Огненный Лис.

      Беспокойство, тугое и холодное, не покидало Рона всю дорогу, пока он провожал своего Молодого Господина в королевский дворец на чаепитие. За эти несколько прошедших с утра часов слуга уже успел во всей полноте прочувствовать, насколько катастрофически непредсказуемым и взрывным может быть настроение Кейла.       Оно менялось без предупреждения, скачками — от ледяной апатии до раздражённого вздрагивания от любого звука. Угодить под горячую руку в таком состоянии казалось не просто неприятной, а откровенно опасной перспективой.       Попытки уговорить его хотя бы проглотить пару ложек бульона перед выходом закончились полным, демонстративным провалом, и Рону оставалось лишь сдержанно вздыхать, пряча разочарование за маской безупречной службы. Единственное, что оставалось неизменным — Хенитьюз с почти маниакальным упорством продолжал пить простую воду, выпивая её в пугающе больших, количествах.       Однако даже это не могло развеять тревогу, что сосала у Рона под ложечкой. Он надеялся, что в более нейтральной обстановке, среди людей, Молодой Господин всё же уступит уговорам и хоть что-нибудь съест. Но одновременно с этим он не мог отбросить другую, навязчивую и тёмную мысль: а вдруг еда или чай окажутся отравленными?       Эта возможность, как назойливая муха, жужжала на задворках его сознания, не давая покоя. В высшем свете интриги, предательство и тихое устранение конкурентов — явления столь же обыденные, как смена дня и ночи. Опасность могла скрываться за самыми вежливыми улыбками и изысканными угощениями, и Рон, старый волк, прошедший не одну дворцовую войну, не сомневался ни на секунду: если кому-то вдруг взбредёт в голову устранить Кейла Хенитьюза, подобное «непринуждённое» светское мероприятие — идеальное для этого место. Шум, толпа, чужие слуги, общая посуда..       Кроме того, сейчас его Молодой Господин находился в особенно уязвимом состоянии. Его обычная, стальная выдержка дала трещину, реакция могла быть замедленной, а бдительность притуплённой. Рон, конечно, ни на миг не сомневался в том, что Кейл в принципе сумеет защитить себя, если возникнет прямая, физическая угроза.       Он сам, лично, обучал этого проницательного лиса обращению с кинжалом, и был по-настоящему поражён, с какой неестественной, пугающей лёгкостью и точностью тот усваивал каждый приём. Казалось, будто это умение не было для него новым — оно словно дремало где-то глубоко, в мышечной памяти, и просто пробудилось в нужный момент, как инстинкт.       Тем не менее, одно дело — владеть оружием в тренировочном зале или даже в уединённой перепалке. И совсем другое — оказаться в центре изысканной гостиной, опутанной невидимыми сетями этикета и наблюдения, где яд может уже капать в твою чашку, а ты даже не увидишь руки, которая его подносит. Где ни скорость реакции, ни отточенные навыки владения клинком не смогут предотвратить угрозу, которая придёт не в виде удара, а в виде сладкой улыбки и протянутого пирожного.       Однако, помимо тревоги, в душе дворецкого медленно разгоралась еще одна эмоция — едва уловимое, но неотступное предчувствие чего-то интригующего. Оно не давало ему покоя, настойчиво пульсировало где-то на грани сознания, словно обещая нечто захватывающее. Рон не мог определить его источник, но предпочел на время проигнорировать это ощущение. Возможно, это всего лишь причуда разума, переутомленного постоянными тревогами.

***

      Рон хорошо помнил те времена, когда покойная Джур запиралась в своей комнате, не пуская туда ни живых, ни мёртвых. Попытки потревожить её в эти дни могли обернуться настоящей катастрофой: бессмертного слугу осыпали такой отборной бранью, что краснели даже портреты предков на стенах, а затем в него запускали первым попавшимся предметом — будь то лёгкое гусиное перо, тяжёлая книга в кожаном переплёте или даже небольшая, но весьма увесистая деревянная мебель. Он научился уворачиваться с грацией циркового акробата.       Чаще всего причиной её затворничества становилось банальное, но мучительное физическое недомогание. Однако позже, когда он узнал правду — когда открылось, что его Госпожа на самом деле была лисой, — у него перехватило дыхание. Он замер, широко распахнув глаза, а Бикрос, будучи менее сдержанным, и вовсе выронил из рук тяжёлую сковороду, грохот которой разнёсся по всей кухне. Это откровение перевернуло всё его представление о ней, заставив пересмотреть заново каждый странный случай, каждую непонятную выходку.       Джур, когда была в настроении, рассказывала немало интересного о повадках её народа. Лисы, по её словам, обладают ненасытной, почти болезненной любознательностью — настолько неутолимой, что она нередко становилась причиной гибели многих из них.       Им категорически недостаёт инстинкта самосохранения, если что-то по-настоящему пробуждает их интерес. Они способны без колебаний отправиться в самое пекло, в самую гущу опасных событий, лишь бы удовлетворить свою жажду знаний, любопытство или мимолётную прихоть. Этот огонь в глазах горел и в её сыне.       Кроме того, лисы — существа глубоко одиночные по своей природе. Они не живут стаями, не привязываются душой к одному месту, и, достигнув определённой зрелости, способны покинуть родной дом без тени сожаления, уйдя в закат, куда глаза глядят. Но в любви, в настоящей, глубокой привязанности они предельно постоянны. Лисы — однолюбы до мозга костей, верные избранному сердцу до самого последнего вздоха, до истления.       Именно поэтому, вспоминал Рон, Джур так сильно, так отчаянно беспокоилась за своего драгоценного, единственного сына. Что, если он, унаследовав эту лисью природу, полюбит кого-то, кто не сможет ответить ему взаимностью? Или, что ещё страшнее, полюбит не того человека — опасного, жестокого или просто неспособного на такую же глубину чувств? Как он, такой упрямый и верный, сможет пережить это? Этот страх леди Джур теперь, как эхо, поселился и в сердце старого слуги, наблюдающего за тем, как Кейл переживает гормональные всплески.       Их вид славился невероятным долголетием — в среднем, чистокровные лисы могли прожить до девяти сотен лет, а то и больше. Правда, до этого почтенного возраста доживал мало кто (Джур даже не уверена, что хоть кто-то) — их губила неумеренная, почти фатальная тяга к открытиям, а ещё — жестокость людей, веками видевших в них лишь хитрых, коварных зверей, достойных лишь гонений. Джур же верила, что её род, с древними корнями, способен прожить куда дольше среднестатистической лисы, но даже она, сильная и мудрая, не смогла оспорить печальную статистику и жестокость судьбы.       Как и всякая уважающая себя лиса, она была жадна до знаний, собирая библиотеку с фанатичным упорством: книги, легенды, предания, старинные свитки — всё, что могло обогатить её острый, неутомимый разум. Но помимо этой благородной страсти, Джур испытывала ещё одну, более трогательную и понятную слабость — к драгоценностям. Её завораживало всё блестящее: редкие самоцветы, причудливая ювелирная вязь, даже простые, никому не нужные осколки стекла, если те ловили солнечный свет и начинали искриться радугой. Она могла часами перебирать свои сокровища, мурлыкая от удовольствия.       Вспоминая об этом сейчас, Рон невольно улыбнулся краешком губ. Он перевёл взгляд на Кейла, который, словно заворожённый, всё ещё сидел в кресле, укутанный в плед, и рассеянно, но с каким-то глубоким вниманием рассматривал переливающиеся в свете лампы драгоценные камни на своей руке, или тонкую работу часов на камине — что-то, что попадалось на глаза. Эта черта их рода передалась сыну в полной мере.       Дерут, в своих редких, неловких попытках загладить вину за своё вечное отсутствие, часто преподносил сыну дорогие безделушки. В честь праздников, имён, а то и вовсе без повода — словно откупаясь от совести. И каждый такой подарок, будь то брошь с рубином или кольцо с александритом, Кейл аккуратно, почти церемониально, складывал в ту самую пространственную шкатулку. Её, эту шкатулку с замысловатым лисьим орнаментом на крышке, ему когда-то подарила мать.       О.. были и другие дары, оставленные Джур после её смерти. Рон не знал, когда и каким образом они попадут к своему истинному владельцу — слишком туманными были намёки покойной, слишком запутанными нити её замыслов. Но в одном старый дворецкий не сомневался ни секунды: бывшая графиня, леди Джур, никогда не нарушала своих обещаний. Ни единого. Если она сказала, что сын получит её наследие, значит, так и будет. Это лишь вопрос времени.

***

      Кейл стиснул пальцы в кулак, с силой впиваясь ногтями в ладонь, стараясь удержать рвущуюся наружу бурю эмоций. С самого утра, с того самого пробуждения, его не покидало глухое, раздражающее чувство, словно что-то невидимое, но неумолимое подтачивало его самообладание изнутри, как вода точит камень.       Обычно он был холоден, как застывший под зимним солнцем гранит, невозмутим и расчётлив до мозга костей. Но сегодня внутри всё кипело, бурлило и грозило выплеснуться наружу в самый неподходящий момент. Он пытался найти причину этого состояния — сон? Маловероятно. Эти кошмары и видения преследовали его уже давно, они были настойчивыми, почти назойливыми спутниками его ночей, но он, Ким Рок Су, научился с ними жить, запирать их в самый дальний ящик сознания.       Но сегодня утром замок сломался. И теперь он чувствовал себя ходячей пороховой бочкой, к которой уже поднесли зажжённый фитиль.       Во дворец он вошёл в сопровождении Рона и какого-то напыщенного, шустрого слуги, который явно спешил встретить гостей и отвести их куда следует. Чуть позже Рона, обменявшись с Кейлом многозначительным, чуть тревожным взглядом, увели куда-то в покои для прислуги, оставив его наедине с бесконечными, величественными коридорами, наполненными холодной, давящей роскошью.       "Что ж", — подумал Кейл, поправляя манжету и натягивая на лицо самую безупречную из своих масок — "Это будет как минимум занимательно. Возможно, даже весело"       Когда он приблизился к беседке в королевском саду, увитой плющом и розами, там уже собралась компания. Третий принц, Эдмунд Кроссман, восседал в центре с таким видом, будто уже принимал парад. Рядом с ним топтались двое прихлебателей — Венион Стен и Нео Тольц, чьи лица выражали лишь пустую, подобострастную готовность. А чуть поодаль, к его огромному облегчению, стояли свои — Эрик Уиллсман и Амиру Уббар. Каменная дорожка под ногами слегка похрустывала под его неторопливыми шагами, нарушая напряжённую тишину.       — Приветствую Его Высочество, третьего принца Эдмунда Кроссмана, — его голос звучал ровно, но в натянутой, дежурной улыбке сквозило что-то острое, едва заметно колкое. Он изящно, с идеальной грацией, склонился в поклоне, тщательно соблюдая все положенные приличия, но в этом движении не было и капли настоящего уважения. Только холодная, отстранённая формальность. Выпрямившись, он перевёл взгляд на знакомые лица, и в его голосе появилась чуть более тёплая, искренняя нота. — Молодой Мастер Эрик, Леди Амиру.       С мягкой галантностью, Кейл взял протянутую руку Амиру и едва коснулся губами тыльной стороны её ладони — жест, который вызвал у неё лёгкую, одобрительную улыбку. Затем он сдержанно, но дружелюбно кивнул Эрику, давая понять, что рад видеть их здесь — единственный островок нормальности в этом море напыщенного идиотизма.       Наконец, его взгляд, скользнув по принцу, упал на двух его неизменных спутников, стоявших чуть поодаль с видом важных болонок. Венион Стен и Нео Тольц. Эта парочка была известна при дворе (а если быть точнее, то лично у него) даже больше, чем сам Эдмунд — своей подобострастной преданностью и полным отсутствием собственного мнения.       — Молодой Мастер Венион Стен. Молодой Мастер Нео Тольц, — голос Кейла неуловимо изменился, в нём зазвучала насмешливая, холодная тень. Он усмехнулся — хищно, с ленивым, почти кошачьим высокомерием, — и с нескрываемым, демонстративным пренебрежением окинул Стена долгим, оценивающим взглядом с ног до головы. Так, словно перед ним стояло что-то малозначительное, почти жалкое — грязь на его ботинках, не более.       Нео Тольц, стоявший чуть позади своего господина, с плохо скрываемым раздражением пялился на Хенитьюза, то и дело нервно поглядывая на Вениона, как верная, натасканная собачонка, ждущая команды, чтобы залаять. На это зрелище было одновременно смешно и немного жалко смотреть. Кейл мысленно поставил галочку: эти двое проблем не доставят, слишком предсказуемы и ничтожны.       — Рад приветствовать Вас, лорд Хенитьюз, в нашем дворце. Надеюсь, Ваш путь был лёгок и не утомил Вас, — с натянутой, чуть деревянной улыбкой произнёс Эдмунд, делая приглашающий жест рукой. Кейл внутренне усмехнулся. Далеко же этому принцу до изощрённых, многослойных речей его старшего брата Альберу. Там каждое слово было отточено, как лезвие, здесь же — сплошная деревянность и нарочитая уверенность.       Хенитьюз лишь хмыкнул в ответ, не удосужившись даже скрыть лёгкую, ироничную ухмылку, тронувшую уголки его губ. Его откровенно забавляло, как этот пустоголовый принц изо всех сил пытается держать лицо и соответствовать своему статусу, но в каждом его жесте, в каждом натужно-вежливом слове отчётливо слышалась фальшь и внутреннее напряжение. Казалось, Эдмунд сам не знает, зачем собрал эту компанию и что теперь со всем этим делать.       — Ваше Высочество, — с показным, почти театральным почтением склонил голову Хенитьюз, но в его тёмно-винных глазах не отразилось ни капли уважения. Там плясали только холодные, насмешливые искры. — О, путь был просто чудесен. Особенно последние несколько шагов. Они подарили мне такую.. занимательную картину.       Он неспешно, с ленивой грацией сытого хищника, скользнул взглядом по Нео Тольцу, который, казалось, едва сдерживался, чтобы не подпрыгивать на месте в нервном ожидании команды от своего господина, а затем вновь перевёл глаза на Эдмунда. Его улыбка стала чуть шире, чуть ядовитее.       — Надеюсь, ваше гостеприимство столь же искренне, как ваша улыбка. А то знаете, иногда за красивым фасадом скрывается пустота.       Эдмунд не дрогнул мышцей лица, но в его глазах на кратчайшее мгновение мелькнуло острое, колючее раздражение. Он прекрасно, до боли отчётливо понял намёк, но, будучи принцем, пусть и третьим, не собирался доставлять Хенитьюзу то откровенное удовольствие, которого тот, судя по всему, ждал.       — Разумеется, — ответил принц с прежней, чуть деревянной улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу. — Ведь нам всегда приятно и почётно принимать в своих стенах столь.. выдающихся гостей.       Нео, стоявший позади, сжал кулаки так, что костяшки побелели, явно готовый в любой момент сорваться и выдать всё, что он думает о наглом выскочке. Но Венион, стоявший рядом, лишь чуть заметно, едва уловимо качнул головой — короткий, жёсткий жест, не позволяющий собаке вмешиваться в разговор взрослых. Кейл, конечно же, не упустил этого момента и ухмыльнулся ещё шире, смакуя эту маленькую, комичную сцену.       — Приятно слышать, — произнёс он, не меняя позы, скрестив руки на груди. — Хотя, признаться честно, я ожидал от королевского приёма чего-то чуть большего. Разве двор Его Величества Третьего Принца не славится своим утончённым подходом к гостям? Или я несколько переоценил его уровень?       Эдмунд наклонил голову чуть набок, будто бы глубоко задумавшись над услышанной ерундой.       — Как интересно. Обычно уровень окружающих оценивают те, кто сам способен его достичь и поддерживать. Не находите?       На этот раз ухмылка Хенитьюза стала чуть жёстче, чуть опаснее. В глазах мелькнул стальной отблеск.       — Вы абсолютно правы, Ваше Высочество, — его голос, всё ещё приторно-вежливый, был преисполнен такой фальшивой любезностью, что резало слух. — Именно поэтому я и позволяю себе делать небольшие замечания. Ведь кто, как не я, поможет вам поднять планку гостеприимства до должного уровня? Должен же кто-то заботиться о репутации короны.       Напряжение в воздухе сгустилось до такой степени, что, казалось, его можно было потрогать. Нео уже открыл рот, чтобы рявкнуть что-то, но Венион вновь, более резко, предостерегающе дёрнул подбородком, останавливая его.       Эдмунд выдержал долгую, тягучую паузу, сверля Кейла взглядом, прежде чем чуть заметно, церемониально наклонить голову.       — Какое невероятное великодушие с вашей стороны, лорд Хенитьюз. Надеюсь, вы задержитесь у нас достаточно долго, чтобы я смог в полной мере насладиться потоком ваших несомненно бесценных советов.       — О, не сомневайтесь ни на секунду, — с самодовольным, почти победоносным видом ответил Кейл, не меняя расслабленной позы. — Я здесь именно ради этого благородного дела.

***

      Когда они наконец уселись за изящный, накрытый белоснежной скатертью стол, немедленно подбежали слуги и с едва сдерживаемым, подобострастным нетерпением разлили по тонким фарфоровым чашкам дымящийся, ароматный чай.       Кейл, не теряя ни секунды на раздумья, ловко устроился между Эриком и Амиру, чтобы чувствовать себя максимально комфортно и быть подальше от центра событий, где восседал принц с его свитой. Оба друга, казалось, были только рады такому соседству, с явным, неподдельным удовольствием поглощая атмосферу беседы и тихо перешучиваясь с ним.       Обсуждение, как это часто и бывает в подобных сомнительных компаниях, быстро и неизбежно перешло на скользкую тему политики, и Кейл, как всегда, не упускал ни малейшей возможности подколоть Эдмунда, Вениона или особенно нервного Нео.       Он не просто выжидал удобный момент — он внимательно наблюдал за их реакциями, за тем, как дёргаются желваки, как темнеют глаза, наслаждаясь тем, как их лица искажаются от едва сдерживаемой, бессильной злости. В эти короткие мгновения он ощущал, как его собственное, измотанное утром тело наполняется мрачным, холодным удовлетворением, словно он подпитывался их раздражением.       Когда же Нео, пыхтя и пытаясь сохранить остатки достоинства, начинал что-то мямлить в ответ, Кейл с хирургической точностью находил за что зацепиться в его корявых фразах. Он с лёгкостью улавливал малейшие огрехи, логические нестыковки, просто неудачные выражения, чтобы тут же, с ленивой грацией, поиздеваться над ними. Ошибки были его любимым полем для игры, и он не упускал ни единого шанса для очередной остроумной, ядовитой реплики, которая заставляла Эрика прятать усмешку в чашку, а Амиру — с укором, но восхищённо качать головой.       Однако в какой-то момент, посреди очередной перепалки, атмосфера начала неуловимо меняться. Кейл, сам не ожидая, почувствовал, как его состояние резко ухудшилось. То, что утром было просто раздражением и слабостью, сейчас навалилось тяжёлой, свинцовой усталостью, разлившейся по каждой клетке тела.       На его лице, которое он пытался держать бесстрастным, проступила заметная тень недомогания — лёгкая бледность, обострившиеся скулы. Эдмунд, сидевший напротив, чутко, по-своему, заметил эту перемену. И не смог скрыть ехидной, довольной усмешки, тронувшей его губы.       — О, похоже, наш уважаемый лорд Хенитьюз не в лучшем расположении духа и тела, — проговорил он с лёгким, почти невидимым, но отчётливо фальшивым участием в голосе. — Позвольте, я провожу вас, — добавил он, неожиданно резво вставая из-за стола и, не дожидаясь никаких возражений, решительно направился к выходу, жестом приказывая Кейлу следовать за ним.       Кейл, стиснув зубы, поднялся, чувствуя, как комната слегка покачивается перед глазами. Эрик и Амиру обеспокоенно переглянулись, но вмешаться не успели. Принц, словно решивший не оставлять свою «жертву» в одиночестве, бесцеремонно, но с внешней заботливостью, взял Кейла под руку и повёл его по дорожке в сторону дворца, оставляя за их спинами остатки недосказанных слов, встревоженные взгляды друзей и злорадные ухмылки своей свиты.

