Огненный Лис.

      Выжить.       Это слово стучало в его висках глухим, настойчивым эхом. Выжить. Ким Рок Су повторял его беззвучно, одними лишь потрескавшимися губами, лежа в каменном гробу из обломков. Тяжесть давила на него невыносимо — бетонные плиты намертво сковали ноги, превратив их в чужое, нечувствительное бремя.       Жажда.       Она была теперь его единственной спутницей, грызущей и назойливой. Три дня.. Или все таки четыре? Время здесь, в темноте, потеряло всякий смысл, расползлось вязкой, липкой паутиной. О еде он уже не думал — эти мысли растворились где-то на вторые сутки, уступив место более важному, более примитивному инстинкту.       И странное дело — паника, тот всепоглощающий ужас, что свел с ума десятки голосов на улице в первый день, так и не пришла к нему. Вместо неё тело и разум окутало ледяное, отрешенное спокойствие. Оно обволакивало, как старый, пропахший пылью и горем плащ. Боль пульсировала в висках и в разбитых конечностях, но он лишь мысленно качал головой.       Он ненавидел эту боль всегда, но смирялся с ней, как смыкаются с надвигающейся тучей — ты не ждешь от нее милости, ты просто знаешь, что сейчас будет мокро и холодно.       Думай трезво.       Это был его щит. Его единственное оружие.       Эти слова стали мантрой еще там, наверху, когда мир превратился в ад за считанные минуты. Когда по улицам поползла плоть, обернувшаяся кошмаром, вырывая крики из глоток и жизни из тел. Он видел, как люди ломались — их сознание, не выдержав натиска, гасло, как перегоревшая лампочка. Они застывали, начинали рыдать или бросались в панике под когти.       А он стоял, и в голове, поверх гула крови, выстраивались холодные, четкие схемы: расстояние до укрытия, траектория движения твари, хлипкость двери в соседнем магазине. Логика. Только чистая, безэмоциональная логика и скорость мышления. Она заменяла ему и храбрость, и отчаяние. Она отсекала все лишнее, оставляя голый каркас действия: шаг, еще шаг, укрыться, переждать.       Работа не ждет.       Эту фразу он мысленно бормотал и раньше, в другой жизни, которая теперь казалась нелепым, ярким сном. Он вспоминал мерный, раздражающий стук каблуков по линолеуму, горы белых, бездушных листов на столе, давящую тишину переговорной. Усталость тогда копилась где-то в глубине, за гранью сознания.       Раздражение поднималось комом в горле. Но это не имело значения. Эмоции были роскошью, на которую не было времени. Надо было просто делать. Просто идти вперед, шаг за шагом, пока ноги носят, а разум не отключился. Тот навык — отключать чувства и действовать на автомате — сейчас оказался бесценным.       Я должен быть сильным.       Сильнее этой жажды. Сильнее этой тяжести. Сильнее страха, который все же пытался прокрасться щупальцами в его спокойствие. Он думал о Чхве Чон Су. О том, как тот, не раздумывая, шагнул под удар, прикрыв собой такую ничтожную, такую жалкую жизнь. Теперь он был обязан.       Обязан этой жертве. Он ухаживал за ним тогда, сжимая зубы, видя его боль, и ненавидел себя за свою слабость, за то, что защищать пришлось именно его. А теперь этот долг висел на нем гирей. Ты не имеешь права сломаться здесь, в темноте и одиночестве. Ты должен выбраться. Не ради себя — ради того долга, который остался там, наверху, в мире погасшего солнца и монстров.       Поэтому он снова смыкал веки в кромешной тьме, прислушивался к далекому вою и скрежету снаружи, и заставлял мозг работать.       Я должен был их так назвать..       Эта фраза билась в его висках глухим, настырным ударом, пока он стоял, застывший, у двух свежих надгробий Ли Су Хёка и Чхве Чон Су. Имена были высечены на камне четко и холодно, будто врезались прямо ему в душу. Он провожал их в последний путь с лицом, невозмутимым, как каменная маска. Ни одной слезы, даже тени влаги на ресницах. Только легкий ветерок шелестел полами его черного костюма.       Шёпот за его спиной был почти осязаем — шелестящий, змеиный.       — Бесчувственный..       — Ледяной.. Даже на похоронах самых близких не дрогнул.       Он слышал каждое слово. Они считали, что он не скорбит, и они жестоко ошибались. Просто его скорбь была другого рода — не пламень, а вечная мерзлота, сковавшая всё внутри. В ушах, скрытых под отросшими волосами, тикала, как метроном, запись.       Их последние слова смешанные с хрипами, шумом битвы, прерывистым дыханием. Он слушал их снова и снова, до тошноты, до головной боли проклиная себя. Он так и не успел. Ни разу. Не назвал их хёнами. Это короткое, тёплое слово застряло у него в горле навсегда, и теперь обратить его в прошлое было уже некому.       Теперь он был руководителем. Строгим до жестокости, ответственным до фанатизма, безукоризненным в каждой детали. Он строил вокруг себя стены из графиков, отчётов и холодной логики. Это был его новый панцирь, его способ существовать. Работа не ждала, а он бежал в неё, как в убежище, чтобы не слышать тишины, которая наступала, когда оставался один. Чтобы не видеть как запись проигрывает их смерть раз за разом.       Время прошло. Месяцы, сложившиеся в год, а потом и в несколько, и впервые за долгие годы он позволил себе остановиться. Целых три дня.       Три дня, которые посвятил одной-единственной книге — фантастической серии книг «Рождение Героя». Он погрузился в неё, как в ледяную воду, чтобы отмыться от настоящего.       История была на удивление знакомой, будто зловещее эхо. Чхве Хан, самый обычный корейский школьник, волей судьбы заброшенный в иной мир. Мир, где время текло по-другому: десятилетия там — лишь считаные годы здесь. Мир жестокой красоты, пронизанный магией, пропитанный ядом дворцовых интриг и аристократических заговоров. Там Чхве Хан терял новую семью, познавал горечь предательства и холод стали. И там же, пройдя сквозь ад, он выковал себя в легендарного мечника — правую руку наследного принца, грозу демонов и прогнившей знати.       Ким Рок Су читал, не замечая, как за окном стихают дневные звуки и сгущается ночная тьма. Лишь когда глаза начали слипаться сами собой, а буквы поплыли перед ними, он с трудом оторвался. Вторая половина пятого тома, он решил, подождёт до завтра. Не хватало сил даже добраться до кровати.       Так он и уснул — прямо на холодном полу гостиной, в луже жёлтого света от настольной лампы. Раскрытая книга лежала рядом, страницы шелестели под дыханием сквозняка, будто пересказывая его сон.

***

      Просыпаться совершенно не хотелось. Это была та самая, редкая и драгоценная дрема, где тепло, уют и комфорт сливаются воедино, окутывая тебя мягким, непроницаемым коконом. Тяжелое одеяло, наполненное чем-то вроде пуха, приятно прижимало тело к матрасу, а чьи-то пальцы, нежные и твердые, неспешно водили по его спине через ткань. Это движение — размеренное, ритмичное — дарило странное, почти забытое ощущение полной защищенности.       Защищенности?       Это слово зазвенело в затуманенном сознании тревожной нотой. Он медленно, с огромным усилием открыл глаза. Веки были тяжелыми, словно отлитыми из свинца, а все тело налилось приятной, вязкой тяжестью, как после долгой болезни или невероятно глубокого сна. Сквозь густой туман в голове пробивался голос. Мягкий, невероятно теплый и до боли.. родной? Ему не нужно было различать слова, чтобы почувствовать исходящую от него волну абсолютной, безусловной нежности и любви.       Над ним склонилось лицо. Невероятно красивое. Обрамленное водопадом ярко-рыжих волос, которые струились, словно живое пламя. И улыбка — улыбка, от которой веяло таким сияющим, безграничным обожанием, что на нее было почти больно смотреть. Ее губы двигались, шепча что-то ласковое, но смысл ускользал, растворяясь в теплом воздухе. Лишь спустя несколько долгих секунд он начал выделять из общего гула и другие голоса.       — Меня все же беспокоит, сударыня, что молодой мастер не заплакал, — раздался справа другой голос, более грубый, простуженный, с отчетливой ноткой тревоги. Он, без сомнения, принадлежал пожилой женщине.       — Да, это немного.. необычно, — легко, почти с весельем парировала рыжеволосая. В ее тоне сквозила нежная насмешка и бесконечная теплота. — Но, возможно, мой сын просто особенный? Не такой, как все другие малыши.       "Мой сын?"       Внутри что-то екнуло, холодной иглой пронзив приятную расслабленность. Он вдруг с болезненной ясностью осознал: это не просто чей-то голос. Не просто красивое лицо незнакомки..       — Ох, мой любимый-любимый Кейл. Твоя мамочка так безумно счастлива, что ты наконец с нами, — женщина с рыжими волосами нежно улыбнулась, ее глаза блестели. Затем она бережно поднесла его собственную, крохотную, сморщенную ладошку к своим губам и поцеловала.       "Кейл..?"       По спине, под ласковыми пальцами, пробежал ледяной озноб. Что-то здесь было ужасно, фундаментально не так. Не просто странно — неправильно.       "Кейл.. Хенитьюз?"       Осознание ударило, как удар молота. Сперва глухой волной, от которой перехватило дух, а затем — обжигающей, беспощадной ясностью. Детали всплывали из памяти обрывками, складываясь в чудовищную картину.       Он помнил. Помнил желтый свет лампы, холод пола под щекой и раскрытую книгу. Помнил каждый поворот сюжета. Судьба Кейла Хенитьюза была прописана четко и безжалостно: второстепенный антагонист, ничтожный отпрыск графского рода, прославившийся лишь своим пристрастием к выпивке, скверным характером и абсолютной, беспросветной бесполезностью.       В начале истории он, пьяный и наглый, встречал Чхве Хана, главного героя, и своей глупостью заслуживал жестокий, унизительный побой. После этого Кейл бесславно исчезал со страниц — слишком слабый, слишком ничтожный, чтобы даже быть полноценным злодеем. Просто мусор, который главный герой отшвырнул ногой с пути.       А теперь.. теперь он был им. Он был этим мусором. Эта красивая женщина, смотрящая на него с такой любовью, была обречена стать матерью позора графства.       Чистый, животный страх сковал изнутри, разлился по жилам вместо крови. Его собственные пальчики, лежавшие в руке женщины, дёрнулись в судороге. И в следующее мгновение тишину комнаты прорезал тонкий, дрожащий, совершенно детский плач. Он вырвался сам по себе, став физическим воплощением паники.       — О, смотрите! Он всё-таки заплакал! — с явным облегчением выдохнули хором обе женщины, и в их голосах зазвучала радость.       "Это мой голос?"       Серьезно? Он настолько погрузился в ужас перед грядущим, что забыл о самом очевидном и самом абсурдном факте настоящего: он был младенцем! Беспомощным, крошечным существом. Его главная «проблема» — встреча с живой легендой и собственное унижение — произойдет лишь через восемнадцать долгих лет.       Абсурд. Чистейшей воды безумие.       Голова закружилась, веки снова налились невыносимой тяжестью, и, несмотря на цунами тревожных мыслей, нависшее над ним будущее, его сознание потонуло. Он провалился в сон. Глубокий, непробудный, непривычно теплый и спокойный.

