Лечить нельзя сойти с ума

Я бежал за такси, дурак. Не знаю, зачем. Ноги сами несли, кроссовки шлепали по асфальту, сердце — наше с Навью общее хозяйство — колотилось где-то в горле. Желтая машина свернула за угол, я еще метров сто несся за ней, пока не уперся руками в колени, хватая воздух ртом. — Совсем сдурел? — проворчал Навь внутри. — Я тут, между прочим, тоже запыхался с тобой. — Извини, — выдохнул я. — Запал. — Вижу, на кого ты там запал. Кошачьи глаза, очки в черной оправе. У людей это называется «любовь с первого взгляда»? — Типа того. Я разогнулся, вытер пот со лба и вдруг замер. Моё внимание привлекли собственные руки. Я сжал и разжал ладони, затем провёл пальцами по лицевой части ладони, ощущая каждую неровность и сантиметровый шрам — неудачная история о готовке. Поняв, что чувствуется всё это слишком подозрительно реально, я застыл, не понимая, вижу ли всё происходящее от лица книжного Джисона или реального. — Да, дурень, это происходит в реальности. Ты только это заподозрил? Мои голубые глаза расширенные от шока устремились внутрь, в темноту. — А чего же ты, Навь, не сказал мне об этом раньше? — руки мои затряслись, будто я кого-то убил. — А мне, может, интересно наблюдать за ничего не смыслящими людишками. Пойду я. Совет тебе, не бегай, а то не успеешь книженцию дописать. Кот пропал, а я всё так же стоял на месте, не понимая, как я смог перепутать свою фантазию и реальность. Я снова посмотрел на ладони, сейчас они казались чужими; быть может героя из фильма, персонажа из игры или книжного жителя. Это были мои ладони, я точно знаю, что сейчас нахожусь в реальности, но при этом не могу доказать своё существование. Быть может меня вовсе нет? Быть может я и есть обитатель выдуманного мира на страницах, персонаж компьютерной игры или вовсе герой из фильма? Вот как доказать себе собственное существование? Я ощупнул себя за руку, дабы проверить наличие себя в этой реальности. Да, болезненные ощущения были, но другой вопрос, не выдумывание ли это ощущения? Когда я пишу тексты, зачастую погружаюсь настолько, что вместе с персонажем начинаю чувствовать всё то же, что и он. Быть может, если ударить сильнее, то получится поточнее понять, я это или не я. Поняв, что на улице лучше не проверять свои странные теории, дабы не шокировать мимо проходящих людей, я удалился в квартиру. Я влетел в квартиру, даже не закрыв за собой дверь. Пришлось возвращаться, хлопать ею, снова влетать. Сердце колотилось где-то в ушах, рука тряслись мелкой дрожью. — Так, — сказал я вслух. Голос звучал чужеродно в пустой комнате. — Так, стоп. Надо подумать. Сначала я сел на диван, ведь подумал, что там думается лучше всего, но через мгновение, встав на свои две, пришлось брести к окну, ведь сидеть не хотелось, спустя пару секунд отошёл и оттуда, ведь было невозможно сосредоточиться на мыслях, хотелось сразу действовать. В итоге, стоя по среди комнаты, я стал рассматривать свои руки; кончики пальцев были слегка посиневшие, будто я горстями собирал чернику в лесу, повернув их, глаза прицепились к ещё одному шраму на большой пальце, неудачная история с нарезкой яблок, в завязке которой нож отрубил мне половину фаланги. Помню этот день, быть может это и ответ на вопрос, здесь ли я? Но откуда я знаю, что помню это? Мне вполне могли вшить эту информацию, как персонажу. — Навь! — закричал я вслух — Твою мать, вернись, я набью татуировку с твоим именем на лбу! — от злости я пнул ножку дивана, боль тут же отдалась в палец на ноге. — Если боль есть, я тоже есть? Я замер. А если боль — просто запрограммированная реакция? Если мой автор решил, что в этой сцене мне должно быть больно, и прописал это? И я чувствую, потому что так написано? Голова пошла кругом от такого весёлого хоровода мыслей. — Нет, — сказал я себе. — Это просто экзистенциальный кризис, не более. Или что-то наподобие духовного психоза. Так, если я мыслю последовательно, провожу цепочки, значит я существую. А если это вовсе и не мои мысли? Откуда я знаю, что сейчас в какой-нибудь книге не написано "Джисон подумал, что он мыслит последовательно, а значит существует"? Я схватился за голову. Пальцы вцепились в волосы, дернули. Больно. Хорошо. Больно — значит, я. — Так, — я заходил по комнате. — Проверка. Меня зовут Джисон. Мне двадцать два года. У меня рак сердца. Кот Навь. Я пишу третью за жизнь книгу. Мама находится в частной психбольнице, ведь не помнит ни себя, ни меня. Про отца говорить не буду… Далее, сегодня я висел на заборе, видел красивого парня. Какого цвета были его глаза? В памяти пустота. Не помню я цвет его глаз, только форму — кошачьи они были. — Это сон? — спросил я у пустой комнаты. — Это сон? Ответьте мне, кто-нибудь! Тишина. Только холодильник гудит на кухне. Я подошел к стене. Приложил ладонь. Шершавая, холодная краска. Отдернул руку и со всей силы ударил по стене кулаком. Боль взорвалась в костяшках, побежала по руке, врезалась в плечо. Я зашипел, затряс кистью, посмотрел на разбитую кожу — кровь, настоящая, красная, липкая. — Вот, — сказал я. — Кровь. Значит, я. Но в следующую секунду мысль пришла хуже рака: а если это просто очень реалистичный текст? Если автор любит детали? Если он прописал даже то, как кровь выступает на сбитых костяшках? Я ударил снова. В