Лечить нельзя сойти с ума

      Я стал свидетелем того, как меж моих рёбер, с левой стороны, поселился убийца. Какой-то до жути неспокойный убийца. Какой-то ползающий, перекатывающийся и мурлычущий. Быть может, кот? Отчего бы и нет. Раздирающий и кромсающий левое предсердие и пересчитывающий своими коготками мои рёбра кот.       Холодок пробирает до костей, даже при июльской знойной жаре. Я пытаюсь дышать ровно. Каждый вдох отзывается странным мурчанием в левой стороне груди. Там, под рёбрами, где-то у самого сердца, он устроился. Мой личный карманный усатик-полосатик. Не могу сказать, когда он там завёлся. Да, именно завёлся, ведь я не хотел заводить межрёберного кота, а появился он там, как самый настоящий паразит.       Просто в один момент я почувствовал — что-то не так. Ощущение было, что внутри меня поселился чужак, живой и шевелящийся. Он мурлычет — то ли довольно, то ли угрожающе — и этот звук разъедает изнутри.       Это не острая боль, скорее, тянущая, ноющая, как если бы кто-то медленно и методично обтачивал ваше сердце ножом, превращая его в нечто нелицеприятное и пугающее. И когти… Постоянно ощущаются их прикосновения — короткие, резкие, точные, острые. Они пересчитывают мои рёбра и подкрадываются всё ближе к сердцу. Я не могу осознать и понять, что происходящее реально и это действительно страшно. В кино я бы всего-навсего посочувствовал главному герою и, может быть, всплакнул, но в жизни, когда видишь подобное от первого лица, всё совершенно по-другому.       Пытаюсь игнорировать кота, но это бесполезно. Он напоминает о себе постоянно — лёгким покалыванием, криком и сбитым дыханием во время панической атаки, кашлем вперемешку с желчью и кровью, вздутыми синими венами на руках, темнотой в глазах, а затем погружениями в эту самую темноту, сердцебиением, пытающимся подражать то паровому двигателю, то режущей уши тишине. Он влияет на всё: на настроение, на сон, на аппетит, на меня в целом. Раньше я был уверен, что знаю своё тело, чувствовал каждый миллиметр, каждую клеточку. Теперь же я чужой для самого себя. Моё тело захвачено межрёберным котом, а я всего-навсего могу наблюдать за тем, как он играет, ломая рёбра и разрывая клапан аорты, за тем, как холодит своим носом моё левое предсердие, когда пытается его понюхать.       Я стал осторожным, прислушиваюсь к каждому звуку и ощущению. Боюсь резких движений, громких звуков, яркого света, горячей пищи, синевы на своих пальцах. Боюсь, что котяра совсем скоро вырастет, что перестанет играть, что совсем скоро начнёт ломать меня. Именно так ощущается жизнь в подвешенном куда-то к когтеточке состоянии. В состоянии между прошлым «я» и будущим, между когтями и подушечками лап, между клыками и дёснами.       Каждый момент, когда я вспоминаю о коте, проходит одинаково: я кладу руку на грудь, пытаясь приласкать и успокоить кота. Я стараюсь подражать воде. Она мягкая, текучая, уступчивая. Но именно она способна разрушать даже самый твёрдый булыжник, который кажется прочным и не поддающимся никаким разрушениям. Секрет кроется в мягкости и спокойствии. Вода методично обтачивает и разрушает нажитые камнем слои. Обычно именно то, что гибко и податливо, преодолевает всё жёсткое и твёрдое. Вот и парадокс, ведь действительно настоящая сила кроется в мягкости, а не твёрдости.       Слышу: биение чего-то важного, находящегося с левой стороны, вперемешку с «кошачьим мурлыканьем».       Тук... Тук... Тук...       Глупо, конечно, но мне кажется, что если я буду относиться к нему с любовью, он будет менее агрессивным. Это как дрессировка дикого зверя. Непредсказуемого и опасного. Но кот не поддаётся дрессуре. Он живёт по своим правилам, подчиняясь только инстинктам и позывам. Игнорировать и забывать его нельзя, он придёт, ляжет на колени, приластится, а затем укусит. Не так давно, к примеру, я проснулся от не самого приятного ощущения. В груди будто застрял ком шерсти, перекрывший лёгкие.       Я пытался откашляться, сердце подражало литию в воде, кровь стучала в висках, по лицу ходили желваки. В бреду я увидел его: огромного рыжего кота, который сидел у меня на груди, стискивал шею своими лапами и пытался насквозь проткнуть мою грудь, чтобы прикоснуться к сердцу. В его глазах плясали четыре чёрненьких чертёнка: желание жертв, безумие, неконтролируемость и спонтанность. Не самое привлекательное комбо, да? С трудом открыв глаза, я понял, что это был лишь сон. Но ощущение удушья не проходило. Я встал с постели и подошёл к зеркалу. В отражении на меня глядело бледное, измученное лицо, обведённое тёмными кругами под глазами, и руки, притрагивающиеся к холодным щекам, со слегка посиневшими кончиками пальцев.       Чудище из зеркала смотрит в упор: «Вот ты и сломался, вот и приговор», — говорило отражение.       Я отшатнулся от зеркала, как от прикосновения ледяного ветра. «Нет», — прошептал я, но голос звучал хрипло и неуверенно. Отражение в ответ лишь скривило губы в насмешливой ухмылке. В голове прозвучало забытое и лаконичное: «Сломался».       Комната зависла в тишине, настолько густой и звенящей, что хоть падай назад — не упадёшь, что хоть отрывай по кусочку и складывай в шкатулку. Я чувствовал, как пот стекает по вискам, а сердце колотится где-то в горле.       «Это не приговор», — сказал я уже громче, обращаясь к отражению. «Это мой межрёберный кот, да, пока неизвестный мне, но я буду с ним бороться. Буду играть в кошки-мышки».       «Бороться? — проскрипело отражение, и по стеклу пробежала тонкая трещина, или же царапина от чьих-то когтей по коже? — С кем? С собой? С тем, кто уже давно поселился внутри тебя и разрушает изнутри?»       Я стиснул зубы, пытаясь подавить панику, которая накатывала волнами. Отражение было право. Кот, поселившийся меж моих рёбер, был частью меня. Он — плоть от плоти, кровь от крови. Это бой с самим собой. А чтобы победить себя, нужно быть сильным человеком, ведь придётся приложить усилий больше, чем можешь ты, чтобы победить самого себя. Нужно быть умнее, проворнее, быстрее, чем ты. Иначе ничего не выйдет. Победа должна быть над прошлым собой, чтобы настоящий «ты» продолжил жить дальше. Если получится наоборот, то какой был смысл бороться, если старый «я» не потерпит поражение? