Огненный Лис.

      В последнее время Альберу словно лишился всех своих привычных, железных принципов бережливости — и всё из-за одного-единственного, огненно-рыжего человека. Его это, мягко говоря, не то что не радовало — это медленно, но верно сводило с ума. Он, принц, знаменитый своей расчётливостью и умением выжимать максимум из каждой монеты, теперь словно подсел на самую дорогую и опасную привычку. И поставщик у этой привычки был один.       Конечно, если рассуждать здраво, затраты оправданы: мёртвая мана — ресурс поистине редчайший, ценный до головокружения, добыть его в таком качестве — задача почти невыполнимая для большинства. Но вот удача — появился источник. Правда, цена, которую этот «источник» запросил, была не просто высокой. Она была грабительской, наглой, вызывающей, как удар хлыстом по щеке.       Однако качество.. О, качество оправдывало всё. Каждая капля той вязкой тьмы была чище горного источника, мощнее древнего заклятья. Она стоила каждой переплаченной, выколоченной из казны монеты. Это было приобретение куска собственного спокойствия, дозы силы, которая позволяла ему дышать полной грудью, не оглядываясь на тени.       Более того, сама сделка, на первый, поверхностный взгляд, казалась надёжной и чёткой — без подвоха. Но доверять Кейлу Хенитьюзу с первого же дня? О, нет, это было бы верхом глупости, достойной не принца, а доверчивого щенка. Альберу слишком хорошо знал старую истину: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а слепое доверие — та роскошь, которую люди его положения позволить себе не могут. Доверие убивало — а он не собирался умирать.       Однако что-то в этом рыжем юнце, в его лисьей ухмылке и слишком спокойных глазах, сбивало его с толку, ломало привычные шаблоны осторожности. Он сам не заметил, как в его присутствии плечи чуть расслаблялись, как дыхание выравнивалось, как внутренний, вечный сторож, что сидел у него за спиной, на секунду отводил взгляд. И это открытие не просто раздражало.       Это бесило. Бесило до скрежета зубовного. Потому что означало потерю контроля. А контроль для Альберу Кроссмана был всем.       И, надо признать, оно того стоило.       Как только содержимое флакона коснулось его сущности, по телу Альберу тут же разлилась приятная, почти эйфорическая лёгкость. Мана, чистая и мощная, наполняла каждую клеточку, каждый закоулок его уставшей от постоянного напряжения души. Казалось, даже воздух вокруг стал прозрачнее, а дышать — вольготнее, без той вечной, сжимающей грудь тяжести. Глубокий, полный вдох. Медленный, удовлетворённый выдох. Прекрасно.       И вот тогда, в этом миге расслабленной ясности, он заметил, как напротив него, в кресле, сияет самодовольной, до ушей, улыбкой этот рыжий бесёнок. Кейл явно наслаждался моментом до глубины своей хитрой лисьей души. Он лениво потягивал чай из тончайшей фарфоровой чашки, неспешно смаковал кусочек пирожного, и весь его вид кричал: «Я не участвую в опасной, завуалированной игре на трон и жизни, я просто мило провожу время за чашечкой чая с приятным собеседником».       "Ублюдок".       С неожиданной, почти отеческой теплотой подумал Кроссман. И это осознание, эта странная, искажённая нежность к источнику своего раздражения и финансового разорения, заставила его собственные губы дрогнуть.       И впервые за долгое, очень долгое время, он улыбнулся. Не той ослепительной, придворной улыбкой, а настоящей, чуть кривой, полной горькой иронии и какого-то смирения.       — Как же я безмерно счастлив, что сама судьба оказалась столь благосклонна и свела меня с таким честным, добросердечным и бескорыстным человеком, который за столь скромную, почти символическую плату готов спасать мою никчёмную жизнь, — сладко, с неподдельной, сиропной нежностью в голосе, протянул Альберу, не отрывая взгляда от глаз юнца. Его собственные глаза при этом светились смесью усталости и откровенной издевки.       Кейл выдержал паузу, довольный, как кот, облизавший сливки, а затем склонил голову в вежливом, почти подобострастном жесте. Но в глубине его винных глаз плясали неудержимые искорки чистого, беззастенчивого веселья.       — Что Вы, о Звезда наша, Ваше Сияющее Высочество, — его голос был мягок, как бархат, и сладок, как мёд. — Как бы я, ничтожный, мог пройти мимо, видя вашу нужду? Ведь мой высший долг и честь — служить Вам верой и правдой, не требуя ничего, кроме возможности лицезреть Ваше процветание. Мне несказанно повезло, что Ваш яркий, всевидящий и проницательный взгляд соблаговолил осветить и мой скромный путь, указав направление к светлому будущ..       — Хватит, — поморщившись, как от зубной боли, Альберу поднял руку и потёр переносицу, не в силах выдержать очередной порции этой густой, удушающей лести.       Кейл же, внешне смиренный, внутренне праздновал свою маленькую, но сочную победу, наслаждаясь редчайшим зрелищем — наследным принцем Кроссманом в его истинной форме. Тёмная кожа, заострённые уши, лишённые магического гламура.. И тут до него дошло.       "И когда он успел снять маскировку?"

***

      Когда он вернулся в свой особняк, первой, единственной и ясной мыслью было: душ, а затем — бездонная, беспробудная пучина сна. Назойливый, чуждый аромат, что преследовал его весь долгий день, буквально въелся в кожу, в волосы, в ткань одежды и раздражал до зубовного скрежета. Этот чёртов, навязчивый запах наследного принца.. Конечно, Кейл знал о своём обострённом обонянии, доставшемся от лисьей природы, и временами даже слегка страдал от него в толпе или на кухне, но в целом не считал это серьёзным недостатком.       До сегодняшнего дня.       Альберу, этот двуличный эльф, источал тёплый, глубокий и чуть терпкий аромат, напоминавший самый дорогой молочный шоколад, в который добавили щепотку пряной корицы и, возможно, каплю чего-то древесного. Запах был.. откровенно приятным. Неприлично приятным.       Таким, что против воли хотелось вдыхать его полной грудью, позволить ему обволакивать сознание. И именно это осознание — что чужой, опасный запах кажется ему столь привлекательным — больше всего и выводило Кейла из себя. Это была слабость, уязвимость. И он ненавидел уязвимости.       Наконец, приняв горячую, почти обжигающую ванну с пеной, которая должна была смыть всё до последней молекулы, и поужинав чем-то лёгким из рук заботливого Бикроса, он ощутил приятную, тяжёлую усталость, навалившуюся на кости. Сон подкрадывался стремительно и неумолимо, накрывая тёплой, тёмной волной полного расслабления.       Устраиваясь в огромной постели, он без малейшего зазрения совести списал всю свою измотанность на Альберу, буркнув в подушку, что тот сегодня буквально высосал из него всю жизненную энергию и половину души. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, большую часть времени именно Кейл с хищным упоением и наслаждением методично «насиловал» мозги и кошелёк первого принца.       Едва он успел закрыть глаза, погружаясь в долгожданную темноту, как дверь в спальню бесшумно, но предательски скрипнула. В комнату, как тень, вошёл Рон.       — Молодой господин, — с лёгким, но многозначительным прищуром начал дворецкий, стоя в дверном проёме, — Его Светлость изволил прислать за вами. Он ожидает в своём кабинете. И, если позволите мне заметить, — его голос стал чуть более острым, — не думаю, что в наших интересах заставлять его ждать дольше необходимого.       Кейл застонал, глубоко и безнадёжно, прижимая подушку к лицу так сильно, будто пытался задохнуться. Он с силой сжал её, ощущая, как мягкий пух поддаётся под его пальцами, а затем обречённо отбросил в сторону. Поднявшись с кровати, он проклинал всё на свете: графа Дерута, Альберу Кроссмана, эту страну, свой титул, необходимость одеваться и саму ткань реальности, сотканную из одних сплошных неудобств.       Подавляя дикое, почти звериное желание запереть дверь на все замки и сделать вид, что он испарился, умер или уехал в край вечной мерзлоты, он медленно, как на каторгу, поплёлся к огромному гардеробу.       Всё-таки он ещё не продумал окончательный план по поводу статуса наследника. Идея скинуть это ярмо на заботливо подготовленные плечи Басена и сбежать в неизвестность, конечно, звучала дико заманчиво. Но сначала нужно было накопить побольше денег — таких, чтобы хватило на три жизни отшельника-рантье.       Построить или купить тихий, неприметный дом где-нибудь на краю света, где его никто не будет знать в лицо. И раствориться там, подобно дыму на ветру, наслаждаясь лишь закатами, хорошими книгами и полным, безмятежным отсутствием каких-либо обязательств. Это была цель, прекрасная, далёкая цель.       Идеальный план. Безупречный, как отшлифованный алмаз. Если бы не одно, огромное и кровавое, «но» — война.       Кейл прекрасно понимал, что «Рука», это сборище религиозных фанатиков, рано или поздно начнёт шевелиться, и из этой возни не выйдет ничего, кроме огня, смерти и разрушений. Он, конечно, всеми силами хотел избежать личного участия в мясорубке, побоев, грязи окопов и прочих «прелестей» военного времени. Но что куда важнее — нужно было заставить того самого, ленивого главного героя, наконец, пошевелиться и приступить к своей прямой, сюжетной работе: спасанию этого глупого мира.       Теоретически, большую войну можно было избежать. По крайней мере, в оригинальной истории она не поглотила абсолютно все земли, и существовал призрачный, но всё же шанс сохранить шаткое перемирие, если бы все вовлечённые стороны проявили хотя бы каплю здравого смысла и пришли к компромиссу. Но это уже были пустые размышления, история «что если». Для реального положения дел они значения не имели.       Для Кейла же было важно лишь одно, простое и ясное, как кристалл: его семья — Бикрос, Рон, мать с отцом, Басен и визжащая Лили — должны были остаться в безопасности. Они должны жить без нужды, в достатке и покое, наслаждаясь тем миром, который он для них выстроит (или, по крайней мере, защитит).       Всё остальное — судьбы королевств, интриги короны, идеалы «Руки» — его волновало чуть менее, чем сферического коня в вакууме. Разве не для этого он, в конечном счёте, родился в столь благородном и богатом роду? Разве не для того, чтобы прожить свою жизнь в роскоши, ни в чём не нуждаясь и не беспокоясь о завтрашнем дне?       "Лучше уж постараться, чтобы этой дурацкой войны вообще не случилось", — подумал он, кривовато усмехнувшись в темноте своей комнаты. Усмешка была безрадостной, но полной холодной решимости.       Он мог бы убедить нужных людей. Подкупом, шантажом, изощрённой ложью — неважно. Он мог бы найти способ, лазейку, рычаг, чтобы перевернуть ситуацию. Всё ради одной-единственной цели: обеспечить себе то самое светлое будущее, где он будет просто праздным, богатым аристократом, наблюдающим за миром из окна своей виллы, не вникая в политические дрязги и уж точно не взваливая на свои плечи тяжёлую, дурацкую ношу власти или ответственности за что-либо, кроме собственного благополучия и благополучия своих близких.       Война этому плану категорически не соответствовала. А значит, войну следовало предотвратить.       С этими мыслями Кейл уже стоял перед тёмной, массивной дверью в кабинет отца. Зачем? Почему именно сейчас, посреди ночи, понадобилось его присутствие? Он не знал. И, честно говоря, особого желания выяснять это тоже не испытывал. В любом случае, отмазаться вряд ли получилось бы — Рон стоял у него за спиной, тихий и неумолимый, как сама судьба.       Он толкнул тяжёлую дубовую дверь, и на него пахнуло знакомым букетом: запах старых, дорогих бумаг, воска для дерева и слабый, но стойкий шлейф утончённого мужского парфюма, который Дерут предпочитал годами. Внутри всё было безупречно аккуратно, разложено по полочкам, как и подобает кабинету важного человека. Но, несмотря на внешнее спокойствие, сам воздух казался густым и натянутым, будто перед грозой.       За массивным письменным столом, отполированным до зеркального блеска, сидел его отец, граф Дерут Хенитьюз. Его пальцы, обычно такие уверенные, нервно постукивали по тёмному дереву, а взгляд то и дело скользил к стоящим на углу стола массивным песочным часам, будто само время играло с ним какую-то злую шутку.       Когда Кейл переступил порог, Дерут замер, но лишь на мгновение. Однако сын успел уловить, как плечи отца стали чуть более жёсткими, а в уголках его губ затаилось что-то, похожее на растерянность. Граф не спешил заговорить, словно подбирал слова в голове, перебирая варианты, как ключи от разных замков.       Кейл внутренне, с изрядной долей цинизма, закатил глаза. Ну конечно. Великий граф Дерут Хенитьюз боится собственного двенадцатилетнего сына. Просто чудесно.       — Вы звали меня, отец? — спросил он, сохраняя в голосе безупречно отстранённые, но формально уважительные нотки.       Дерут, наконец, оторвал взгляд от часов, откинулся на высокую спинку кресла и сделал неспешный, приглашающий жест рукой.       — Да. Подойди, сын мой, — его голос прозвучал ровно, почти механически, но Кейл, с его острым слухом, уловил в нём лёгкую, подспудную напряжённость. Отец прочистил горло, словно готовясь к важной речи, и заговорил снова:       — Кейл, настало время, когда тебе следует проявить себя не только как достойного наследника с безупречными манерами ивнешностью, но и как человека, способного управлять сложными ситуациями.       Он выдержал паузу, внимательно, почти пристально изучая лицо сына, будто искал на нём хоть какую-то эмоцию — интерес, протест, что угодно.              — В этом году наш дом отмечает юбилей со дня основания особняка. Это знаковое событие. И я хочу, чтобы организацию праздничного бала взял на себя ты.       Кейл ощутил, как внутри у него что-то резко и неприятно сжимается. Он с трудом, лишь усилием воли, сдержал резкий, раздражённый вздох.       "Бал? Я?! Этим я занимался после смерти мамы, когда ты ушёл в запой! Я больше не хочу этого!", — Мысль пронеслась, горячая и яростная.       Дерут продолжил, намеренно или нет игнорируя то, как лицо его сына на мгновение стало каменным, а в глазах мелькнула вспышка чистого неверия.       — Этот вечер должен стать не просто праздником. Это возможность укрепить наши связи с другими благородными домами, показать наше единство. Мы должны продемонстрировать силу, достоинство и непоколебимое благородство нашего рода. Я.. рассчитываю на твою ответственность в этом. Гостям должно быть максимально комфортно, каждая деталь, от меню до музыки, чрезвычайно важна. Всё должно пройти безупречно. И если возникнут какие-либо сложности, — он подчеркнул эти слова, — ты обязан будешь их незамедлительно разрешить сам.       Кейл молча, с ледяным спокойствием, смотрел на него, всё ещё не веря своим ушам. В голове звучал только один, саркастический вопрос:       "Это что, неудачная шутка? Он действительно думает, что я стану этим заниматься? Добровольно?"       Дерут, видимо, осознав по ледяному молчанию сына, что немного перегнул палку, поспешил добавить, и в его голосе впервые за вечер прозвучала нотка чего-то, похожего на неуверенность:       — Н-но.. если тебе это, в принципе, не по душе, то.. ты, конечно, можешь отказаться! Мы соблюдаем нейтралитет, и я не хочу навязывать тебе ненужные хлопоты. Я просто.. подумал, что, возможно, тебе здесь немного одиноко после дебюта, и ты хотел бы.. наладить новые связи дл себя       Кейл едва удержался от того, чтобы его губы не дрогнули в сардонической улыбке. Ага, конечно. «Одиноко». «Новые связи». Какая трогательная забота.       Но если ему дают лазейку, возможность отказаться, он с радостью, не раздумывая, воспользуется ею.       — Я понял, отец, — произнёс он, голосом, налитым спокойной, почти благодарственной холодностью. — Благодарю вас за.. предоставленную возможность выбора. Если это не является строгой обязанностью, я, пожалуй, предпочту не тратить на это свои силы. Уверен, вы найдёте более подходящего человека для такой важной задачи.       Он произнёс это с подчёркнутым, почти церемониальным спокойствием, но в душе уже праздновал маленькую, но сладкую победу. Ещё один долг сброшен с плеч.       Дерут, похоже, был даже искренне рад такому быстрому и однозначному отказу. Он кивнул, и его плечи видимо опустились, словно с них сняли тяжёлый, неудобный груз. Он поспешил продолжить, переходя к следующему пункту повестки дня, будто боялся, что сын передумает:       — В таком случае.. Тебе всё же стоит посетить чаепитие в королевском дворце на следующей неделе, которое устраивает Его Высочество Третий Принц. Приглашение уже доставлено. Там будут лорд Эрик Уиллсман и леди Амиру Убарр и Гилберт Четтер, так что тебе будет с кем провести время. Я.. уже дал своё предварительное согласие от твоего имени.       С каждым произнесённым словом Кейл чувствовал, как его хрупкие, но такие желанные планы на несколько спокойных, ничем не омрачённых дней рушатся и рассыпаются в прах. Чаепитие. При дворе. С принцами. Опять.       — Да, отец, я.. пойду, — ответил он после краткой паузы, голос его звучал ровно, но внутри он с тяжёлым, беззвучным вздохом проклинал всех причастных к этой затее: Третьего Принца, весь королевский двор и, разумеется, самого себя за то, что когда-то родился в этой семье.       Дерут заметно расслабился, и даже тень улыбки мелькнула на его усталом лице.       — Раз так, Ганс передаст все детали, время и требования дресс-кода твоему дворецкому, — сказал он, явно испытывая глубокое облегчение от того, что этот неловкий разговор наконец-то подошёл к концу. Он уже мысленно вернулся к своим бумагам.       Граф вновь машинально посмотрел на массивные песочные часы на столе и тихо, почти неслышно вздохнул. Ему ещё предстояло разобрать кипу бумаг по налогам с южных земель, просмотреть новые торговые договора с приезжими купцами и..       Ах да. Он ещё обещал Виолан провести утром семейное чаепитие с ней и Басеном. Нужно будет заглянуть в детскую, проверить, как там Лили..       Мысли его плавно перетекли к насущным, текущим делам его новой, живой семьи. Только вот.. а разве обещания, данные когда-то Кейлу — погулять с ним в саду после уроков, послушать его рассказ о прочитанной книге, просто спросить, как прошёл день, — разве они были для него когда-нибудь так же важны, чтобы о них вспоминать с такой же лёгкостью и ощущением долга? Ответ, тихий и неозвученный, висел в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом старой бумаги и далёкого, почти забытого чувства вины.