ту же стену, тем же кулаком. — Докажи! — заорал я. — Докажи, что я есть! Я начал бить себя по лицу. Открытыми ладонями, со всей дури. Звонкая оплеуха прилетела по правой щеке, она тут же загорелась, затем по левой. Еще — по лбу, по вискам, по губам. Я чувствовал, как десна распухает, как во рту появляется металлический привкус крови. — Ты есть, — шептал я между ударами. — Ты есть, дурак. Ты есть. Но удары не останавливались. Я уже не контролировал себя, руки жили своей жизнью, они доказывали мое существование через боль, и чем больнее было, тем яснее я понимал: это работает. Боль — доказательство. Кровь — доказательство. Синяки, которые сейчас начнут расползаться по лицу, — доказательство. Я бился головой об стену. Глухие удары, темнота в глазах, потом снова свет. Еще удар, темнота дольше, свет возвращается медленнее. Хорошо. Значит, я теряю сознание. Значит, я могу его потерять. Значит, я реален. — Я есть, — бормотал я, раскачиваясь у стены. — Я есть, я есть, я есть... Плечо горело, я врезался в косяк, когда заваливался в коридор. Ступня подогнулась, получилось споткнуться о собственные ноги, упал, ударился локтем об пол. Я полз по коридору на четвереньках, собирая телом все углы, все выступы, все острые края, которые только мог найти, затем открыл дрожащими руками дверь в подъезд и выполз на лестничную клетку. Пытаясь доползти со своего этажа, с четвёртого, на пятый, я ударился коленом о ступеньку — специально, со всей силы, чтобы хрустнуло и продолжил карабкаться дальше. Лестница вела вверх. Я полз по ней, хватаясь за перила, оставляя кровавые следы ладоней на металле. Вот я и залез на чердак, а затем заполз и на крышу. Ветер треплет мне волосы, солнце слепит глаза, пыль с дороги, поднявшаяся в воздух оседает на щеках и на носу. Я подполз к краю, свесил голову вниз. Далеко. Очень далеко. Земля внизу — мелкая, игрушечная, ненастоящая. Я встал на ноги, ветром качало, но ноги стояли все так же ровно. Шаг к краю. Еще шаг. Обрыв — вот он, под пальцами ног, есть снять кроссовки. Я снял, теперь был босиком на холодном рубероиде. Еще шаг. Внизу, на асфальте стояли люди с муравьёв размером и куда-то бежали. Машины были с ноготок, а всякие собачки и кошечки вовсе стали крупинками и песчинками в моих глазах. Если я действительно вижу сейчас всё от лица книжного персонажа, то, спрыгнув, мои глаза откроются и тело окажется перед ноутбуком в квартире. Если же я сейчас человек, а не Джисон из главы, то всего-навсего умру. После этой мысли, я подошёл к самому краю и стал малюсенькими шажками продвигать своё тело к концу парапета. Мне не слишком страшно, ведь терять особо нечего, но тем не менее, я не хочу, чтобы в случае чего мне по ошибке дали звание суицидника, каковым не являюсь. Специально умирать не планируется, но если моя теория касаемо нахождения не здесь ложная? Чтобы узнать ответ на этот вопрос, тезис нужно подтвердить. Я выдохнул. Ветер трепал волосы, бросал в лицо пыль с дороги. Где-то внизу сигналила машина, но звук доносился будто сквозь вату, был приглушенный, ненастоящий, как всё вокруг. Я сделал еще один маленький шаг, и воздух уже касался подушечек пальцев. Еще чуть-чуть и теория подтвердится, либо опровергнется навсегда. Я задержал дыхание и закрыл глаза. Удар под дых выбил из меня весь воздух, смешанный с остатками храбрости. Я сложился пополам, схватился за живот и отшатнулся назад, подальше от проклятого края. Ноги подкосились, я рухнул на горячий рубероид, хватая ртом воздух, который никак не хотел заходить обратно в спазмированные легкие. — Ёбаный рот, Хан! — прорычал знакомый голос где-то над ухом. — Совсем кукухой поехал? Я отошел на пять минут, а ты уже решил сигануть с крыши, как последний романтик-неудачник? Настолько тот паренёк понравился?! — Нет, я хотел проверить теорию, зачем ты меня ударил? Я протер слезящиеся глаза и каким-то образом сквозь мутную пелену увидел парня, того, что сегодня привлек моё внимание, говорящего, как мой кот. Навь сидел на парапете, сложив руки на груди, и смотрел на меня с выражением, которое у людей называется «глубокая забота, основанная на диком желании дать по шее». Солнце просвечивало сквозь его полупрозрачные волосы, и я совершенно забыл, что он вообще-то не совсем живой. Точнее живой, но не как человек или кошка. — Совсем головой поехал, дурень? — говорил парень. — Ты кто, кстати? — Я, если ты забыл, твой рак. — фыркнул Навь — Мне не нужны руки или лапы, чтобы врезать тебе по глупости. Я просто сконцентрировался. И да, это было больно и для меня, так что не жалуйся. — А имя твоё какое? — Минхо. Я сидел на горячем рубероиде, потирая ушибленный живот, и пытался совместить в голове две несовместимые картинки: кота Навь и этого парня. Кошачьи глаза, очки в черной оправе, длинные волосы, которые ветер трепал совсем не по-кошачьи, и этот голос — интонации моего кота, его манера растягивать слова, его въедливая забота, упакованная в грубость. — Так ты тот самый парень? — я тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение. — Или ты Навь, который просто принял его облик? — А это имеет значение? — Минхо спрыгнул с парапета и присел рядом на корточки. — Я — это я. Твоя болезнь. Твой кот. Демон, муза, Бог, чёрт. Называй, как угодно. Я закрыл лицо руками. Ладони