Огненный Лис.

      "Приятно."       Эта мысль первой, сонной и тёплой, промелькнула в сознании Альберу. Он ощущал мягкие, почти ласковые движения чьих-то пальцев в его волосах, лёгкий, гипнотический массаж кожи головы. Неосознанно он потянулся ближе к источнику этого комфорта, словно замерзший котёнок к теплу очага.       "Тепло..?"       Шестерёнки в его голове, отягощённой болезнью, нехотя начали вращаться. В следующую секунду он резко распахнул глаза и замер, парализованный неожиданностью.       Он лежал, положив голову на чьи-то колени.       Незнакомец был красив. Неприятно, неестественно, откровенно красивым. Винно-карие глаза, оттенённые густыми ресницами, смотрели на него не с ужасом или жалостью, а с хищным, но ленивым любопытством. Уголки его чуть припухших губ тронула тонкая, загадочная усмешка. Лисьи, чуть вытянутые стрелки глаз придавали лицу выражение одновременно озорное и смертельно опасное.       Альберу вздрогнул, как от удара током, и вскочил на ноги, отшатнувшись на несколько шагов. Инстинкт кричал о дистанции, о защите. Незнакомец лишь спокойно, с кошачьей невозмутимостью наблюдал за его паникой, не делая ни малейшей попытки встать или приблизиться.       — О, Ваше Высочество, ярчайшая звезда нашего королевства, чей свет озаряет путь даже таким ничтожным, как я, — медленно, с преувеличенной, ленивой почтительностью проговорил он. — Советовал бы вам не отходить слишком далеко. Барьер невидимости, который я имел честь воздвигнуть вокруг нас, обладает, к сожалению, весьма ограниченным радиусом.       В голове Альберу моментально вспыхнул пожар тревожных догадок. Он поймал его. Он всё знает. Сейчас же позовёт стражу, выложит его тайну перед всем двором.. Мечта о троне, всё, ради чего он жил и боролся, рассыплется в пыль. И его не просто опозорят — его убьют.       Людей с тёмным атрибутом не принимают. Их не терпят. Они клеймо, угроза, проклятие.       — Чего ты хочешь? — выдохнул он, заставляя себя смотреть в эти спокойные, винные глаза, пытаясь звучать твёрже, чем чувствовал.       Незнакомец улыбнулся чуть шире, склонив голову набок, будто разглядывая редкую бабочку.       — А что Вы, сияющее высочество, готовы мне предложить.. взамен на моё скромное молчание?       — Что? — Альберу моргнул, не в силах понять. В голосе юноши не было отвращения, ни тени брезгливости. Разве ему не противно даже просто находиться рядом с таким, как он?       — Вы лучше меня знаете цену своей тайны, — с лёгкой, раздражающе спокойной ленцой отозвался красавец. — Так что выбор, ослепительный принц, остаётся за вами.       Он даже прикрыл глаза на мгновение, будто его клонило в сон. Казалось, вся эта ситуация его нисколько не беспокоила.       "Он.. зевает?"       Альберу смотрел на него с нарастающим клубком эмоций — раздражение, изумление и леденящий страх сплетались в один тугой узел где-то под рёбрами.       А Кейл тем временем лениво размышлял, не заставить ли будущего короля понести его на руках до кареты. Мысль была до неприличия заманчивой — отомстить всем этим церемониям и поклонам таким изысканным унижением.       Но нет. Сегодня, в честь своего дебюта, он всё же проявит милосердие. Или то, что у него за него сходило.