***

      Безупречно! Его любимый отец, который, казалось, давно стёр из памяти факт существования собственного старшего сына, неожиданно, с царственным пренебрежением, преподнёс ему поистине роскошный подарок — «честь» познакомиться со свитой третьего сосунка короля, принца Эдмунда.       Этот человек был притчей во языцех при дворе: пустоголовый, болтливый, с амбициями, далеко превосходящими его скудные способности. Просто мечта любого, кто дорожит своим временем и репутацией! Кейл ощутил знакомую тяжесть за глазами. (Конечно же, его считали совсем другим, просто потрясающим наследником, но мнение знати с мнением Кейла не пересекаются).       Его, однако, куда больше занимал другой, более практический вопрос: каким чёртом в эту сомнительную авантюру согласились ввязаться такие разумные и осмотрительные люди, как Амиру, Эрик Гилберт? Неужели принц Эдмунд, известный лишь умением транжирить деньги отца и ввязываться в глупые ссоры (и каким боком этого идиота так поддерживают?), всерьёз рассчитывал заманить его, Кейла, в свою жалкую компанию? Может, он посчитал Хенитьюза таким же недалёким щёголем, с которым можно потолковать о новых породистых лошадях или обсудить, у кого из герцогов самая нелепая причёска?       А уж если Эдмунду удастся пристегнуть к себе хотя бы намёк на благосклонность дома Хенитьюз, то это станет для него не просто поводом для хвастовства, а настоящим, дутым триумфом! Ещё бы — поддержка одного из самых богатых родов, что славится своим нейтралитетом! Это могло бы высоко вознести его жалкий статус в глазах таких же, как он, праздных бездельников, мечтающих о влиянии без усилий.       Конечно же, красноволосый лис даже в мыслях не допускал игру по этим примитивным, чужим правилам. Он намеревался явиться, холодно и безупречно вежливо просидеть положенное время, не дав ни единого крючка для фамильярности или сплетен, а затем с ледяным достоинством удалиться, оставив Эдмунда в глупом, но безмолвном недоумении.       Причём сделать это нужно было так безупречно, чтобы даже этот болван не смог потом что-либо переврать или использовать против репутации семьи. Идеальный баланс между тотальным игнором и неуязвимой формальностью — его излюбленная тактика в таких случаях.       Усмехнувшись про себе этой неблагодарной миссии, он всё же, с чувством глубочайшего облегчения, повернулся и покинул кабинет, твёрдо намереваясь добраться до своей комнаты и вычеркнуть из сознания хотя бы пару часов. Не сегодня же, в самом-то деле, ему предстоит терпеть общество принца-пустомели.