***

      Эдмунд резко и грубо прижал Кейла к холодной каменной стене в безлюдном коридоре, его лицо исказила мрачная, едва сдерживаемая гримаса. Рука принца тяжело легла на плечо юноши, но Кейл, вопреки ожиданиям, сохранял идеальное, ледяное спокойствие. Он даже не дрогнул. Напротив, он продолжал говорить с тем же изысканным, отточенным тоном, и каждое его слово, полное приторной лести, было пропитано ядом насмешки, которую невозможно было не заметить.       — Ах, Ваше Высочество, — произнёс он, глядя Эдмунду прямо в глаза с выражением наигранного, почти слезливого уважения. — Как же это замечательно, что Вы, несмотря на свою чрезмерную занятость, лично решили проводить меня в столь великолепное, но, признаться, немного пустынное место. Я просто безмерно восхищаюсь Вашей исключительной внимательностью и неподдельной заботой о каждом, даже самом незначительном госте. Видно сразу, что Вы не упускаете ни малейшей возможности продемонстрировать своё высокое достоинство и королевскую стать. Это, право слово, достойно глубочайшего уважения.       Эдмунд сжал зубы так, что на скулах заходили желваки, но Кейл, как ни в чём не бывало, с лучезарной улыбкой продолжал свою издевательскую тираду.       — Правда, Ваше Высочество, Ваше трогательное стремление к лидерству и первенству совершенно очевидно для такого проницательного наблюдателя, как я, — сказал он, делая выразительную, театральную паузу. — Я восхищаюсь тем, как Вы, несмотря на все объективные обстоятельства, продолжаете изо всех сил бороться за своё место под солнцем в этом величественном дворце. И всё же, позвольте заметить с долей дружеской откровенности: насколько бы Вы ни старались, до уровня вашего старшего брата, его сиятельного Высочества Наследного Принца Альберу, вам всё равно.. как бы это помягче.. ну, очень и очень далеко. Вы уж не обижайтесь, конечно, на мою прямоту, но он действительно словно создан для того, чтобы быть на пьедестале, а Вы, как младший брат, обречены вечно прозябать в его тени. Даже если Вы приложите все мыслимые и немыслимые усилия, это не изменит объективной реальности.       Эдмунд зло стиснул зубы до скрежета, но, к удивлению, не прерывал Кейла, хотя ярость в его глазах разгоралась всё ярче, превращаясь в почти осязаемое пламя. Кейл, замечая это, лишь с лёгкой, довольной усмешкой продолжал поливать ядом.       — Разумеется, я прекрасно понимаю, что Вы стараетесь. Это очень благородно с Вашей стороны, Ваше Высочество, стремиться к величию, когда рядом с Вами находится такой блистательный пример для подражания, как принц Альберу. Он действительно велик во всех смыслах, и я искренне думаю, что Вам стоило бы у него поучиться. Хотя.. — он сделал ещё одну многозначительную паузу, — это, конечно, при всём желании, всё равно не сделает Вас равным ему. Талант, знаете ли, или его отсутствие — это не прививается.       Эдмунд, не выдержав этого потока утончённых оскорблений, раздражённо, почти выкрикнул, перебивая его:       — Ты всё время говоришь о моём брате! Ты только о нём и твердишь! Но что, по-твоему, я должен сделать, чтобы тебе, наконец, понравиться, а, Хенитьюз? Тебе ведь это всё жутко нравится, да?       Кейл не сдержал усмешки — лёгкой, почти незаметной, но оттого ещё более ядовитой. Эта ситуация начинала его забавлять. Принц, пышущий яростью, прижавший его к стене, — идеальная мишень для его сегодняшнего, отвратительного настроения.       — О, как же приятно слышать такие пламенные слова от Вас, Ваше Высочество, — сказал он, глядя на Эдмунда с выражением искреннего, почти детского восхищения. — Конечно, я не могу не уважать Ваши поистине титанические усилия. Вам предстоит пройти ещё очень длинный и тернистый путь, но ведь Вы именно тот человек, кто, теоретически, способен достичь великой цели. Хотя, признаться честно, и вряд ли когда-либо дотянетесь даже до пояса того уровня, что задаёт Ваш блистательный старший брат. Не огорчайтесь так сильно, умоляю, — он театрально прижал свободную руку к груди, — все мы в этом мире играем свою, пусть и не всегда главную, роль, не так ли? Мой искренний совет Вам — продолжайте отчаянно стремиться, не упуская своего благородного рвения стать кем-то важным, несмотря на это неизбежное, фатальное сравнение с принцем Альберу.       Эдмунд сжал плечо Кейла с такой силой, что пальцы, казалось, сейчас вопьются в кость. Кейл даже почувствовал неприятное давление, но оставался абсолютно невозмутимым, продолжая с тем же приторно-сладким тоном, который заставлял Эдмунда закипать всё сильнее, как чайник на плите.       — Я, конечно, всей душой понимаю, как Вам, должно быть, сложно и горько постоянно прозябать в тени. Но это, в конце концов, ещё не конец света, Ваше Высочество, — Кейл играл с каждым своим словом, как искусный музыкант с тонким инструментом, извлекая из него максимум звука. — Даже в тени по-настоящему великого человека можно отыскать своё, пусть и скромное, место. Место, конечно, не на сияющем пьедестале, но тоже, уверен, довольно важное и почётное. В конце концов, Ваша истинная роль, возможно, и заключается в том, чтобы быть той самой незаметной, но надёжной фигурой, которая тихо поддерживает величие Вашего брата. И если Вам это удастся, Вы будете поистине полезны всем — и короне, и двору, и самому себе.       