***

      Прошло пять лет.       Не год, не два — целых пять. Время — штука странная. Когда смотришь на него в упор, день за днем, оно тянется неторопливо, как густая патока. Каждый новый урок этикета с надменной гувернанткой, каждая прогулка по саду, где Рон учил его различать ядовитые и съедобные коренья по книге в тайне от отца, каждый вечер, когда Джур читала ему сказки у камина — все это казалось отдельной, вечной маленькой жизнью.       Но стоило оглянуться назад, и эти пять лет проносились вихрем, оставляя за собой не призрачные воспоминания, а плотную, осязаемую реальность. Реальность, в которой Ким Рок Су — теперь уже накрепко, до самых костей — стал Кейлом Хенитьюзом.       Самым прочным, самым теплым камнем в фундаменте этой новой жизни была, конечно, она — Джур Хенитьюз — его мать.       Привязанность к ней подкралась тихо и незаметно, как первый снег, и теперь лежала на душе толстым, неподвижным слоем. Она была не просто родительницей. Она была словно природным явлением похожим на — Сияние. Её красота — эти огненные волосы и золотистые, чуть раскосые глаза — меркла перед ее внутренним светом.       Перед той абсолютной, ненавязчивой заботой, что обволакивала его, словно теплый пар от только что налитого чая. Она выкраивала для него минуты в самом пекле управленческих бурь, когда отчеты и письма угрожали снести с лица земли даже ее железное спокойствие.       Её смех, звонкий и чистый, ее голос, читающий ему исторические хроники на ночь (она считала сказки слишком легковесными), ее твердая ладонь на его голове — все это сложилось в безусловное понятие «дом». Не здание, не замок с башенками, а именно дом — место, куда хочется возвращаться.       Были, разумеется, и другие люди. Рон Молан, его дворецкий. Человек с лицом высохшей, добродушной рептилии и пронзительным, ничего не пропускающим взглядом. Кейл раскусил его прошлое наемного убийцы довольно быстро — слишком уж бесшумно старик перемещался, слишком умело его пальцы, казалось, привыкшие держать нож, обращались со столовыми приборами. Конечно же, об этом он узнал из книги, но если знать, куда смотреть, то это становилось очевидно. Рон был бесценен. Надежен, как швейцарские часы, и смертоносен, как отточенная бритва. Но он был.. функционален, а Джур же была душой.       А еще был Бикрос, сын Рона, повар, чьи руки пахли мукой и корицей. Его маленькие, идеально пропеченные пирожки с вишневым вареньем, которые неизменно появлялись после ужина, стали для Кейла тихим, сладким таинством, почти ритуалом. Иногда, наблюдая за этой парой — невозмутимым Роном и холодным Бикросом, — Кейла охватывала странная, щемящая грусть.       "Через каких-то десять лет они уйдут", — думал он, глядя, как Бикрос аккуратно протирает тарелки. — "Посвятят свои жизни мести и уйдут с Чхые Ханом. А я останусь здесь один".       Сюжет был неумолим, как закон тяготения. Он знал свою (вернее, свою персонажа) жалкую роль. Он был здесь лишь временным жильцом, побочным эффектом какого-то невероятного сбоя.       Но все эти мысли о будущем, вся эта тихая меланхолия разбились вдребезги об одно-единственное откровение. О правде, которая перепахала все его представления о себе и этом мире, будто ураган.       Правду ему открыла Джур. Спокойно заваривая свой вечерний чай из горьких высокогорных трав.       Он не был человеком.       В книге — ни строчки. Ни намека, ни полутона о том, что Кейл Хенитьюз, будущий позор графства, оказывается, был огненной лисой. Раса, о которой в романе не было ни единого слова.       — Наша природа, сынок, несколько.. своеобразна, — говорила Джур, ее золотые глаза в полумраке библиотеки светились мягким, внутренним светом, как у кошки. — То, что люди называют полом, для нас — лишь начальная форма. Основа, на которую накладывается все остальное. Позже придет гон для тебя — время перемен. Твои данные, как физические, так и магические.. значительно улучшатся. Проявятся некоторые черты нашей истинной сути. Но если постараться, их можно скрыть. Главное — самоконтроль.       