пахли кровью и пылью. — Я ничего не понимаю. Совсем. У меня рак, у меня кот разговаривает, у меня парень с кошачьими глазами оказывается подсознанием, я не знаю, существую или нет... — Ох, Хан, — Минхо вздохнул и сел рядом, подобрав под себя ноги. — Какой же ты идиот. — Я знаю. — Нет, ты даже не представляешь, насколько, — он толкнул меня плечом. — Ты стоишь на краю крыши, готовый прыгнуть, потому что тебе в голову пришла философская теория. Ты разбил себе лицо в кровь, доказывая, что ты есть. Ты ползал по лестнице, как раненый таракан, и оставлял кровавые следы, которые теперь будет отмывать тётя Зина с третьего этажа. Ты — ходячее пособие по тому, как не надо решать экзистенциальные кризисы и прочие проблемы. Я убрал руки от лица и посмотрел на него, вблизи парень был ещё красивее, а потом мне подумалось, что, почему-то, и до боли знакомый. — А зачем ты меня оставил? — А вот мозгами пошароёбь немножко и, может, дойдёт. Сначала в голову пришла мысль касаемо завершения книги, но потом я понял, что слишком добродетельная эта идея и в ней явно должно быть что-то корыстное и нужное для кота, то есть Минхо. — Ты умрёшь, если умру я. — Бинго, умный человечишка. — Я не знаю, существую ли я, Минхо, — тихо сказал я. — По-настоящему. Или меня просто пишут. Я проверил все: боль, кровь, память. Но каждый раз нахожу лазейку. А вдруг автор просто очень талантливый? Вдруг я — персонаж, который решил, что он реальный, а на самом деле... — О господи, — Минхо закатил глаза точь-в-точь как Навь. — Опять двадцать пять. Слушай сюда, горе-философ. Он спрыгнул с парапета и подошел ко мне. Вблизи от него пахло чем-то странным — то ли кошачьей мятой, то ли пылью чердака, то ли просто ветром. — Смотри, — он взял мою разбитую руку и приложил к своей щеке. Щека была теплой, живой, чуть влажной от пота. — Чувствуешь? — Да. — прошептал я. — А теперь смотри, — он отпустил мою руку, и та упала на колено. — Если бы ты был персонажем, ты бы сейчас не сидел тут, воняя кровью и потом. Ты бы не чувствовал, как у тебя все болит. Ты бы не переживал из-за того, что мама в психушке и не помнит тебя. Ты бы не писал эту дурацкую книгу, пытаясь оставить след перед тем, как рак тебя дожмет. Персонажи так не парятся, Хан. Им сценарий прописан. А ты — импровизируешь. Хуёво, правда, но импровизируешь. Я сглотнул. Комок в горле был размером с кулак. — А про маму ты откуда знаешь? — Так мы ведь одно целое, забыл? Я всё ещё тот кот-убийца, а не человек. Я дернулся. — Нет, я помню это. — Пиздёжь. — спокойно сказал Минхо. — Но это нормально. Ты болен, напуган, одинок и только что пытался спрыгнуть с крыши, чтобы доказать самому себе, что существуешь. Идиот. — Идиот. — эхом повторил я. — Клинический, — добавил он. — Но мой. Пойдем. — Куда? — Домой, Хан. Там холодно, у тебя синяк на пол-лица, и, судя по запаху, ты с мышами на помойке кувыркался. — Мышей я не видел. — А про помойку, значит, не отрицаешь? — хмыкнул парень. — Идем, либо будем продвигаться пинками. Я кое-как поднялся. Ноги дрожали, мир качался, но Минхо подставил плечо, и я вцепился в него, как утопающий в соломинку. Спуск с крыши был долгим и унизительным. Я цеплялся за перила, спотыкался, пару раз чуть не кувыркнулся вниз, но Минхо ловко подхватывал меня каждый раз. На лестничной клетке четвертого этажа мы остановились перед моей дверью. — Открывай, — сказал он. — Ключи... — я похлопал себя по карманам. — Блин. Наверное, в квартире остались. Я же вылетел как ошпаренный. — Гениально, — Минхо толкнул дверь, и та, конечно, открылась, видимо, я даже не закрывал ее, когда уползал на крышу. Мы вошли, квартира встретила нас все тем же запахом пыли и весенней духотой. Ноутбук на линолеуме возле все так же был включен. Я рухнул на диван, зашипев от боли во всех местах сразу. Минхо остался стоять посреди комнаты, разглядывая обстановку. — Уютно, — сказал он. — Бардак, конечно, знатный, но уютно. — Минхо, — позвал я. — Слушай... Ты, наверное, голодный? Может, хочешь чего-нибудь? У меня есть... ну, там, пельмени. Или бутерброды сделать? Чай, кофе? Хотя нет, кофе на кухне не водится. Не люблю его. Он посмотрел на меня с выражением бесконечной усталости. — Хан. Я — не настоящий человек. Мне еда не нужна. — Но ты же... — Парень? Да. Красивый? Очевидно. Но это просто оболочка, — он провел рукой по воздуху, и на секунду мне показалось, что сквозь пальцы просвечивает стена. — Я — это все тот же кот Навь. Все тот же рак сердца. Я — твоя болезнь, твой страх, твой внутренний голос, твоя совесть и твой единственный друг, завернутые в привлекательный фантик. Я молчал, переваривая информацию. Глупость какая-то. Рак не может разговаривать. Кот не может становиться человеком. Но с другой стороны, если моя писательская фантазия настолько богата, от чего бы и нет. — Зачем тогда этот облик? — спросил я тихо. — Почему именно он? Почему не остался котом? Минхо — или Навь, черт их разберет — вздохнул и сел на подлокотник кресла. В его карих глазах мелькнуло что-то, похожее на нежность. — А ты подумай, Хан. Что ты делал последние сутки? Кого представлял больше всего? Я попытался вспомнить, сегодняшний день сливался в кашу из непоняток, желания писать и странных мыслей. Ещё сегодня я висел на заборе, а после встречи с тем