Эдмунд, не в силах больше терпеть этот поток утончённых, хлёстких оскорблений, почти проревел, его голос эхом разнёсся по пустому коридору:       — Ты что, смеёшься надо мной?! Ты думаешь, мне не хватит силы, чтобы стать лучше? Чтобы взойти на этот чёртов пьедестал самому?!       Кейл приподнял брови в притворном удивлении, словно ребёнок, которого незаслуженно отчитали, и снова улыбнулся — открыто, почти ласково.       — О, Ваше Высочество, — сказал он с лёгким, сожалеющим покачиванием головы, — я искреннейшим образом восхищаюсь Вашим несгибаемым духом и кипучей энергией. Я верю, всем сердцем верю, что когда-нибудь, возможно, в далёком будущем, Вы дойдёте до того уровня, где сможете гордиться собой. А может, даже гордиться своей собственной, пусть и небольшой, тенью. В конце концов, не каждый день выпадает удача лицезреть, как кто-то настолько отчаянно и самоотверженно стремится быть значимым, несмотря на свою изначально.. скажем так, невыигрышную позицию. Но мне, если позволите откровенность, всё же кажется, что Вам так и не суждено выйти за пределы тех рамок, что задали Ваш брат и его непререкаемое величие. Это просто вопрос объективной реальности, а не моих субъективных оценок.       Эдмунд стоял, буквально вибрируя от ярости, его глаза метали молнии, а кулаки сжимались и разжимались в бессильной злобе. Он не знал, что ответить — слов просто не осталось, только кипящая, слепая злость. А Кейл.. Кейл не мог остановиться. Его внутренняя лисья сущность, унаследованная от матери, требовала продолжения банкета.       Ей было мало, она жаждала ещё, глубже, больнее. Ему приносило такое острое, пьянящее удовольствие наблюдать за беспомощной яростью, за бьющимся в силках зверем, что на краткое мгновение Кейлу показалось, что он сейчас задрожит от еле скрываемого, почти эйфорического возбуждения и радости.       Где-то на задворках сознания, тихо и настойчиво, звучал голос: «Остановись. Хватит. Ты переходишь черту». Кейл понимал, что лучше бы ему послушаться этого голоса. Но как он мог? У него не получалось идти наперекор своей сущности, как бы он ни старался в коротком, безумном порыве. Это было.. досадно, но, честно говоря, не сильно его беспокоило. Ну, поругает отец, может, ещё кто-то. Но никаких особо фатальных проблем это принести не должно, верно?       Эдмунд, не в силах больше сдерживать бурю, с яростью вскинул руку, намереваясь нанести удар — пощёчину, кулак, неважно, лишь бы заткнуть этот ядовитый рот. Но прежде, чем он смог совершить хоть одно резкое движение, чья-то крепкая, стальная ладонь бесшумно, но неумолимо перехватила его запястье на полпути, сжав так, что кости, кажется, жалобно скрипнули.       — Дорогой младший братец, — раздался за их спинами спокойный, но исполненный такой глубокой, леденящей угрозы голос, что воздух в коридоре, казалось, застыл.       Узнавший этот голос моментально, Эдмунд вздрогнул всем телом и резко дёрнул руку, пытаясь вырваться, но хватка была крепка, словно железные оковы, не оставляющие ни малейшего шанса. Он поднял испуганный, затравленный взгляд и столкнулся с холодными, цепкими, как у змеи, глазами Альберу.       Старший принц стоял рядом, по-прежнему безупречно сдержанный и элегантный, но в его позе, в том, как он слегка наклонил голову, читалась такая явная, пугающая собственническая уверенность, что у Эдмунда похолодело внутри. Тонкая, почти нежная улыбка тронула губы Альберу, но в этом выражении не было ни капли тепла — только опасность.       — Вы снова позволяете своим эмоциям брать над вами верх, дорогой брат, — произнёс он ровным, даже слегка скучающим тоном, не повышая голоса ни на йоту. Но в его словах сквозила такая тяжесть неизбежного, неотвратимого осуждения, что они звучали громче любого крика.       Эдмунд судорожно сглотнул, его кадык дёрнулся. Он не сразу нашёл, что ответить, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег.       Кейл тем временем, наблюдая за этой сценой, чуть склонил голову набок, словно вежливо удивляясь неожиданному повороту событий. На его бледном лице играла лёгкая, едва заметная усмешка — выражение человека, которому всё происходящее доставляет ни с чем не сравнимое, изысканное удовольствие. Он чувствовал себя зрителем в первом ряду лучшего театра королевства.       — Ваше Высочество, — с ноткой искренней, почти трогательной признательности в голосе произнёс Кейл, делая небрежный, грациозный шаг назад, будто бы позволяя сцене разыграться без своего непосредственного участия, но оставаясь в центре внимания. — Какая невероятная удача, что Вы появились именно в этот критический момент. Как мне кажется, ещё самую малость — и Вашему дорогому брату было бы крайне сложно удержать себя в рамках приличий, а мне, увы, пришлось бы защищаться от нападения на беззащитного гостя.       