхает тот. — Блять… ты… ты само совершенство. Сонхва улыбается сквозь сбитое дыхание. Наклоняется, целует его в губы — жадно, глубоко, настойчиво. Одна рука ложится на шею Хонджуна, пальцы чуть сжимаются — не больно, а так, чтобы почувствовать, как бьётся пульс под кожей. Чтобы знать, что он здесь. Его. — Я знаю, — шепчет он в самые губы, прежде чем снова впиться поцелуем. Хонджун стонет ему в рот — согласно, довольно. Руки не могут остановиться: гладят его бёдра в такт движениям, сжимают, разводят чуть шире, оглаживают талию, поднимаются выше, к груди, обводят затвердевшие соски. Сонхва продолжает двигаться — медленно, плавно, невыносимо правильно. Бёдра ходят вперёд-назад, ловят ритм, который нравится им обоим. Он чуть сильнее сжимает пальцы на шее Хонджуна, кусает его нижнюю губу, оттягивает, зализывает. Хонджун вдруг подаётся вперёд — рывком, но плавно, садится, обхватывая Сонхва за поясницу. Теперь они лицом к лицу, грудь к груди, дыхание смешивается, пот смешивается, они становятся одним целым. Он припадает губами к его соску — жадно, благодарно, втягивает, ласкает языком, посасывает в такт движениям. Одна рука на пояснице, вторая гладит бедро, сжимает, разводит колено чуть шире. Сонхва выгибается, подаваясь грудью вперёд, и в этот момент угол меняется — член Хонджуна внутри задевает что-то такое, от чего всё тело прошибает током. Бёдра дрожат сильнее, член дёргается сам по себе, низ живота простреливает сладкой судорогой. — Джуни… — выдыхает он, вцепляясь пальцами в его волосы, прижимая ближе к груди. — Там… опять туда… не останавливайся… Хонджун мычит довольно, не отрываясь от соска, только крепче прижимает его к себе, продолжая двигаться снизу вверх, теперь уже в этом новом положении. Каждый толчок попадает точно в цель, заставляя Сонхва выкрикивать его имя и сжиматься вокруг него ещё сильнее. Пак уже не в силах держаться. Ноги сводит приятной, тягучей судорогой — мышцы ноют, отказываются слушаться. Бёдра дрожат так сильно, что он не может контролировать ритм, сбивается, всхлипывает от бессилия и наслаждения одновременно. — Джуни… — выдыхает он, вцепляясь пальцами в его плечи. — Я… я не могу… больше… — Тш-ш, — Хонджун гладит его по спине, по пояснице, по дрожащим ягодицам. — Я понял. Доверься мне. Он плавно, не выходя из него, укладывает Сонхва на спину. Тот послушно падает на подушки, даже не пытаясь помочь — сил уже нет. Хонджун нависает сверху, берёт его под коленями, прижимает ноги к груди, открывая для себя полностью. И начинает двигаться. Часто. Глубоко. Невыносимо точно. Каждый толчок попадает в самое сердце, в ту точку, от которой перед глазами взрываются звёзды. Сонхва кричит — в голос, не стесняясь, не сдерживаясь. Слёзы счастья текут по вискам, пальцы до побелевших костяшек вцепляются в простыни. — Джуни! — выкрикивает он. — Я… я сейчас… — Со мной, — выдыхает Хонджун, двигаясь всё быстрее. — Давай со мной… Сонхва кончает первым. Оргазм накрывает волной — горячей, всепоглощающей, вышибающей воздух из лёгких. Сперма толчками выплёскивается на его живот, грудь, размазывается между их телами. Он выгибается, выкрикивая его имя, и чувствует, как Хонджун внутри напрягается, пульсирует. Хонджун выходит быстро, срывает презерватив и кончает следом — горячими, густыми толчками