парнем, мою голову, несмотря на происходящее, не покидал его портрет. — Парня, — выдохнул я. — Я думал о нем. О тебе. О Минхо. — Именно, — кивнул он. — Этот образ мелькал в твоем сознании больше всего за последние сутки. Ты вцепился в него, как кобра в мангуста, ты увидел красивые глаза и придумал себе историю. И твое подсознание решило: а почему бы и нет? Если это поможет тебе не сигать с крыши, пусть будет парень. Я, межрёберный кот, — существо гибкое и абстрактное. — То есть... — я потер лоб. — То есть ты выбрал этот облик, потому что я на тебя запал? — Бинго! — Минхо щелкнул пальцами. — Дошло наконец. Идиот, но соображаешь. Медленно, правда. — Так ты не настоящий парень, — глупо сказал я. — А вот тут сложнее, — он наклонил голову, и жест этот был чисто кошачьим. — Для тебя — настоящий. Ты меня видишь, слышишь, чувствуешь. Я могу тебя ударить, и тебе будет больно. Я могу говорить с тобой, и ты будешь слушать. С точки зрения твоего восприятия — я настоящий. Или ты думаешь, что реальность — это только то, что могут пощупать другие? Я закрыл глаза. Голова шла кругом. — Слишком сложно, — прошептал я. — Я просто хотел узнать, существую ли я. А теперь еще и ты существуешь, но как-то странно. — Хан, — голос Минхо стал мягче. Он встал, подошел, сел рядом на диван. — Слушай. Ты есть. Я есть. Боль есть. Кровь есть. Синяки есть. Эта убогая квартира есть. Мама в больнице есть. Рак есть. Все это есть. Просто иногда наш мозг выкидывает такие приколы, что проще поверить в теорию заговора, нежели в реальность. — А какова реальность? — спросил я. — Вот это тебе предстоит выяснить. Я молчал. Минхо молчал рядом. Где-то на кухне гудел холодильник, и этот звук был таким обычным, таким человеческим, что вдруг стало спокойно. — Минхо, — позвал я. — Можно я буду звать тебя Хо и по имени в общем-то? — Зови. — он пожал плечами. — А можно я... — я запнулся. — Можно я обниму тебя? Просто чтобы поверить, что ты здесь? Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и раскрыл руки. Я придвинулся и уткнулся лицом ему в плечо. Пахло ветром, солнцем и чем-то неуловимо кошачьим. Он был теплый. Настоящий. Или нет? Какая разница. — Ты идиот, Хан, — тихо сказал Минхо, гладя меня по голове. — Самый натуральный, стопроцентный идиот. — Знаю, — пробормотал я в его плечо. — И тот парень, — добавил он. — Из-за которого ты побежал. Он существует. Где-то там, в реальном мире. И у него действительно карие глаза и очки в чёрной оправе. Так что, может быть, когда-нибудь ты его найдешь. — А как же ты? — спросил я, отстраняясь. Минхо улыбнулся — грустно, тепло, по-человечески. — А я никуда не денусь, Хан. Я всегда с тобой. Хоть котом, хоть человеком, хоть раком. Такова моя работа. А теперь давай, — он хлопнул меня по коленке. — Иди умойся, обработай свои раны и ложись спать. Завтра будешь писать книгу. Про деграданта, который чуть не спрыгнул с крыши из-за того, что засомневался в собственном существовании. Голова накренилась в кивке, и ноги понесли меня мыться. Открыв дверь и раздевшись, я залез в белую ванную, провернул рычажок, стопы обдало прохладной воды. Есть у меня особая любовь к воде и мытью, готов хоть весь день просидеть так. Отмыв своё тело от крови, пыли и прочей грязи, я стал размышлять над продолжением сюжета, дабы добавить немного экшена. Так я стал смотреть в одну точку лейки душа, которая висела на специальном креплении. В моменте я лёг так, что уши поглотила вода и продолжил пялиться в то же место. Я слышал, как поток из крана соприкасается с прозрачной гладью, как пузырьки смешиваются и больше ничего. Успокаивающий и крайне приятный звук. Всё бы ничего, но через пару минут непрерывного смотрения в одну точку я стал видеть, то ли свет отражающийся от зеркального покрытия лейки, то ли нечто другое, выглядящее, как светлая полупрозрачная окольцовка. Красиво, конечно, но не совсем понятно, что же это. Я стал продолжать глядеть туда, дабы понять род такого явления, но вместо того, чтобы разобраться, получилось лишь сильнее запутаться; фокус в глазах стал затемняться, как если бы я долго смотрел на солнце, а окольцовка лейки стала выглядеть более явно. Я сидел, будто загипнотизированный и пялился в одну точку и не мог отвести взгляда. Вода шумела, заполняя уши ровным белым гулом. Я смотрел на лейку душа, на этот дурацкий блик, который переливался, пульсировал, дышал. Или мне казалось, что он дышал? Глаза начало жечь, но я не моргал. Не мог. Веки словно одеревенели. Край сознания зацепился за мысль: это же классика. В кино всегда так показывают — герой смотрит на свет, на воду, на что-то гипнотическое, и звук начинает плыть, и картинка сужается, и ты понимаешь: сейчас будет либо откровение, либо провал. Я моргнул. Нет, не моргнул. Попытался моргнуть, но веки не шелохнулись. Тело больше не слушалось. Я сидел в ванне, вода доходила до груди, лейка висела перед глазами, и с ужасающей ясностью пришла мысль, что вижу себя со стороны. Вот так, как в кино. Камера берет крупный план — мои остекленевшие голубые глаза. Камера отъезжает — я с разбитым лицом лежу в воде. Камера поднимается выше — ванная комната, плохое освещение, на стиральной машинке отдыхает телефон. Кто снимает? Для кого эта сцена? Мысль пришла прохладная и липкая, как вода, в которой