Последние слова он произнёс с тонкой, едва уловимой ноткой сожаления, как будто сам был искренне расстроен этой гипотетической, но такой необходимой необходимостью.       Эдмунд резко дёрнулся, с силой вырывая руку из мёртвой хватки Альберу, и отступил на шаг, будто боялся, что старший брат снова до него дотронется. Его грудь вздымалась от тяжёлого, прерывистого дыхания, а в глазах, расширенных от бешенства, сверкала плохо скрытая, клокочущая ярость.       — Ты..! — его голос дрожал, срываясь на фальцет, но, осознавая, что каждое сказанное сейчас слово может быть обращено против него самого с убийственной ловкостью, он стиснул зубы до скрежета и захлопнул рот, проглотив готовую вырваться брань.       Альберу лишь устало, почти театрально вздохнул, небрежно отряхивая идеально чистый манжет своего безупречного костюма, будто само прикосновение младшего брата было для него всего лишь досадной, мелкой случайностью, оставившей пыльный след.       — Вы играете с огнём, Хенитьюз, — произнёс он, наконец, переводя свой тяжёлый, пронизывающий взгляд на Кейла. В этом взгляде смешались лёгкий укор, невольное восхищение и тень усталости.       — Всегда, — последовал моментальный, без запинки, ответ, сопровождаемый самой невозмутимой, самой невинной улыбкой, на которую только был способен Кейл. — Но, как видите, пока что мне каким-то чудом удаётся не обжечься.       Альберу позволил себе краткую, едва слышную усмешку, но в его глазах по-прежнему не было ни капли веселья — только настороженность и холодный расчёт.       На несколько долгих, тягучих мгновений в коридоре повисла гнетущая, давящая тишина. Эдмунд, тяжело дыша, сжимал и разжимал кулаки, словно пытаясь физически удержать себя в рамках приличий, не дать ярости выплеснуться наружу. Весь его вид, от вздымающейся груди до взбешённого взгляда, кричал о том, что он балансирует на самом краю пропасти, готовый сорваться.       — Довольно, — наконец, отчеканил Альберу. Его голос звучал твёрдо, как стальной прут, но при этом не был громким. Скорее, он был наполнен той особой, врождённой властью, что не требует повышения тона, чтобы заставить окружающих, даже самых буйных, немедленно подчиниться. — Младший брат, Вам стоит немедленно остыть и пойти проветриться.       — Но он..!       — Я сказал — хватит, — перебил Альберу, его взгляд, холодный и отстранённый, как у статуи, был куда более красноречив, чем любые слова.       Эдмунд стиснул зубы с такой силой, что на скулах вздулись тугие желваки, но ослушаться прямого приказа не посмел. Резко развернувшись на каблуках, он стремительно зашагал прочь по коридору, сверкая спиной и буквально прожигая взглядом стены перед собой.       Альберу проводил его взглядом до самого поворота, а затем вновь повернулся к Кейлу, чуть прищурив глаза — этот жест делал его взгляд ещё более пронзительным и опасным.       — Надеюсь, Вы в полной мере осознаёте, что только что сделали, — его голос, обращённый к Кейлу, был обманчиво мягким, почти мурлыкающим, но в нём явственно сквозило скрытое, тяжёлое предупреждение.       Кейл, не теряя ни на секунду своей привычной невозмутимости и внутреннего ликования, чуть склонил голову в почтительном, но исполненном лукавства жесте, позволяя себе лёгкую, почти дружескую, даже тёплую улыбку.       — Конечно, Ваше Высочество, — его голос прозвучал с такой ласковостью и умиротворением, будто в этой острой, напряжённой ситуации он видел исключительно светлые и радостные стороны. — Разве это не очевидно?       Альберу коротко, отрывисто усмехнулся, покачав головой с выражением человека, который только что стал свидетелем невероятно дерзкого, но виртуозно исполненного трюка.       — Ты чертовски опасен, Кейл Хенитьюз, — сказал он, и в этих словах прозвучала не столько угроза, сколько констатация факта, смешанная с тенью уважения.       Кейл чуть склонил голову ещё ниже, его глаза сияли тихим, лукавым удовлетворением и хитринкой.       — Приятно слышать столь лестную оценку от Вас, Ваше Высочество. Я искренне рад, что Вы это понимаете.       Альберу пристально смотрел на Кейла, не отводя взгляда ни на секунду. Его холодный, пронизывающий взгляд, казалось, мог проникнуть под кожу, заглянуть в самые тёмные уголки души — он напоминал остро отточенное лезвие, готовое вспороть любую, самую искусную маску. Он не спешил отвечать, позволяя тишине густо, как мёд, растечься между ними, натягивая её с каждой секундой всё сильнее, словно перетянутую струну старинной лютни, готовую вот-вот лопнуть.       Кейл же, казалось, нисколько не смущался тяжёлым, молчаливым давлением. Его осанка оставалась расслабленной, почти ленивой, взгляд — внимательным, но с хитринкой, а губы тронула лёгкая, едва уловимая тень усмешки, которая могла означать что угодно. Однако Альберу, проведший не один год в интригах, знал наверняка: за этой показной беспечностью пряталась острейшая внимательность, а за кажущейся лёгкостью — тщательно продуманные, многоходовые расчёты.       