прямо на живот Сонхва, смешиваясь с его спермой, покрывая бледную кожу липкими белыми следами. Он падает рядом, тяжело дыша. Оба мокрые. Оба часто дышат. Оба — в эйфории, в неверии, в счастье. Хонджун поворачивается к нему. Наклоняется, целует в лоб, в висок, в мокрые ресницы, в кончик носа, в дрожащие губы. Раз за разом, не в силах остановиться, будто хочет запечатлеть этот момент навечно. А потом спускается ниже. Целует шею, ключицу, грудь — и добирается до живота, покрытого их общей влагой. Сонхва чувствует, как горячий язык проводит по коже, слизывая всё — его, их, доказательство того, что это было по-настоящему. Краснеет мгновенно — щёки, уши, шея — всё заливается алым. — Хонджун… — шепчет он смущённо, отводя взгляд. — Зачем ты… Ким поднимает голову. Улыбается — довольно, тепло, бесконечно нежно. — Ты сладкий, — отвечает он. — Я же говорил. Сонхва прячет лицо в ладонях. Но улыбается — сквозь пальцы, сквозь смущение, сквозь счастье. Хонджун ложится рядом, притягивает его к себе, обнимает, целует в макушку. — Отдыхай, — шепчет он. — У нас вся ночь. Они лежат в обнимку, тяжело дыша, постепенно приходя в себя. Хонджун гладит его по спине — медленно, лениво, пальцы выписывают круги на влажной коже. Сонхва утыкается носом ему в ключицу, чувствует, как бешено колотится сердце, и улыбается. — Джуни, — тихо начинает он. — Ммм? — Можно… можно я задам тебе один вопрос? Про то, что тогда было? Хонджун замирает на секунду. Потом гладит его по голове, целует в висок. — Да, конечно. Спрашивай что хочешь. Сонхва мнётся, собирается с мыслями. Затем поднимает голову, смотрит ему в глаза. — Тот разговор по телефону. После нашей ничьей в Берлине. Когда ты стоял в холле и говорил с кем-то… с кем ты говорил? Хонджун хмурится, пытаясь вспомнить. Мысли путаются, слишком хорошо вокруг, слишком расслабленно. — В холле? После ничьей? — переспрашивает он. — Да. Ты говорил… что я не в форме, что добьёшь меня завтра. И голос у тебя был такой… тёплый. Хонджун смотрит на него — и вдруг до него доходит. Он тихо смеётся — не издевательски, а скорее удивлённо. — Ты про Бомджуна? Сонхва замирает. — Кого? — Бомджун. Мой старший брат, — Хонджун улыбается, гладит его по щеке. — Мы с ним очень близки. Он всегда переживает за меня, за мои турниры. Звонит после каждой партии, просит отчёт. Сонхва смотрит на него, не веря. — Брат? — Брат, — подтверждает Хонджун. — Он инженер, в шахматах не разбирается совсем, но всегда поддерживает. Говорит, что я гений, даже когда я проигрываю. А тогда я сказал, что ты не в форме, потому что реально видел, как ты вымотан. И что завтра будет тяжёлая партия. Никакого «добью» в смысле уничтожить — я имел в виду, что буду биться до конца. Сонхва молчит. Переваривает. — Ты думал, это был Кёнмун? — тихо спрашивает Хонджун. Сонхва отводит взгляд. Кивает. Хонджун притягивает его к себе, обнимает крепко. — Дурак ты, — шепчет он. — Бомджун — мой брат. Мы даже не похожи особо, он в отца пошёл, я в мать. Но я люблю его. И он любит меня. И он первый, кто сказал мне, что я должен лететь в Рим и найти тебя. Сонхва зарывается лицом в его шею. Дышит глубоко, успокаиваясь. — Прости, — шепчет он. — Я так виноват перед тобой. — Нет, — Хонджун качает головой. — Нет, Хва. Мы оба наделали ошибок. Но сейчас