***

      "Ха.. Он сводит меня с ума".       Эта мысль настойчиво крутилась в голове Альберу, не давая сосредоточиться. Что, во имя всех тёмных и светлых сил, он должен предложить этому хитрому, загадочному и красноволосому лису? Взятку? Угрозу? Что из этого сработает против такого спокойного, проницательного взгляда?       Альберу прекрасно понимал, какую ценность имеет его секрет. И так же хорошо знал, что вряд ли располагает достаточной суммой или ресурсами, чтобы просто заткнуть рот этому странному мальчишке. Даже будучи наследным принцем, его личные фонды не были бездонными, особенно с учётом необходимости скрывать свои истинные нужды.       А какой шанс, что кто-то другой — его мачеха, братья, враги, завистники — не предложат за эту тайну больше? Какой шанс, что этот лис действительно сдержится и никому не расскажет? Никакого. В этом мире всё продавалось и покупалось, особенно молчание.       Страх, холодный и цепкий, сковывал его тело изнутри. Тревога, липкая и удушающая, впивалась в кожу, пока в ответ на тягучую, невыносимую тишину со стороны собеседника напряжение внутри только нарастало, как струна перед разрывом. Что ему дать? Чем расплатиться? Если тётя узнает.. она его убьет.       Слишком много лет он жил в тени, прячась за маской благородного светлого эльфа, скрывая своё истинное происхождение. И вот так, в один миг, его раскрыли. И он оказался беспомощным, как птенец, выпавший из гнезда.       Паника накатила резкой, сокрушительной волной, сметая остатки самообладания. Воздуха стало не хватать, в груди всё сжалось. Руки задрожали, кончики пальцев заныли и закололись. В висках застучало, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Ноги, будто ватные, отказались держать его, и он почувствовал, как мир вокруг начинает крениться, рушиться в какую-то чёрную бездну..       Но прежде чем он рухнул на холодную землю, кто-то успел его подхватить. Тёплые, удивительно сильные руки уверенно удержали его за плечи, а затем мягко, но твёрдо прижали к себе, не давая упасть.       Знакомое ощущение. Те же самые спокойные, размеренные поглаживания по голове, что он смутно помнил из полузабытого кошмара.       — Ваше Высочество, — ровный, почти безмятежный голос пробился сквозь хаос в его голове, как луч света сквозь толщу воды. — Вы не виноваты в том, что родились таким, какой Вы есть.       Альберу почувствовал, как юноша медленно, осторожно отстранился, убедившись, что принц снова твёрдо стоит на ногах. Затем он сделал шаг назад, восстанавливая между ними почтительную дистанцию, будто ничего и не произошло.       — Ваша жизнь естественна. Вам не должно быть стыдно за своё происхождение. Дети тьмы — не проклятие, а часть замысла природы, и значит, они несут в себе не гибель, а свой собственный, особый свет. — Его голос был мягким, но в нём звучала несгибаемая, почти железная уверенность. — И вы должны принести королевству именно тот свет, о котором мечтаете.       У Альберу пересохло в горле. Слова, услышанные им, казались невозможными.       Они вновь и вновь звучали в его голове, перетасовывались, складывались по-новому, словно пытаясь найти в себе скрытый смысл, подвох. Но главное было не в самих словах. Главное — это тот, кто их сказал. Не его преданные слуги-единомышленники. Не другие, такие же скрывающиеся тёмные эльфы, которые втайне уверяли друг друга, что с ними всё в порядке. Нет.       Это сказал человек. Совершенно чужой, с лицом, полным лисьей хитрости, но с глазами, в которых не было ни капли лжи или отвращения.       