***

      Этот проклятый день начался с жестокой иронии — с «прекрасного» пробуждения от кошмара.       Кейл, не придавая особого значения тому, что за окном всё ещё царила беспросветная ночная тьма, привычным, отточенным движением поднялся с постели. Он не стал звать слуг, а сам, в полной тишине, оделся — что, конечно, было совершенно недостойно аристократа его положения, почти оскорбительно для статуса.              Быстро умывшись ледяной водой, которая лишь на миг отсекла остатки тяжёлых снов, он направился в свой кабинет, надеясь раствориться в работе, чтобы отвлечься от неприятного, липкого осадка, оставленного в душе.       В кабинетной тишине шелест пергамента и скрип пера заглушали навязчивые мысли. Кейл углубился в решение мелких, но важных вопросов, касающихся его пассивного дохода — сети маленьких, но прибыльных предприятий, разбросанных по всему королевству так искусно, что нити вели куда угодно, но только не к нему.       Его бизнес оставался тайной для всех, включая графа Дерута, — знали лишь Рон и Бикрос, и эта скрытность, это тайное могущество доставляли ему особое, холодное удовольствие. Рабочий процесс незаметно затянул, поглотил его на несколько часов, но избавиться от подспудного, грызущего ощущения Кейл так и не смог.       Он чувствовал стыд.       Глубокий, пронизывающий до самых костей стыд. За то, что сейчас он жив. Что он дышит этим воздухом, чувствует тепло от камина, может позволить себе минуты спокойствия и даже редкие, украденные у судьбы моменты чего-то, отдалённо напоминающего счастье. В то время как Чхве Чон Су и Ли Су Хёк, те, кто когда-то были его настоящей семьёй, кто смеялся, ругался и мечтал вместе с ним, покинули этот мир так рано, так жестоко, не успев и малой доли испытать то, что теперь было у него.       Одна-единственная, предательски одинокая слеза, горячая и солёная, скатилась по безупречно красивому, холодному лицу Кейла Хенитьюза.       Нет. Не Кейла.       Ким Рок Су.       Он никогда, даже в самые тёмные дни после катастрофы, не чувствовал себя таким абсолютно, леденяще одиноким. Этот огромный дом, наполненный слугами, гулкими коридорами и даже назойливой новой «семьёй», казался вымершим, пустым склепом.       Никто и ничто не могло заполнить ту чёрную, бездонную пустоту, что разверзлась внутри него в тот самый день. Его единственные близкие и дорогие сердцу друзья хотели для него счастья. Они отдали свои жизни, чтобы он мог жить. Но разве он заслужил этот дар? Разве он имел на это право? Разве не он, самый слабый, самый бесполезный в тот миг, должен был умереть вместо них?       Вина, тяжёлая и неумолимая, как каменная плита, сковала его тело, пригвоздила к креслу.       «Бесчувственный.»       «Холодный.»       «Он вообще умеет любить?»       «Он не проронил ни слезы на похоронах..»       «Ему вообще хоть жаль?»       «Он ужасен.»       Голоса из прошлого, реальные и воображаемые, снова наполнили его разум, зазвучав в такт биению сердца. Кейл зажмурился, вцепившись пальцами в ручки кресла, но они не стихали, становились только громче.       Перед глазами, сквозь веки, всплыли образы: унылые похороны под моросящим дождём, тяжёлый, неуклюжий гроб, внутри которого не было тел, пустые, осуждающие или равнодушные взгляды окружающих. Он тогда стоял, как изваяние, молчал, не проронил ни слова, ни звука. Но внутри.. внутри всё ломалось, рвалось в клочья, кричало от боли, которая не находила выхода.       И вот теперь, спустя столько лет и жизней, — вина и тревога сплелись в тугой, неразрешимый узел, душащий его изнутри. В груди сдавило так, что каждый вздох стал пыткой. Тело пронзила волна тошноты, а сердце сжалось в мучительной, ледяной судороге. Паника, внезапная и всепоглощающая, охватила сознание, сметая все барьеры и лишая последних остатков контроля.       Воздуха.       Не хватает воздуха. Он не может вдохнуть.       Кейл судорожно вцепился одной рукой в холодный край стола, белыми костяшками пальцев, другой — в собственное горло, как будто пытаясь физически расчистить путь для спасительного кислорода.       — Молодой Господин, вот Вы г..       Глаза Рона, только что вошедшего с подносом для завтрака, распахнулись от чистого, немого ужаса. Он увидел не своего бесстрастного господина, а загнанного, задыхающегося зверя. Без единого лишнего звука дворецкий отставил поднос и молниеносно закрыл дверь, щёлкнув замком, прежде чем стремительно подойти к Кейлу.       