От этих слов по его спине, под тонкой шелковой рубашкой, пробежала целая стадия мурашек. Он невольно ускорил шаг, идя по длинному, прохладному коридору в сторону ее кабинета. Может, удастся выманить ее ненадолгов сад. Послушать, как она читает новый трактат по древней алхимии. Эти минуты, когда ее голос, ровный и мелодичный, смешивался с шелестом листьев и пением птиц, стали для него наркотиком. Бесценным и опасным.       Рок Су и сам не заметил, как глубоко врос в эту жизнь. И это пугало его больше, чем любое пророчество о будущих унижениях. Порой, особенно когда Джур смотрела на него с такой бездонной нежностью, его охватывало чувство острого, жгучего стыда. Он — вор, жалкий самозванец.       Он живет в теле ее настоящего сына, крадет тепло ее очага, пьет ее любовь, которая по праву принадлежала другому. Он не выбирал эту судьбу. Но разве от этого легче? Нет. Это знание лишь накидывало на сердце тяжелую, холодную цепь.       А что, если она узнает? Про то, что внутри сидит чужой, взрослый, израненный дух? Смогла бы Джур, вся эта нежность и огонь, принять такое? Или ее любовь в одно мгновение обратилась бы в ледяную, безмолвную ненависть к похитителю, узурпировавшему жизнь ее крови?       Он замер перед массивной дубовой дверью ее кабинета. Внутри царила тишина. Может, она уже свободна. Сейчас он войдет, увидит ее улыбку — чуть усталую, но всегда искреннюю, всегда для него — и чувство вины на миг отступит, утонув в простой, животной радости просто от того, что она есть.       Он поднял руку и постучал. Три четких, негромких удара.       — Войди, мой лисенок, — отозвался из-за двери ее голос, теплый, как плед в зимний вечер, и чуть хрипловатый от долгого молчания.       И Кейл, отбросив на секунду все терзания, толкнул тяжелую дверь и шагнул внутрь — в свое ненадежное, обманчивое и единственно желанное убежище.

***

      Мальчик замер на мгновение после своего же стука, будто давая эху раствориться в толще дерева. В тишине за дверью слышалось лишь легкое потрескивание поленьев в камине. Затем — голос, разрешающий войти.       Он вошел осторожно, почти на цыпочках, хотя ковер глушил любой звук. И сразу же увидел её — Джур сидела за массивным дубовым столом, заваленным свитками и картами, но взгляд ее был не на них. Она смотрела на дверь, на него, и в ее золотистых глазах уже теплилось то самое выражение, ради которого он и пришел.       В следующее мгновение он забыл обо всем — о приличиях, о возрасте своей души, о тяжком грузе знаний. Он просто бросился к ней, как пятилетний щенок, и обвил ее шею руками, вжимаясь в мягкую ткань платья. Он обнимал ее так, словно хотел вобрать в себя само ее дыхание, тепло кожи, запах пергамента и лаванды — сложить всё это в потаенный сундук памяти, чтобы открывать в самые холодные дни, которые были еще впереди.       — Ты так быстро растешь.. — её голос прозвучал прямо над его ухом, мягкий, как бархат, но с той самой, едва уловимой трещинкой грусти, которую он научился различать. Ее пальцы, тонкие и прохладные, погрузились в его рыжие волосы, расчесывая непослушные пряди. — Всё больше и больше напоминаешь меня.       Ему хотелось, чтобы время в этой комнате текло иначе. Чтобы минуты растягивались в часы, часы — в дни, а эти объятия стали бы вечным настоящим. Чтобы жизнь свелась к этому простому составу: тепло близкого тела, тихий голос над головой, покой. Но в самой глубине, там, где таился холодный, расчетливый осколок его прежнего «я», жило знание.       Неумолимое, как ход часов.       Три года.       Всего три оборотa Земли вокруг солнца — и все изменится навсегда. Смерть Джур Темз была не вероятностью, а фактом. Законом этого мира, строкой в романе, который он знал наизусть. Она была запечатана, предрешена силами, перед которыми он, даже со своим взрослым сознанием, был лишь пылинкой. Ничтожной и бессильной.       