***

      Он был вымотан до чёртиков. Каждая кость, каждый мускул ныли тупой, раздражающей болью, а в голове бушевала ярая, бешеная буря, жаждавшая одним махом стереть с лица земли всё это благополучное, нарядное собрание идиотов. И как на зло, этот коварный, двуличный наследник престола умудрился не только снова надеть маску безупречного принца, но и провести его, Кейла, прямиком под руку к отцу, а после, с видом невинной овечки, заявить, что будет «с нетерпением ждать его визита во дворце».       Кейл кипел. Ярость, острая и солёная, подкатывала к горлу, и он едва сдерживал желание крушить всё вокруг. А потом ещё эти вопросы от Дерута! Глаза отца, полные немого удивления и скрытого подозрения: «О чём вы беседовали с Его Высочеством так долго? Он кажется.. очень расположен к тебе». На что, спрашивается, отвечать? «О, мы просто обсуждали рыночную стоимость его сокрушительного позора, отец».       И будто этого мало, Альберу, этот бесстыжий нахал, на прощание не просто обнял его, а сделал это с такой медленной, наглой театральностью. Его ладонь скользнула по спине Кейла, от лопаток до самого низа позвоночника, — намеренный, неторопливый жест. Кейл вздрогнул всем телом. По коже мгновенно побежали противные, предательские мурашки. Этот наглый эльфийский выродок!       Единственным светлым пятном в этом кошмаре была добыча. Сочная, жирная добыча, которую он вытряс из этой испуганной белки. Двадцать миллионов галлонов — сумма, от которой у почти любого аристократа закружилась бы голова (что, впросим переводе на его внутренние корейские расчёты, было очень, очень неплохо).       Плюс изящная брошь с крупным, кроваво-красным бриллиантом, холодным и тяжёлым. И пара серёг с александритом — эти проклятые камни переливались в свете факелов, играя цветами от ядовито-зелёного до глубокого, как свежая рана, алого. Магическая диковинка, способная ослепить кого угодно.       Дерут, к его удивлению, проявил несвойственную тактичность. Он лишь мельком взглянул на сверток в руках сына, что-то неуверенно пробормотал про «щедрость короны» и, не вдаваясь в подробности, поспешил ретироваться в сторону Виолан, Басена и сонной Лили, будто боясь заразиться от этой ситуации чем-то неприятным. Бросил его разбираться со всем этим в одиночку. Как обычно.       Рон же, стоявший в тени, был явно не в восторге от такого пассивного поведения графа. Его обычно бесстрастное лицо было тёмным от невысказанного гнева, а взгляд, который он швырнул вслед удаляющемуся Деруту, мог бы испепелить камень. Кажется, каждый слуга, попадавшийся дворецкому на пути сегодня вечером, рисковал быть немедленно разорванным на части.       Бикрос, в свою очередь, стоял чуть поодаль, и по тому, как его мощные пальцы бессознательно сжимались и разжимались, было ясно: повар отчаянно боролся с инстинктом схватить молодого господина, запихнуть обратно в карету и больше никогда не выпускать из виду, желательно под семью замками.       В воздухе висело густое, тяжёлое напряжение, смесь гнева, тревоги и немого вопроса. Кейлу было на это глубоко, тотально плевать. Единственное, что существовало для него в эту секунду, — это всепоглощающая, манящая пустота сна. Он мечтал только об одном: добраться до своей комнаты, рухнуть на кровать и провалиться в небытие. Желательно лет так на десять.

***

      В какой-то момент Кейл с покорностью осознал неизбежное: Бикрос всё же поймал его. Сопротивляться было бессмысленно — от сильных, но бережных рук повара не сбежишь. Так что теперь он просто нежился в его объятиях, свернувшись рыжим пушистым клубком, пока Бикрос ловкими, умелыми пальцами разминал ему спину и холку.       О, да.. Вот оно, истинное блаженство. Неведомая доселе, полная расслабленность охватила всё его существо. Осознание того, что из его горла вырывается низкое, довольное урчание, пришло слишком поздно, но Кейл с гордым достоинством проигнорировал этот факт.       Какая разница? Гораздо приятнее было просто тонуть в мягких, медленных круговых движениях, не думая ни о принцах, ни о долгах, ни о дурацких церемониях.       Тепло, уютно, сытно.. Сон подкрался незаметно, как вор, и Кейл провалился в его объятия без остатка, без единой тревожной мысли о завтрашнем дне.       Идиллия, увы, длилась всего два дня. Ровно столько, сколько потребовалось Рону, чтобы явиться с новостью, которая мгновенно и безжалостно испортила Кейлу всё настроение.       — Молодой Господин, вам доставлено послание от Его Королевского Высочества, Наследного Принца, — ровным, бесстрастным, но оттого ещё более зловещим голосом сообщил дворецкий.       