я лежу: всё это — сценарий. Я не управляю собой, сейчас кто-то свыше решит, моргну я или нет. Вдохну или нет. Я хотел дернуться. Хотел заорать. Хотел просто закрыть глаза, чтобы этот проклятый блик исчез. Но тело было ватным, чужим, не моим. Вода плескалась где-то на периферии, но я ее почти не чувствовал. Только смотрел. И думал: Если я сейчас умру, это будет просто конец главы. Кто-то напишет «он утонул в ванной, потому что засмотрелся на блик», и перевернет страницу. Обида, дикая, несправедливая обида, кольнула где-то под ребрами. Я же живой! Я чувствую! Я… не чувствую. Я не чувствую своих пальцев на ногах. Я не чувствую, дышу ли вообще. Вдох. Или не вдох? Вода попала в нос случайно — я даже не понял, как это произошло. То ли тело дернулось само, то ли реальность дала сбой. Вода хлынула в носоглотку, обожгла, ворвалась в легкие огнем. Я закашлялся, выныривая из ступора, как из глубокого омута. Рвотный спазм скрутил желудок, я захрипел, выплевывая воду, хватая ртом воздух, который никак не хотел заходить в спазмированные бронхи. — Твою ж налево… — захрипел я, когда смог вдохнуть. Голос прозвучал сипло, дико, но это был мой голос. Я заколотил руками по воде, поднимая тучу брызг, схватился за холодный и скользкий бортик ванной. — Какой же я идиот. — выдохнул я, глядя на лейку, которая теперь просто висела на креплении, никакого гипноза, никакого блика, простой кусок металла. Я вылез из ванны, поскользнулся, чуть не грохнулся на белой плитке, но успел вцепился в стиральную машинку. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, но я дышал. Дышал! Кашель душил, выворачивал наизнанку, но я дышал. Затем мои глаза упали на отражение в зеркале. Оттуда на меня смотрел настоящий псих; зрачки были расширены так, что едва ли видно голубую радужку, на щеках и лбу красовались ссадины и синяки, под шеей выпирали острые ключицы, далее шла грудь и мой худющий живот, обрамлённый торчащими широкими рёбрами. — Зато живой. — хмыкнул я, отводя глаза от отражения. Я сполз по стеночке на пол, прямо на холодный кафель, оперевшись спиной на стиральную машинку, и просидел так минут пять, приходя в себя. Пульс постепенно успокаивался, дыхание выравнивалось, а вместе с ними уходил и липкий ужас нереальности, его место занимала тяжелая усталость, не понятно от чего взявшаяся. Наконец, я заставил себя встать, кое-как вытерся, натянул трусы и вышел в коридор. В комнате было темно. Совсем темно. Я подошел к окну — за ним тоже была ночь. Фонари горели, машины ездили, где-то лаяла собака. Обычный вечер. Сколько я просидел в ванне? Час? Два? На диване, свернувшись калачиком, спал Минхо. Или Навь. Или просто мое больное воображение. Он дышал ровно, ресницы чуть подрагивали во сне. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое и глупое. Он здесь. Со мной. Настоящий или нет — какая к черту разница? Тело ломило, глаза слипались. Хотелось просто рухнуть и провалиться в сон без сновидений. Но привычка — страшная сила. Я посмотрел на ноутбук, который так и валялся на полу, экран давно погас, но мой мозг знал, что там, в файле, недосказанная глава, недостроенный мир, недописанный персонаж. — Напишу немного, — прошептал я сам себе, стараясь не разбудить Минхо. — Совсем чуть-чуть. И спать. Я поднял ноутбук, сел на пол, прислонившись спиной к дивану, прямо у его ног. Открыл крышку, экран осветил комнату холодным светом. Пальцы легли на клавиатуру. В голове было пусто и тихо, только где-то на краю сознания билась одна мысль, которую я обязательно, прямо сейчас, должен был записать. Мысль о том, что боль — это доказательство. Но и сон, и тишина, и даже экзистенциальный ужас — тоже доказательство. Доказательство того, что ты есть. Что все мы есть. Я начал печатать, пальцы полетели по клавиатуре, создавая жизнь моего книжного Джисона. Просидев над ноутбуком порядком нескольких часов, я сладко зевнул, широко раскрыв рот и потянулся, прохрустя всеми спинными позвонками. Обернувшись, я хотел увидеть Минхо, но его там не оказалось, видимо ушел. Мне ничего не оставалось, кроме как ложиться одному, поэтому я перебрался на диван и лёг. Затем понял, что в ванной свет так и остался гореть, а электричество нынче стоит не дёшево, поэтому пришлось подняться на свои две и пойти нажать на кнопку выключателя. Уже через десять минут я ворочался в постели, не в силах заснуть. В голове крутились обрывки фраз, воспоминания, страхи. Рак, смерть, пугающая бесконечность, ангелы. Будет ли над моей головой нимб после смерти? А как выглядят эти непостижимые людям существа? Облик ведь может быть любым. Буду ли я ужасен или до умопомрачения прекрасен? «Ужасен», — пронеслось в голове навязчивое и неправдивое и, похоже, сказанное межрёберным котом. Нет, я всё же прекрасен. Большинство людей прекрасны и будут такими. Звёзды ведь красивые, так? Значит, и все люди тоже. Каждый атом в человеческом теле раньше был звездой, которая под напором времени взорвалась. При этом частицы, составляющие человеческую оболочку души, могут быть атомами совершенно разных звёзд. Так частицы левой руки могут иметь происхождение совершенно отличное от правой. А мы все — рождены из звёздной пыли. Я, конечно, не вправе плохо думать о людях, но всё же среди нас так же встречается и звёздный мусор. «А если я совершу самоубийство прямо сейчас? Если убью нас обоих в один момент? Если ножницами выколю свои глазницы, забрызгаю, нет, затоплю кровью твоё сердце и оно задохнётся, ты испугаешься?» — говорил знакомый голос Нави, который пропал визуально, но пришёл звуком.        — В моё время котят топили, — выдавил я. А в моё — возвышали пирамиды, памятники, монументы в Египте и боготворили. — любезничал кот.       — Тварь.       Раззява.       — Аутист.       Тарахтелка.       — Абалдуй.       Наша игра в слова закончена.       Я ухмыльнулся:       — 1:1 Кот, видимо, приуныл и залёг куда подальше. Обиделся. Мне стало грустно, и я заплакал. Ночь подкралась на мягких лапах, украденных у чёрной кошки, по крышам домов, и забралась на облако, проглотила закат и последние лучи, которые смогли вырваться из клыкастой ловушки, окрасили верхушки зданий призрачным золотом, а потом и вовсе погасли. На улицах поселилась темнота. Она бродит по улицам, топчет цветы с травой, заползает в открытые окна по водосточным трубам, подхватывает на руки неспящих детей и утаскивает с собой. Она уносит их из города тысячами и не оставляет следов. Она превращает ещё недавно белые и пушистые облака в фантастических чудовищ, хохочущих и сидящих на крышах, побалтывающих костлявыми угловатыми ножками. Городские огни начинают зажигаться один за другим, словно светлячки, выманивающие из темноты потерянные души. Звёзды начинают проступать на небе, как крошечные дырочки на тёмном покрывале, сквозь которые пробивается дневной свет. Именно с приходом тёмного времени суток приползают и мысли. Разные, скрюченные буквой «зю» или вопросительным знаком, страшные, смешные, которые потом не хочется вспоминать, и те, что хочется, глубокие мысли, поверхностные… Я просто лежал и лил слёзы. Какая-то неведомая тоска охватила меня. От чего же? Так я и уснул. Жаль только, долго побыть в Морфеевом царстве-государстве не вышло. Я проснулся резко, неохотно и странно. Кот сидел на моей груди, давя всем своим весом на мою грудную клетку, судя по всему, желая раздавить её. Он проводил по линии челюсти лапами, постепенно спускаясь ниже, начиная ковырять шею. От низа он прошёлся вверх и остановился чуть ниже челюсти. Тут-то я понял, что у меня увеличены лимфоузлы. Кот давил на них остриём когтя, пытаясь то ли лопнуть, то ли раздавить, шею неприятно стянуло, будто кто-то начал душить её плотной верёвкой. Я попытался осторожно отодвинуть кота, но он упрямо оставался лежать на моей груди, чувствуя, что именно здесь ему нужно быть. Его мягкие лапы, одновременно нежные и настойчивые, продолжали движения по линии шеи, и я с тревогой ощутил, как под пальцами выступили болезненные уплотнения — увеличенные лимфоузлы. Они похожи на натянутые под кожей горошины, которые так и норовят лопнуть. Каждое касание коготка кота усиливало неприятное жжение — внутри шеи разгоралась маленькая буря. Стянутость стала невыносимой. Дыхание стало резким и прерывистым, в горле застрял комок, мешающий вдоху и выдоху. Я не могу ни говорить, ни нормально дышать, зато паниковать получается отлично. Я повернул голову в сторону, пытаясь найти облегчение, но даже малейшее движение вызывало болезненный отклик. Кот, казалось, понимал моё состояние и на мгновение остановился, взглянув на меня своими карими глазами, полными какой-то загадочной мудрости и сочувствия. Его дыхание было тёплым и ровным, и в этом тепле я нашел небольшую передышку от боли. Медленно я попытался встать, опираясь на подоконник, находящийся рядом с кроватью, но тело ответило слабостью, головокружением и потемнением в глазах. Пусть бы на моего межрёберного кота нашлась панацея… Боль в груди и шее утихомирилась, ведь чьи-то изящные, но строгие руки подхватили пушистого. Минхо посмотрел на меня, с котом на руках, хмыкнул и растворился в воздухе, даже сказать ничего не успел. Использовав момент, я сел на кровати и потянулся к телефону, мирно лежащему на подоконнике. Взглянув на время, я обомлел: 05:15. У меня получилось проспать лишь жалкие четыре часа. Я подумал, что раз уж получилось подняться настолько рано, жаль только не по своей воле, непременно нужно пойти прогуляться. Быстро напялив на себя серую кофту с капюшоном на замке и свободные джинсы, я вышел из квартиры, оставляя за собой дверь, которая с тихим щелчком захлопнулась. Пробежав вниз по лестничным пролётам, я нажал на металлическую кнопку и открыл дверь с присущим ей пищанием. Когда я вышел из провонявшего сигаретным дымом подъезда, глаза застали первые лучи солнца: одни — скатывались по водосточным трубам, прятались в траве, прыгали возле глаз, ослепляя детским озорством — безобразники, если кратко, другие — вальяжно восседали на крышах домов, услужливо прячась в городе, осторожно бродили по узким улочкам, кропотливо рассыпались множеством отражений в росе, раскатившейся по свежей траве на газонах. Лучи ласково коснулись лица, заставляя мускулы сжаться. Безобразники явно что-то пытались до меня донести, но что они нащебетали, я не разобрал — не знаю языка лучей. Свет просачивался сквозь кроны деревьев, играя золотистыми пятнами на асфальте, заставляя тротуары нагреваться. Город казался мне каким-то живым и даже хрупким. На этом контрасте я почувствовал себя неживым. Не