мы здесь. Вместе. Хонджун притягивает его ближе, пальцами гладит по щеке, стирает влажные дорожки, которые снова наворачиваются на глаза. Наклоняется, целует в лоб — долго, нежно, будто запечатывает обещание. Потом в переносицу. В кончик носа. В припухшие от слёз веки. В скулы. В уголки губ. Короткими, тёплыми поцелуями покрывает всё лицо, не пропуская ни сантиметра. Сонхва зажмуривается, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, светлое, исцеляющее. — Как ты себя чувствуешь? — шепчет Хонджун, отстраняясь чуть-чуть, чтобы видеть глаза. — Хочешь ещё что-то обсудить? Спросить? Сонхва мотает головой, прижимается щекой к его груди, слушая ровное сердцебиение. — Нет, — шепчет он. — Вроде всё решили. Хонджун гладит его по спине. Молчит секунду. Потом тихо, но твёрдо говорит: — Нет, не всё. Сонхва поднимает голову, смотрит вопросительно. — Я прошу тебя, — Хонджун смотрит прямо в глаза, и в этом взгляде столько искренности, что у Сонхва перехватывает дыхание. — Не молчи больше. Никогда. Если тебя что-то беспокоит, если злит, если расстраивает — говори мне. Сразу. Прямо. Он проводит большим пальцем по его скуле, вытирая новую слезинку. — Я тебе не враг, Хва. Я тот, кто будет рядом. Кто поможет. Кто разберётся вместе с тобой. Но я не умею читать мысли. И не хочу догадываться. Хочу слышать от тебя. Сонхва смотрит на него — и внутри что-то окончательно отпускает. Слёзы наворачиваются сами, текут по щекам, но это не боль. Это облегчение. Это чувство, что его приняли. Со всем его дурацким молчанием, со всей его ревностью, со всей его болью. Не отвернулись. Не бросили. Поняли. — Хонджун, — шепчет он, и голос срывается. — Я… я так боялся, что ты… — Тш-ш-ш, — Хонджун прижимает его к себе, целует в макушку. — Я здесь. Я никуда не уйду. И больше никогда не дам тебе повода сомневаться. Сонхва плачет — тихо, благодарно, уткнувшись носом в его шею. А Хонджун держит его, гладит по спине, целует в висок, шепчет что-то ласковое, бессвязное. Они лежат в обнимку, прижавшись друг к другу, и тишина уже не тяжёлая, а тёплая, уютная. Дождь за окном постепенно стихает, превращаясь в лёгкую морось. Сонхва утыкается носом в ключицу Хонджуна, чувствует, как ровно бьётся его сердце. Своё собственное уже успокоилось, но внутри всё ещё плещется что-то огромное, светлое, невысказанное. — Джуни, — шепчет он, чуть приподнимая голову. — Ммм? — А что мы будем делать завтра? Хонджун усмехается, гладит его по спине. — Завтра? Ну, во-первых, спать до обеда. Я вымотался. Сонхва фыркает. — Ты вымотался? Это я тут старался, сверху сидел. — Ой, молчи, — Хонджун целует его в висок. — У меня вообще-то колени дрожат до сих пор. Оба тихо смеются — устало, счастливо. — А если серьёзно, — Сонхва проводит пальцем по его груди, чертит какие-то узоры. — У тебя когда следующий турнир? — Через три недели. В Шанхае. А у тебя? — Через две. В Москве, — Сонхва вздыхает. — Опять разъезжаться. — Ну, это наша работа, — Хонджун пожимает плечами, насколько это возможно лёжа. — Будем созваниваться. Каждый день. Обещаешь? — Обещаю, — шепчет Сонхва и тут же добавляет с лёгкой усмешкой: — Но ты первый пиши. А то я стесняюсь. — Ты? Стесняешься? — Хонджун приподнимает бровь. — Тот самый Пак Сонхва, который только что скакал на мне как... — Хонджун! — Сонхва