Тот действительно задыхался. Его пальцы, впившиеся в шею, уже оставляли на бледной коже красные, зловещие полосы. Глаза были широко открыты, но невидящие, полные животного страха.       Рон осторожно, но твёрдо взял его холодные, дрожащие руки в свои тёплые и шершавые ладони.       — Я здесь, Молодой Господин. Дышите. Давайте вместе, — его голос был низким, ровным и невероятно спокойным, словно прочный, непоколебимый якорь в самом центре бушующего шторма. — Вдох.. Медленно. Через нос.       Кейл с расфокусированным взглядом, казалось, не слышал, но его грудь судорожно дёрнулась, пытаясь следовать знакомому голосу.       — Хорошо, а теперь выдох. Через рот. Медленно.       Постепенно, с мучительными усилиями, дыхание хоть немного выровнялось, перестав быть сплошным судорожным ловлением ртом воздуха. Но всё тело Кейла продолжало мелко, предательски дрожать, как в лихорадке.       — ..수혁.. (Су Хёк..) — невнятно, на грани шёпота, пробормотал он, и в этом слове звучала такая бездонная боль и тоска, что у Рона, знавшего многие языки, похолодела кровь. Незнакомый язык насторожил его, но сейчас было не до расспросов. Он предпочёл проигнорировать странность.       — Что вы хотите сказать, Молодой Господин? — спросил он мягко, всё ещё держа его руки.       — Это всё.. моя вина.. Если бы не я.. он был бы.. жив.. а-а..       Рон задумался на секунду. Его ум, отточенный годами службы и наблюдений, быстро просканировал возможные причины.       "Он винит себя в смерти покойной графини?", — предположил он про себя, но в голосе юноши было что-то более острое, более личное, чем сыновний долг.       Кейл снова начал захлёбываться, дыхание сбилось.       Не раздумывая больше, Рон быстро подошёл к огромным окнам кабинета и одним сильным движением распахнул их настежь. В комнату ворвалась струя холодного, предрассветного воздуха, смешавшись с запахом страха. Затем он вернулся, осторожно, но уверенно обхватил Кейла за плечи и перенёс его ближе к открытому окну, позволив тому ощутить живительную прохладу на своей горячей, покрытой испариной коже. Он стоял рядом, твёрдой стеной, готовый поддержать, если ноги подкосятся, продолжая тихо и ровно дышать, задавая ритм, который его господин мог попытаться повторить.       Полчаса.       Целых, тягучих, безжалостных полчаса Кейл лежал в кресле у окна, молча борясь с внутренней бурей, пытаясь хоть как-то собрать осколки своего «я» воедино. А Рон стоял рядом, неотступный и безмолвный, как тень, не отходя ни на шаг.       Его взгляд, обычно скрытый под полуопущенными веками, сейчас был пристальным и острым, фиксирующим каждый вздох, каждое непроизвольное движение ресниц, малейшую дрожь в пальцах.       Когда он успел так ослабеть? Когда эта железная, отточенная в другой жизни выдержка дала такую глубокую трещину? Когда его психика, которую он считал несокрушимой крепостью, превратилась в столь хрупкое, разбитое стекло, способное рассыпаться от прикосновения одного лишь воспоминания?       А ведь звоночки были. Они звонили тихо, но настойчиво, все эти годы.

***

      После изматывающей панической атаки Кейл совершенно не чувствовал голода. Внутри была лишь пустота, густо замешанная на тошноте и остаточном дрожании в конечностях. Бикрос и Рон, стоявшие навытяжку рядом, уже почти отчаялись, обмениваясь красноречивыми, тревожными взглядами.       Они не знали, как ещё можно убедить Молодого Господина поесть, ведь тот с завидным, почти звериным упрямством отвергал любую предложенную еду — от лёгкого бульона до воздушного безе. Единственное, что он принимал без словесного сопротивления, — это ненавистный лимонный чай, который пил большими, жадными глотками, с каким-то болезненным, почти мазохистским рвением, словно пытаясь с его кислой горечью заглушить или выжечь изнутри собственное невыносимое состояние.       Однако горячий, терпкий напиток не приносил никакого облегчения. Наоборот — с каждым новым глотком его мутило всё сильнее и сильнее, горечь подступала к самому горлу, пока, в конце концов, его организм не отказался терпеть эти издевательства.       Кейл почувствовал, как спазм сжимает желудок, а слюна во рту становится тягучей и противной. Не в силах больше сдерживаться, он рывком поднялся из-за стола и, прижав руку ко рту, поспешно, почти бегом, направился в ближайшую служебную уборную, хлопнув дверью перед самыми носами растерянных слуг.       Приглушённые, но отчётливые звуки рвоты, донёсшиеся из-за закрытой двери, заставили Бикроса и Рона снова обменяться взглядами — на этот раз в них читалась уже не тревога, а беспомощность. Они не знали, что делать.       