При этом он одарил своего хозяина фирменной, широкой и явно довольной лисьей улыбкой, от которой у Кейла в животе похолодело и зародилось самое чёрное предчувствие.       Протяжный, полный глубочайшей обречённости стон сорвался с его губ.       "Ну почему именно сейчас?"       Только-только он начал питать робкую надежду, что Альберу, занятый своими интригами, благополучно забудет о его существовании..       Не торопясь, с видом мученика, восходящего на костёр, Кейл опустился в кресло, взял со столика плотный, кремовый конверт с королевской печатью и плавно разрезал его серебряным ножом для бумаг. Внутри лежал лист бумаги безупречной белизны, украшенный тончайшим золотым тиснением по краям. Стоило развернуть его, как взгляд тут же зацепился за витиеватые, выведенные с каллиграфической точностью строки.       Его Королевское Высочество, Наследный Принц Альберу Кроссман       15 день месяца Цветущей Луны, в год ****       Достопочтеннейший лорд Кейл Хенитьюз,       Какое безмерное счастье для моей скромной персоны иметь повод обратиться к Вам, сияющему алмазу в короне нашего общества, чей ум затмевает блеск самых изощрённых диспутов, а манеры являются эталоном изящества для всего двора. Ваша эрудиция, острый, как клинок, ум и то непревзойдённое чувство такта, что превращает даже мимолётную беседу в произведение искусства, делают Вас не просто украшением любого собрания, а его подлинным светочем. Предстоящее торжество в честь восходящего солнца нашего королевства было бы немыслимо, лишившись лучезарности Вашего присутствия.       Имею честь пригласить Вас удостоить мои покои своим визитом 15.03.***, дабы обсудить за чашечкой изысканного нектара детали предстоящего бала. Лишь под сенью Вашего мудрого совета, отточенного, как грани бриллианта, и с оглядкой на Ваш утончённый, безупречный вкус, я смогу обрести уверенность, что торжество достигнет высот, достойных упоминания в анналах истории.       Ваша компания, Молодой Мастер Кейл, всегда озаряет беседу особым, интеллектуальным блеском, придавая ей глубину и изыск, которых тщетно ищут в пустой болтовне придворных. Я не сомневаюсь, что вечер, проведённый в Вашем обществе, станет источником величайшего удовольствия и откроет новые горизонты мысли, достойные лучших страниц философских трактатов.       Позвольте мне питать надежду, что Вы окажете мне высочайшую, незаслуженную честь своим присутствием, осветив мой скромный приём сиянием Вашей личности.       С глубочайшим почтением, неиссякаемым восхищением и самым искренним нетерпением в ожидании Вашего ответа,       Альберу Кроссман.       Кейл, дочитав, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Лесть была настолько густой, что ею, казалось, можно было подавиться. Каждое слово было отполировано до блеска и начинено двойным смыслом.       Кейл медленно, с мертвецкой обречённостью перевёл взгляд с изысканного письма на живой огонь в камине. Мысль о том, чтобы просто протянуть руку и отправить этот пафосный кусок пергамента в языки пламени, становилась с каждой секундой всё слаще и заманчивее.       Вот же чёрт.. Он едва выдержал ту, прошлую, встречу с этим коварным, двуличным принцем! Чего ему ещё нужно? Они же говорили всего каких-то жалких пару минут! Неужели можно за это короткое время успеть так безмерно «восхититься» его тактом, «поразиться» его эрудицией и «плениться» его утончённым вкусом?! Это была не беседа, это была сделка под дулом пистолета! Или, в его случае, под угрозой разоблачения.       Рядом негромко, но выразительно хмыкнули. Кейл перевёл взгляд и столкнулся с пристальным, откровенно насмешливым взглядом дворецкого. Рон стоял, скрестив руки за спиной, и его обычная лисья ухмылка растянулась до ушей.       Он явно получал садистское удовольствие, наблюдая, как его молодой господин уже несколько минут сверлит бумагу взглядом, будто надеясь испепелить её силой одной лишь чистой, неразбавленной ненависти.       Хенитьюз раздражённо, почти с рычанием выдохнул, заставив себя вернуться в реальность, и бросил сквозь стиснутые зубы:       — Сожги это к чёртовой матери.       Не сдержав порыва, он всё же скомкал бумагу в тугой, недовольный комок, а затем с силой швырнул его в сторону Рона. Тот, не скрывая довольного веселья, ловко поймал послание на лету, разгладил его с преувеличенной почтительностью и хохотнул:       — Хо-хо.. Как скажете, молодой Господин. Огонь — лучший цензор для столь.. пламенных чувств.       А Кейл, глядя, как пламя жадно лижет поленья, в который раз задался одним и тем же, гневным, риторическим вопросом: почему, во имя всего святого и несвятого, этот навязчивый, самовлюблённый, опасный принц не может просто взять и забить на него огромный, толстый, королевский болт?