знаю, с чем это связано, но такие ощущения действительно были. Воздух — прохладный, свежий, с нотками влажной земли и распускающихся цветов, вдыхался прекрасно, несмотря на небольшое ощущение удушья. Шаги по асфальту отдаются в голове гулким эхом, а вихрь мыслей не хочет, чтобы я отдыхал даже в такой прекрасный день — страх, раздражение, решимость и надежда переплелись в одном клубке и перебивают друг друга, не давая произнести каждому что-то своё. Вокруг почти нет людей, только редкие прохожие куда-то идут, бегут и едут. Куда же можно ехать так рано? На работу? Быть может офисные помешанные на прогрессе клерки, а может врачи или полицейские, бегущие на раннюю смену. Солнце поднималось ещё выше и вовсе начинало освещать город. Его лучи разлетаются во все стороны, прыгают по крышам, засыпают на панелях антенн, копошатся на детских площадках, преподнося в дар малышне веснушки, катаются на автобусах. Но мне почему-то было темно, быть может от того, что я зациклился на своём несчастье? Хотя смерти я вроде как не боюсь, так к чему тогда на этом делать упор? Не знаю, само как-то получается. Быть может я боюсь остаться один в полной темноте? Вероятно. Страшно, когда звёзды не излучают свет, а луна занавешена серыми тучами, ведь становится совсем темно. Дети страшатся темноты, бегут к родителям за спокойствием и безопасностью. А куда бежать светловолосому мальчику, с заплаканными глазами, живущему во мне, когда у его оболочки в глазах мрак и тьма? Всё просто — никуда. В детстве я боялся темноты до жути, но спустя пару лет понял, что всех монстров я могу победить сам, а потом ещё через время, что никаких чудовищ вовсе там и нет. В этом всё раннее взросление. Я шёл по улице и так забрёл в какой-то сквер. Дома-муравейники возвышались надо мной и смотрели, опустив вниз глаза своими тысячами окошечных стеклянных глаз. Вроде погода хорошая, но всё равно как-то грустно. Гуляя по улочкам пару часов наедине со своими мыслями-таракашками, расползшимися по каждой клеточке мозга, я доковылял до той же многолюдной улочки, где висел на заборе прошлым утром. Прохожие, спешащие на работу, в университеты, в школы и детские сады, явно обходили меня стороной, но мне было всё равно, ведь из ненормального были только небольшие ссадины на лице. Даже расплывшегося чернильной размашистой лужицей фингала нет на моем лице, так чего же сторониться? Я стоял посреди этой вечно спешащей толпы, чувствуя себя призраком. Люди обтекали меня, как вода обтекает камень посреди реки — никто не задевал, не смотрел в глаза, будто меня и не существовало вовсе. И в этом было что-то до жути знакомое. Вчерашний экзистенциальный ужас кольнул где-то под ребрами, но я отогнал его. Хватит. На сегодня лимит безумия исчерпан. Я сунул руки в карманы джинсов и побрел вдоль поребрика, пиная носком кроссовка мелкие камешки. Голова гудела от недосыпа, тело ныло после вчерашних побоев, но в груди поселилось странное, почти забытое чувство — спокойствие. Наверное, так бывает, когда касаешься дна и понимаешь, что дальше падать некуда, можно только оттолкнуться и всплывать, ведь зарываться под песок подобно скату — не лучший вариант. Толпа, как живой организм, колыхалась на остановке. Люди толкались, заглядывали через головы, пытаясь разглядеть номер подходящего автобуса. Кто-то пил кофе из картонного стаканчика, кто-то нервно теребил телефон, кто-то зевал, прикрывая рот ладонью. Обычное утро обычного города. А потом я увидел его. Силуэт, который вчера вжёгся в мои веки, кошачьи глаза и очки в черной оправе, родинка на крыле носа. Это был тот парень. Минхо. Или не Минхо? Тот, из-за которого я вчера ломанулся за такси, как последний дурак. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он стоял вполоборота, смотрел куда-то в конец улицы, высматривая свой автобус. Ветер трепал его длинные волосы, забрасывал пряди на лицо, он поправлял их изящным движением руки, и этот жест показался мне до мурашек по коже спины знакомым. Аккурат вчера, когда он — или Навь в его обличии — сидел на моем диване. — Минхо! — крикнул я, но горло моё издало лишь хрип. Голос предательски сел в самый неподходящий момент. Из горла вырвался только сиплый хрип, который утонул в шуме проезжающей мимо машины. Я рванул вперед, расталкивая людей локтями. Кто-то возмущенно цыкнул вслед, кто-то выругался, но мне было плевать. Я видел только его. Только этот силуэт, который маячил впереди, приближался с каждым моим шагом. — Минхо! — снова попытался я, на этот раз громче. Он не обернулся. То ли не услышал за гулом города, то ли имя было не его. Автобус подъехал бесшумно, как подкрался бы хищник к своему обеду. Двери распахнулись с шипением, и толпа хлынула внутрь, подхватив моего Хо, как щепку, и потащив в желудок железного зверя. Он шагнул на ступеньку, и в этот момент, будто почувствовав мой взгляд, обернулся. Наши глаза встретились, соединяясь незримой проволокой, которая, к моему несчастью, оказалась непрочной, либо крайне гибкой и длинной. Легкое удивление мелькнуло в его зрачках — узнал? — и тут же двери с лязгом захлопнулись прямо перед моим носом. Я врезался в них плечом, забарабанил кулаками по холодному металлу. — Стойте! Откройте! Там парень, мне нужно... — нес связный бред. Автобус чихнул