Этот человек не просто манипулировал ситуацией — он, судя по всему, искренне, глубоко наслаждался самим процессом. Тем, как его присутствие, его слова, его взгляды расшатывают чужие позиции, заставляют людей терять равновесие. И, что было самым неприятным для любого оппонента, Кейл был слишком умён, чтобы играть лишь на грубом эффекте неожиданности. Нет, он действовал иначе, тоньше. Он раз за разом искусно расставлял ментальные ловушки, позволяя противнику, ослеплённому эмоциями, самому сделать шаг в пропасть, даже не осознавая этого.       — Ты действительно веришь, что всё так просто? — наконец, прервал затянувшуюся, давящую паузу Альберу. Его голос был ровным, как стекло, но в нём отчётливо читалась настороженность и осторожность. — Неужели ты не понимаешь, насколько опасна эта игра, в которую ты с таким упоением ввязался? Люди вроде Эдмунда это не просто досадные препятствия на пути, он может очень испортить тебе жизнь.       Кейл чуть заметно вскинул одну бровь, словно услышал нечто в высшей степени забавное, но не стал выказывать открытой насмешки, лишь усмехнулся уголком губ.       — О, я прекрасно, понимаю это, Ваше Высочество, — его голос оставался спокойным, почти сонным, но в нём явственно скользнуло что-то глубоко хищное, как у зверя, который не просто охотится, а играет со своей добычей, предвкушая финал. — И, заметьте, именно поэтому я и играю. Если бы я не был абсолютно уверен в своей безопасности, то, поверьте, давно выбрал бы другой, куда более тихий и незаметный путь.       Альберу чуть прищурился, его глаза сузились в две тонкие, опасные линии. Он не был настолько наивен, чтобы поверить в это заявление безоговорочно, принять его за чистую монету. Кейл был осторожен, да. Хитер, без сомнения, дьявольски хитер. Но непобедим ли? Неуязвим ли? В этом кронпринц, проживший в атмосфере вечных интриг всю свою жизнь, не мог быть уверен. И, возможно, именно это ощущение зыбкости, непредсказуемости беспокоило его больше всего.       — Ты действительно не боишься проиграть? — спросил он наконец, растягивая слова, медленно, словно пробуя их на вкус и внимательно следя за реакцией собеседника.       Кейл легко, почти небрежно откинулся назад, облокотившись о холодную каменную стену спиной, и лениво пожал плечами, демонстрируя полное отсутствие напряжения.       — Проигрыш, Ваше Высочество, — произнёс он с лёгкой, даже скучающей ленцой в голосе, — это всего лишь вопрос точки зрения. Если ты сегодня теряешь пешку, но в конечном итоге ставишь мат королю, можно ли назвать это поражением?       Альберу глубоко вздохнул, на мгновение прикрыв глаза, переваривая услышанное. Это был ответ, полный почти вызывающей уверенности. Возможно, даже слишком уверенный для простого смертного. Но самое неприятное, что царапало его изнутри, заключалось в том, что у Кейла, похоже, действительно был план. Может быть, не один. И он явно знал что-то, чего не знали другие.       — Мы все находимся в этом дворце, — сказал он наконец, негромко, но твёрдо, как гвоздь, — по воле тех, кто стоит выше нас. И не забывай, Кейл: они ничего не упускают.       Кейл чуть склонил голову набок, словно изучая его как редкий экспонат, с неподдельным любопытством.       — Разумеется, Ваше Высочество, — произнёс он мягко, почти мурлыкая. — Но, как Вы, наверное, уже успели заметить, я всегда стараюсь быть на шаг впереди.       Альберу невольно сжал челюсти, до боли в скулах. Он слышал каждое слово их предыдущего разговора с Эдмундом, даже находясь за поворотом. Кейл не просто поддел его младшего брата — он методично, шаг за шагом, толкнул его туда, откуда Эдмунд уже не мог вернуться без серьёзных потерь. Но что было важнее — он сделал это так искусно, так филигранно, что Альберу, сам того не желая, оказался у него в неоплатном долгу. Он спас Кейла от удара, но тем самым вмешался в чужой конфликт.       И это беспокоило. Сильно.       Зачем? Какая корысть, какая выгода была этому хитрому лису в том, чтобы помогать именно ему, наследному принцу? Что он получал взамен, кроме риска? Альберу знал твёрдо, как таблицу умножения: в этом мире не существует преданности без причины. Все союзы, все альянсы строятся либо на животном страхе, либо выгоде.       Но Кейл не боится его. Это было очевидно.       Значит, он что-то хочет. Что-то конкретное. Вопрос — что?       Альберу взглянул на него ещё раз, пристальнее, пытаясь прочитать ответ в этих тёмно-винных глазах. В его собственном взгляде на мгновение скользнула тень сомнения, неуверенности, но он быстро, с усилием, взял себя в руки, вернув лицу маску бесстрастности.       Если Кейл хочет использовать его в своих целях..       Что ж. Он позволит ему это, но ровно настолько, насколько это будет выгодно самому Альберу. До тех пор, пока стрелка весов не качнётся в другую сторону.       И если однажды, в какой-то момент, придётся делать выбор между Кейлом Хенитьюзом и собственной безопасностью, собственной жизнью, он, не задумываясь, оставит его позади. Перешагнёт и пойдёт дальше.       Ведь в конце концов, они оба, будучи продуктами этой системы, прекрасно понимали: в этой большой, жестокой игре не бывает настоящих союзников. Есть только временные попутчики, и каждый сам за себя.