***

      — О, какая безмерная радость вновь лицезреть сияющее солнце и несравненную гордость нашего Королевства, путеводную звезду, что ведёт нас сквозь любые невзгоды! — Альберу с широкой, ослепительно-лучезарной улыбкой, будто сам взошёл на небосклоне, раскрыл объятия, встречая Кейла на пороге своих покоев. Казалось, от одного его присутствия мраморные плиты становились теплее, а воздух наполнялся ароматом победы.       "Что, чёрт возьми, я здесь делаю.. и за какие грехи?"       Мысль, острая как бритва, вихрем пронеслась в голове Хенитьюза, но его лицо осталось безупречной маской почтительного восторга. Он грациозно склонился в поклоне, столь глубоком и изящном, будто приветствовал само воплощённое величие, а затем выпрямился. Его глаза, казалось, излучали чистый, почти слепящий свет обожания.       — О, Ваше Сияющее Высочество, истинный светоч и нерушимая надежда нашего Королевства! Для моего ничтожного сердца это не просто честь, а величайшая милость судьбы — вновь удостоиться ауры Вашего присутствия. Ваша мудрость озаряет путь, подобно полной луне в самую беспросветную ночь, а сила Вашего духа внушает благоговейный трепет, подобно первому лучу солнца, разрывающему ночную тьму! — Кейл говорил с таким пылом, что казалось, вот-вот прольёт слезу умиления. Даже воздух вокруг, казалось, застыл, внимая каждому слогу. — Должен признаться с прискорбием, что с того знаменательного вечера я не смыкал глаз, лишь предвкушая эту встречу, ибо мысль о ней питала мою душу лучше любого нектара!       Бровь Альберу чуть, почти незаметно дёрнулась, хотя его улыбка оставалась столь же ослепительной и непоколебимой, как фасад дворца.       "Этот льстивый ублюдок."       Одновременно, с идеальной синхронностью, подумали оба, сохраняя на лицах выражения самого благородного и сердечного дружелюбия, как будто они были давними соратниками, воссоединившимися после долгой разлуки.       Безмолвно, в полной, но комфортной гармонии они двинулись вперёд, ступая по отполированному до зеркального блеска мрамору. Роскошные шёлковые ковры, изящные позолоченные колонны, витражи, отбрасывающие на пол радужные блики, — всё кричало о статусе принца, словно сам дворец бил поклоны при его проходе.       Они вошли в просторный зал для приёмов, который был не комнатой, а скорее воплощённой идеей роскоши: позолота, хрусталь, редкие породы дерева, картины старых мастеров. Кейл был внутренне убеждён: каждая комната в этой резиденции, включая, возможно, чуланы для вёдер, была подобным произведением искусства (и, скорее всего, так оно и было).       Им предложили присесть за массивный, инкрустированный столик, утопающий в пирожных и сладостях такой изысканности, что их, без сомнения, можно было бы подавать на главном банкете в честь коронации. Пока слуги с бесшумной грацией разливали в тончайший фарфор дымящийся ароматный чай, Альберу едва заметным движением руки дал им знак удалиться. Как только массивные двери зала беззвучно сомкнулись, его лицо мгновенно претерпело метаморфозу: ослепительная улыбка испарилась, уступив место строгой, сосредоточенной маске.       Кейл лишь слегка хмыкнул, с наслаждением наблюдая за этим превращением из утончённого льстеца в обеспокоенного заговорщика.       — Ты ведь никому не скажешь? — голос Альберу был ровным, как гладь пруда, но в самой его глубине, едва уловимо, колыхнулась тень тревоги, подобно подводному течению.       — Ваше Сияющее Высочество, неужели Вы всё ещё сомневаетесь в моей преданности и безупречном понимании конфиденциальности? — Кейл с лёгким, почти отеческим укором улыбнулся и отправил в рот кусочек миндального безе. Оно, конечно, было достойным, но пальцы Бикроса создавали шедевры, перед которыми это меркло.       — А если кто-то предложит тебе больше? — Альберу не отводил взгляда, его глаза, теперь лишённые притворного блеска, были пронзительно острыми.       Кейл с преувеличенным, театральным удивлением отложил серебряную ложечку, будто его оскорбила сама возможность подобной аллегории.       — Ваше Величавое Высочество! Как можно допустить столь недостойную, столь низменную мысль? Ведь Вы — не просто человек, не просто наследный принц. Вы — живое воплощение надежды и незыблемая опора этого Королевства! Ваша судьба предначертана самими звёздами, и мне ли, ничтожной пылинке у подножия Вашего трона, ставить под сомнение это божественное величие?       Он слегка подался вперёд через стол, и его голос зазвучал тише, мягче, обволакивающе, словно гипнотизируя:       — Кроме того, позвольте напомнить вам мудрость, известную немногим: тёмные эльфы порой куда более разумны и проницательны, чем те, кто, подобно павлинам, гордится лишь блеском своих перьев. И скажите мне, о лучезарный принц, разве справедливо, что столь великий человек, как Вы, столь блестящий ум и несравненная душа, должны всю жизнь нести на себе клеймо и бремя несправедливости лишь из-за дара судьбы? Разве этот мир, который Вы призваны вести к свету, не заслуживает того, чтобы, наконец, узреть истинного Вас во всём Вашем предназначенном величии?       Он снова улыбнулся, на этот раз просто, почти невинно, спокойно взял другое пирожное — с вишнёвой начинкой — и отправил в рот ещё один кусочек, будто только что обсуждал погоду, а не судьбу короны и чью-то потенциальную казнь.       Альберу молча наблюдал за ним, и в его тёмных глазах, будто в глубине чёрного озера, сверкали отблески стремительных, осторожных мыслей. Он молчал, заставляя тишину давить на уши, но Кейл знал — он зацепил крючок.       — К слову, у меня есть к вам одно весьма.. заманчивое предложение, — Кейл улыбнулся, и на его лице расцвело выражение, которое можно было описать только как чистейшее, беспардонное лукавство мошенника, только что разглядевшего лоха. Он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь натянутой струной ожидания, как прирождённый торговец, прежде чем раскрыть карты.       Принц Альберу, плавно подняв одну бровь, вопросительно, но без особого удивления взглянул на красноволосого юношу. Его интуиция, отточенная годами выживания в паутине придворных интриг, подсказывала, что за этой кошачьей улыбкой кроется нечто действительно стоящее, возможно, даже опасное.       Хенитьюз, не теряя самодовольного выражения дерзкого мальчишки, что нашёл золотую жилу, грациозно вынул из внутреннего кармана своего камзола небольшой, но толстостенный стеклянный флакон. Внутри, подобно живому сгустку первозданной ночи, медленно переливалась вязкая, густая, чёрная жидкость. Она мерцала в светлом зала, не отражая свет, а словно поглощая его, втягивая в свою бездонную глубину.       Альберу, заворожённый этим гипнотическим зрелищем, резко перевёл взгляд с загадочного зелья на лицо Кейла. Его сердце, привыкшее биться ровно в любой ситуации, сделало неожиданный, болезненный скачок. Он знал эту субстанцию. Слишком хорошо знал.       — Откуда оно у тебя? — голос наследного принца стал жёстким, низким, словно лёд, внезапно сковавший поверхность озера. В нём звучала не просьба, а требование, за которым пряталась холодная сталь готовности к действию.       Кейл, ничуть не смутившись этой внезапной перемене, даже наоборот, будто получив подтверждение своего расчёта, наклонился чуть ближе через стол. Его глаза, цвета старого вина, хитро блеснули в свете канделябров.       — О, будущее Солнце и Луна нашего великого Королевства, чья мудрость затмевает даже холодное сияние далёких звёзд, неужели вы хотите, чтобы я раскрыл все свои маленькие, скромные секреты столь поспешно? — с игривой, но острой насмешкой протянул он, явно наслаждаясь тем, как почти незаметно дёрнулся уголок губ Кроссмана. — Скажем так, источник оказался.. неожиданным. И, что куда важнее, весьма щедрым.       