выхлопной трубой и тронулся с места. Я побежал рядом, заглядывая в тонированные стекла, но сквозь них было почти ничего не разглядеть. Только смутные тени, только отражение собственного безумного лица с расширенными зрачками и вчерашними ссадинами. Автобус набрал скорость. Я отстал и остановился посреди тротуара, хватая ртом воздух, провожая взглядом удаляющийся корпус, который через секунду скрылся за поворотом. Люди обходили меня, кто-то даже ткнул пальцем. А я стоял и смотрел на пустую дорогу, в груди разрасталась огромная всепоглощающая пустота. Я снова его упустил. Снова. — Ну что, добегался? — раздался ехидный голос откуда-то из области солнечного сплетения. Я опустил глаза. На асфальте, у моих ног, сидел рыжий кот и вылизывал лапу с видом полнейшего превосходства. — Навь, ты снова сменил образ? — выдохнул я. — Ты опять? — А кто ж еще? — кот дернул ухом. — Слежу тут за одним деградантом, чтоб он с крыш не сигал и за автобусами не гонялся. Работа у меня такая. — Он был там, — я трясущейся рукой указал на поворот. — Реальный. Живой. Не как ты в его облике. — А я разве спорю? — Навь зевнул, сверкнув розовой пастью. — Я же говорил, он существует. Просто ты, как всегда, тормознул. — Я бежал! Я орал! Он обернулся, я видел! — Видел он, — передразнил кот. — Мало ли кто кого видел. Ты главное подумай, разумный человечишка, сколько раз судьба сводит людей, чтобы они поняли, что встретились не просто так? Я замер. Слова кота повисли в воздухе, тяжелые, как бетонные плиты. — Что? — переспросил я. — А ты подумай, Хан. Включи свою больную голову дурную, но иногда соображающую. Первая встреча — случайность. Вторая — совпадение. Третья — закономерность. Судьба просто так людей не сталкивает. Если он появился в твоей жизни дважды за два дня — это уже неспроста. — Но я не успел, — глухо сказал я. — Даже имени не узнал. Может, это вовсе не он был? Может, показалось? — Может, и не он, — легко согласился Навь. — А может, и он. Гадать сейчас — только воздух сотрясать. Ты лучше о другом подумай: что будешь делать, когда встретишь его в третий раз? — По чём ты знаешь, что встречу? Кот посмотрел на меня с выражением бесконечной усталости. Таким взглядом смотрят на котят, которые второй час носятся по квартире и никак не могут угомониться. — Потому что так это работает, Хан. Вселенная — она тетка упрямая. Если ей надо, чтоб вы встретились, — встретитесь. Хочешь ты того или нет. Вопрос в другом: ты готов к этой встрече? — Что значит "готов"? Я готов хоть сейчас! — Ой, правда? — Навь хмыкнул и принялся вылизывать пузо. — А с лицом, похожим на отбивную, которую ты себе вчера самостоятельно настряпал, готов перед ним предстать? Я машинально коснулся щеки. Ссадины саднили под пальцами. Синяков действительно не было, но мелкие царапины красовались на скуле и на лбу. — Заживет, — буркнул я. — Заживет, — согласился кот. — А вот то, что у тебя в голове, — вряд ли. Ты, главное, запомни: если он появился в твоей жизни дважды — это знак. Не игнорируй его. И не упусти третий раз. — Откуда ты знаешь такие мудреные вещи? — спросил я, глядя на кота, который теперь катался по асфальту, подставляя солнцу рыжий бок. — Я не просто кот, — важно изрек Навь. — Я кот, который живет у писателя. А мы, коты писателей, впитываем эту вашу философию вместе с твоим сердцем и кровушкой. Я вздохнул и пошел обратно, к дому. Кот трусил рядом, иногда по-хозяйски забегая вперед.

***

Люди оборачивались на этих двоих, ведь двоих вовсе не было, по тротуару шёл лишь странноватый Джисон, активно подкрепляющий какой-то рассказ для воздуха рядом жестикуляцией. Парень с разбитой физиономией брёл в непонятном для окружающих направлении, то смеясь, то угукающий куда-то в пустоту, то начинающий рассказывать что-то.

***

Мысли в голове крутились, как белки в колесе. Две встречи. Третья будет решающей. Но где? Когда? И главное — узнаю ли я его? Узнает ли он меня? — Навь, — позвал я. — А как я пойму, что это судьба, а не очередная случайность? Кот остановился, поднял на меня свои карие глазищи, в которых плясали солнечные зайчики. — Когда поймешь, Хан, тогда и поймешь. Такие вещи не объяснить словами. Их можно только почувствовать. Как боль, как кровь, как ветер, треплющий твои светлые волосы, чувствуешь? Я прислушался к себе. Ветер действительно трепал волосы. Солнце припекало макушку. Где-то во дворах лаяла собака, пахло свежей выпечкой из круглосуточной пекарни. Мир был реален. Я был реален. А где-то в этом мире ехал в автобусе парень с кошачьими глазами, который, возможно, тоже думал о странном парне, висевшем прошлым утром на школьном заборе, а сегодня бежавшем за автобусом. — Пошли домой, — сказал я коту. — Буду книгу дописывать. — О, наконец-то, — довольно мурлыкнул Навь. — А то я уж думал, ты так и будешь страдать фигней до самой смерти. — До смерти еще дожить надо, — усмехнулся я. — Это точно, — согласился кот. — А пока живешь — живи. Не усложняй. И автобусы пешком не обгоняй. Для этого транспорт придумали. Я засмеялся. Впервые за последние сутки — по-настоящему, громко, запрокинув голову к солнцу. Люди шарахались, но мне было плевать. Дома меня ждал открытый ноутбук, недописанная глава и странное, щемящее чувство, что самое интересное в этой истории только начинается.