От этой мысли его внутренности скрутило холодной судорогой. Беспомощность. Он ненавидел это чувство. Ненавидел до тошноты, до дрожи в коленях. Он ненавидел себя — за то, что знал, и за то, что не мог ничего изменить.       Какой-то чертов божок, играющий в кости со смертями, уже выкинул свой жребий. Судьба была не дорогой с поворотами, а готовым свитком, исписанным до конца. И самое горькое — даже она, сама Джур, казалось, знала это. Или догадывалась. И заключила какую-то свою, непостижимую для него сделку с той же вездесущей, насмешливой Смертью.       Но пока..       Пока этот свиток еще не развернут до роковой страницы.       У него есть эти три года. Тысяча с лишним дней. И он поклялся себе — тихо, в темноте своих ночных мыслей, — что проживет их так, будто конца не существует. Будто каждый завтрашний день будет таким же, как сегодня: с ее улыбкой, с уроками под ее присмотром, с тихими вечерами у камина.       Он будет впитывать каждую секунду, каждую ее улыбку, каждый вздох. Он будет учиться всему, что она может дать, — не только манерам и истории, но и этой своей, особой стойкости, этому мужеству, с которым она смотрела в будущее.       Он оторвал лицо от ее плеча, поднял голову и встретился с ней взглядом. И в его собственных, уже не совсем детских глазах, промелькнуло что-то сложное — недетская нежность, смешанная с железной решимостью.       Сон упорло не приходил. Он просто не мог прийти, вытесненный тревогой, которая изнутри сжимала всё туже, словно холодные кольца ядовитой змеи. Липкий, тошнотворный страх просачивался в каждую клетку, пока тело не стало чужим и тяжёлым. Живот скрутило от паники так туго, что дыхание превратилось в короткие, неровные вздохи. А мысли метались, натыкаясь на одни и те же острые углы, снова и снова. Беспорядочные, навязчивые, они не оставляли ни на секунду.       Вчера мать уехала. Просто собрала небольшую сумку и отправилась в деревню Харрис, к своей старой подруге, лисице. Кейл провожал её молча, сжимая кулаки в карманах. Он знал, что это её последняя дорога.       Знание это сидело где-то под рёбрами, холодным и твёрдым комом. Глупая, детская надежда — что судьба вдруг дрогнет, свернёт в сторону, что случится чудо — еще теплилась где-то на самом дне. Но он понимал: реальность не знает таких слов. Она безжалостна и прямолинейна.       А сегодня — ночь. Ночь на восьмое ноября. Скоро, очень скоро, должен подъехать экипаж и привезти то, что осталось. Не её, а её безжизненное тело. Он смотрел в потолок, уже представляя скрип колёс под окном, приглушённые голоса, тяжёлую тишину, которая придёт вслед за ними.       Память, проклятая и абсолютная, будто дождалась этого часа. Она вытряхивала перед ним самые страшные отрывки, заставляя заново переживать каждую секунду.       Он ненавидел этот дар. Ненавидел, потому что забыть — было невозможно. Ничего. Он помнил последний, хриплый вздох бабушки, той самой, что когда-то пригрела его. Помнил, как жизнь ушла из её глаз прямо перед ним, под когтями чудовища. Каждая морщинка на её лице была выжжена в сознании навеки.       Помнил улыбку своего хёна — того, кого он так и не решился назвать этим словом вслух. Светлую, немного смущённую. Теперь это была лишь картинка, навеки застрявшая в прошлом.       Помнил и другое. Каждое обидное слово, брошенное в его адрес. Каждую насмешку, каждый взгляд, в котором читалось лишь брезгливое презрение. Это тоже не стиралось, копилось внутри тяжёлым грузом.       И сейчас страх накрыл его с головой, будто ледяное, мокрое покрывало. Он парализовал тело, сковал разум, не оставил даже возможности пошевелиться. Кейл лежал, уставившись в темноту. Он не сомкнул глаз этой ночью. И чувствовал, с полной, беспросветной ясностью, что не сомкнёт их ещё очень, очень долго.

***

      Утро выдалось тихим, непривычно приглушённым, будто весь мир застыл в ожидании. В его покои постучали. Не привычный лёгкий перестук, а сдержанный, тяжёлый стук. Вошёл Рон, но без своей обычной, мягкой и оттого немного пугающей улыбки.       Лицо дворецкого было пепельно-серым и строгим. В руках он нёс не стакан лимонада, который Кейл пил каждое утро годами, а фарфоровую чашку. Из неё тянулся сладковатый, обволакивающий пар — чай, тёплый, почти жидкий мёд. Не напиток, а попытка утешения, последняя тонкая преграда перед тем, что ждало за дверью.       Кейл молча взял чашку. Он прекрасно понимал, что означает эта перемена. Почему даже Рон, самый преданный из слуг, избегает теперь встречаться с ним взглядом, глядя куда-то в область его плеча. Знание это было тяжёлым и окончательным.       Он оделся механически, движения были лишены всякой осмысленности. Просто ткань, просто пуговицы. Затем последовал за дворецким по непривычно широким, будто бесконечным коридорам родного особняка. Взгляды других слуг, полные нескрываемой, удушающей жалости, жгли кожу. Они шептались, пряча глаза, украдкой бросая взгляды на мальчика, чей день рождения в одночасье стал днём траура. Шёпот полз за ним по пятам, цепляясь за спину.       Перед массивной, тёмной дверью в парадный зал Кейл замер. На мгновение ему показалось, что он собирается с духом, но внутри была лишь ледяная пустота. Комната за дверью, как он знал, была пуста. Если не считать одинокого гроба. И фигуры, скорчившейся на холодном каменном полу.       Рон, движением медленным и осторожным, словно боясь разрушить хрупкое равновесие тишины, распахнул створки.       Дерут Хенитьюз. Гордый, непоколебимый лорд, железная опора дома. Теперь он был просто человек, безутешный и раздавленный вдовец. Он сидел, почти обвившись вокруг гроба, судорожно вцепившись в безжизненную руку жены. Его плечи сотрясались от беззвучных, но яростных рыданий. Казалось, он пытался вдохнуть в её холодные пальцы хоть каплю тепла, силой удержать ускользнувшую в небытие жизнь.       Кейл сделал шаг вперёд. Шаг в ледяную тишину зала. Нужно было поддержать отца. Таков был долг — единственное, что от него теперь оставалось.       Но его взгляд скользнул мимо отца, упал на лицо матери. Прекрасное, знакомое до каждой черты, теперь застывшее в странном, вечном покое. И в этот миг что-то внутри надломилось. Горячие, предательские слёзы, которых он так боялся, покатились по щекам сами, против его воли. Он не мог больше смотреть. Не мог выдержать этого зрелища.       Всё же, ноги сами понесли его вперёд. Он подошёл, наклонился и обнял согбленную спину отца. И Дерут, забыв в тот миг о своём статусе, о годах, о том, что именно он должен быть опорой, вцепился в сына с силой отчаяния. Обхватил его так крепко, словно мальчик был не хрупким ребёнком, который ещё даже не вошёл в подростковый возраст, а спасительным островом посреди бушующего моря горя. Его рыдания стали громче, откровеннее, будто он наконец нашёл, за что зацепиться.       История, подумалось Кейлу с горькой чёткостью, повторяется.       Рон стоял в дверях, неподвижный, как тень. Его лицо оставалось бесстрастной маской верного слуги, но в глазах бушевала настоящая буря. Пальцы, спрятанные за спиной, сжимались в кулаки до хруста, сдерживая ярость, которая подступала к горлу едкой горечью.       "Какого чёрта?" — проносилось в его голове снова и снова.       Почему этот ребёнок, этот мальчик, вынужден теперь держать на плечах не только своё горе, но и тяжесть отцовского отчаяния? Почему всё перевернулось с ног на голову?       Он не мог этого понять. Не мог принять.       Джур.. Её сердце разорвалось бы на части, увидь она это. Увидь она, что её сыну в самый тяжёлый час пришлось стать взрослым не по годам, стать сильнее, чем ему следовало быть. Сильнее, чем позволительно в его возрасте. Эта мысль жгла сильнее любой ярости.