Принц молча смотрел на него, лицо превратившись в безупречную маску, не выдававшую ни единой эмоции. Но напряжение в воздухе между ними стало таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать, разрезать тем же ножом для пирожных.       — Это мертвая мана высочайшего качества, — продолжил Кейл, покручивая бутылочку между длинными пальцами, заставляя её зловещее содержимое переливаться и колыхаться, будто живое. — Такая редкость, что даже самые могущественные и богатые тёмные маги по всему континенту (даже двух) могут лишь выть на луну от бессильной зависти. Поэтому я подумал.. Почему бы мне не предложить её тому, кто способен по-настоящему оценить её ценность? Разумеется, — он сделал ещё одну многозначительную паузу, — за соответствующую, взаимовыгодную цену.       Альберу впал в лёгкое оцепенение. Это было не просто «заманчивое предложение». Это был ключ к контролю, к силе, к выживанию. Мёртвую ману такой чистоты достать было не просто сложно — это было почти невозможно.       А для него, для тёмного эльфа, вынужденного скрывать свою суть, она была не просто редким ресурсом. Она была кровью, воздухом, гарантией того, что он не сломается под тяжестью своей же собственной природы. И этот хитрый, непредсказуемый лис это прекрасно понимал.       Он быстро, почти молниеносно взвесил все «за» и «против» в голове. Риск, выгода, опасность раскрытия — всё это пронеслось вихрем, прежде чем осело холодным, ясным решением.       — Хорошо, я согласен, — наконец выдохнул Альберу, слегка прищурившись. Его взгляд был пристальным, словно пытался прочитать мелкий шрифт договора в глазах собеседника. — Какую цену ты просишь?       Кейл расплылся в ещё более широкой, до ушей, улыбке, которая могла бы сойти за невинную, если бы не хищный, зверёный блеск в его глазах.       — Десять миллионов галлонов, за одну бутылочку.       Тишина, наступившая после этих слов, была настолько внезапной и оглушительной, что Альберу на мгновение показалось, будто все звуки мира — даже биение собственного сердца — поглотила та самая мертвая мана в склянке. Воздух застыл.       Принц ошеломлённо моргнул. Его мозг, привыкший оперировать огромными суммами, на секунду отказался воспринимать цифру.       — Десять?! — его голос, обычно такой уверенный и бархатный, дрогнул и сорвался на более высокую ноту, прежде чем он с усилием вернул ему холодную, стальную сдержанность.       Этот наглый, беспардонный мальчишка..!       Его наглость не просто граничила с дерзостью — она перепрыгнула через эту грань с лёгкостью и размахом, достойными великого авантюриста.       Альберу знал, что это безумие. Цена была неподъёмной для многих, кроме кого-то вроде него (хотя учитывая его положение, то и ему придется постаратся чтобы выставить такую сумму). Он знал, что соглашаться — значит попадать в финансовую кабалу. Но он также знал, и это знание жгло изнутри, что такая мана, такой чистоты и силы, стоила каждой потраченной монеты. Каждой. Это была не покупка товара, это была инвестиция в собственное выживание и могущество.       Он зажмурился на секунду, собирая всю свою волю в кулак, чтобы выдавить из себя следующее слово. Когда он снова открыл глаза, в них горела решимость, смешанная с горечью давящей жабы внутри.       — Хорошо.. — прошипел он, почти беззвучно. — По рукам.       Кейл довольно, как кот, нагревшийся на солнце после удачной охоты на сметану, улыбнулся, прятая торжество глубоко в сияющих винных глазах. Он изящным жестом поставил флакон на стол между ними, будто ставя точку в сделке.       Какой же всё-таки выгодный, дивно-прибыльный день.