Даже самые изысканные, любимые сладости Бикроса, которые ещё вчера могли бы вызвать у Молодого Господина хотя бы мимолётный интерес, сейчас не вызывали у него ничего. Напротив, один лишь тонкий, едва уловимый в воздухе запах выпечки, доносившийся с кухни, спровоцировал у слуг, стоявших у двери, новую волну сочувствующего ужаса — они знали, что для их господина это сейчас пытка.       — Что же нам теперь делать.. — негромко, с безысходностью в голосе, пробормотал Бикрос, когда дверь, наконец, открылась, и наружу, шатаясь, вышел обессиленный Кейл, бледный как полотно.       Он не успел сделать и двух шагов, как ноги его подкосились. Бикрос, не раздумывая, шагнул вперёд и поймал его, мягко опускаясь на одно колено, чтобы принять на себя почти невесомый, дрожащий вес юноши. Кейл безвольно опустился на его крепкие, надёжные колени. Бикрос осторожно, почти благоговейно, провёл большой, шершавой ладонью по его напряжённой спине, стараясь хоть как-то успокоить судорожные вздрагивания.       Кейл, казалось, даже не замечал этого прикосновения — его взгляд был расфокусирован и устремлён куда-то внутрь себя, дыхание сбивалось на коротких, прерывистых вздохах, а тонкие, бледные пальцы судорожно впивались в грубую ткань поварского передника Бикроса, цепляясь за неё, как за последнюю соломинку в бушующем море.       Рон внимательно, с каменным выражением лица, следил за этой душераздирающей сценой. Его губы плотно сжались. Он уже давно, с той самой минуты, как вошёл в кабинет утром, понял, что спусковым крючком для столь резкого ухудшения состояния мог стать только один человек — граф Дерут Хенитьюз.       Ведь именно вчера, вечером, граф вызвал Кейла к себе, чтобы обсудить предстоящий приём у третьего принца, Эдмунда. Сам по себе факт встречи не сулил ничего хорошего, но что именно, какие слова или даже просто тон, могли довести его обычно непробиваемого Молодого Господина до такого состояния? До полуобморочного упадка и полного отказа от еды?       Если бы виновником был кто-то другой — какой-нибудь наглый торговец, нерадивый слуга или даже зарвавшийся младший аристократ, — Рон без колебаний разобрался бы с проблемой.. своими, проверенными и радикальными методами. Молча, быстро и навсегда . Однако пока что, увы, оставалось только наблюдать, сжимая кулаки от бессильной ярости.       Кейл вдруг чуть приподнял голову с плеча Бикроса, его нос дрогнул, принюхиваясь к воздуху, словно он улавливал какой-то неуловимый, беспокоящий его запах или просто искал глоток свежести. Рон заметил этот едва уловимый жест и, не дожидаясь просьбы или взгляда, тут же бесшумно подошёл к окнам и одним плавным движением распахнул их настежь.       В комнату ворвалась струя прохладного, утреннего воздуха, пахнущего мокрой землёй. Но, похоже, даже он не принёс Кейлу долгожданного облегчения. Тот лишь глубже, с каким-то отчаянным рывком, зарылся лицом в ткань плеча Бикроса, что-то беззвучно, сдавленно бормоча себе под нос — обрывки слов, скорее всего, на том же странном языке.       Бикрос, в свою очередь, только крепче, но с бесконечной нежностью обнял его, одной широкой ладонью мягко и ритмично поглаживая по огненным волосам, словно успокаивая испуганного зверька.       — Может, это.. гормоны? — вполголоса, больше самому себе, пробормотал Бикрос, не отрывая взгляда от мелко дрожащего тела на своих руках. — Госпожа Джур.. она не раз говорила о подобном.       Рон задумчиво скрестил руки на груди, его брови сдвинулись. Двенадцать лет.. Да, как раз тот самый возраст, когда всё начинается. Покойная графиня, его леди, действительно не раз в беседах с ними предупреждала, почти шутя: «Наступит момент, мои верные волки, когда наш мальчик войдёт в весёлые деньки. Его настроение будет меняться быстрее, чем погода у моря, и, боюсь, будет капризнее беременной герцогини на девятом месяце. Будьте к нему терпеливы».       Рон тяжело вздохнул. Теперь его Молодой Господин — это бомба замедленного действия, которую нужно обходить с максимальной осторожностью. Но ведь страдать он будет не один, верно? Его взгляд скользнул по Бикросу, всё так же бережно прижимающему Кейла к себе. В голове невольно всплыл образ третьего принца, и Рон вдруг почувствовал лёгкое предчувствие.. чего-то крайне занимательного.       Ох.. Похоже, его Молодой Господин совсем скоро устроит настоящее развлечение. Рону даже почти стало жаль того пустоголового принца. Почти.