бьёт его подушкой и краснеет до кончиков ушей. — Заткнись! Хонджун ржёт в голос, притягивая его обратно. — Ладно-ладно, молчу. Буду писать первый. Каждое утро. Доброе утро, Хва, как спалось, что ел, не скучаешь ли. — Скучаю, — тихо говорит Сонхва. — Уже сейчас скучаю. Пауза. Хонджун гладит его по щеке. — Я тоже. Но мы справимся. Не как в прошлый раз. Мы теперь умеем разговаривать, да? Сонхва кивает, прижимаясь ближе. — Да. Теперь умеем. — Кстати, — Хонджун вдруг оживляется. — А ты в универе как? Сдал ту курсовую, из-за которой паниковал? Сонхва стонет. — Не напоминай. Сдал, но еле-еле. Препод сказал, что если бы я хоть немного меньше разбирался в шахматах и больше в его предмете, поставил бы выше. — Пиздец, — сочувствует Хонджун. — У меня тоже сессия на носу. Три экзамена и зачёт. Я вообще не понимаю, как буду готовиться, если всё время думаю о тебе. — А ты не готовься, — Сонхва хитро щурится. — Иди ко мне лучше. — Тебя рядом нет. — Ну, приедешь после Москвы? — А ты позовёшь? Сонхва смотрит на него долго, очень долго. Потом улыбается — робко, тепло, по-новому. — Позову, — шепчет он. — Всегда буду звать. Хонджун целует его в лоб. В нос. В губы — легко, невесомо. — Тогда договорились. Ты в Москву, я в Шанхай, потом встречаемся в Сеуле. Идёт? — Идёт. Они ещё долго лежат, обсуждая всякую ерунду — кто какой кофе любит, кто в детстве хотел стать космонавтом, у кого мама вкуснее готовит. — А ещё моя мама постоянно парит мне мозг насчёт того, чтобы я нормально питался, — Хонджун закатывает глаза. — Типа «Хонджун, ты опять сухую лапшу жрёшь? Ты же спортсмен!» Блять, ну какая разница, если я на турнире, там вообще нет времени готовить. Сонхва удивлённо приподнимает бровь. — Ты только что... сматерился? — Что? — Хонджун не понимает. — Ты сказал «блять». Я вообще-то никогда не слышал, как ты материшься. Хонджун усмехается. — А ты думал, я только шахматными терминами разговариваю? Типа «пешка е4, мат в три хода, пожалуйста, будьте любезны»? Сонхва фыркает. — Ну... да. Ты всегда такой... правильный. — Правильный, — Хонджун закатывает глаза. — Хва, я вообще-то обычный человек. Просто на людях стараюсь держать лицо. А с тобой... ну, расслабляюсь. — Расслабляешься, значит, — Сонхва улыбается. — То есть теперь я буду слышать от тебя всякое? — Ага. Готовься, — Хонджун притягивает его ближе. — Буду тебя ещё и не так называть. — Например? — Например, «мой сладкий», «зайка», «солнышко». — Боже, — Сонхва прячет лицо в его шее. — Это хуже, чем мат. — Не, ну ты попросил. — Я не просил! — А я всё равно буду, — Хонджун целует его в макушку. — Потому что могу. Сонхва смеётся — тихо, счастливо. — Придурок. — Твой придурок. — Мой, — соглашается Сонхва. — Ладно, уговорил. Матерись сколько хочешь. Но при людях — только культурные выражения. — Договорились. Они замолкают. За окном уже почти рассвело. Сонхва чувствует, как веки тяжелеют. — Джуни, — сонно шепчет он. — Ммм? — Я люблю тебя. Хонджун замирает. Сердце пропускает удар. — Что? — Ничего, — Сонхва прячет лицо в его шее. — Спи. — Хва... — Спи, я сказал. Хонджун улыбается в темноту. Прижимает его крепче. — И я тебя люблю, — шепчет он. — Очень. А теперь спи, зайка. Они засыпают в обнимку. Под шум затихающего дождя. Под тихое счастье. Это только начало.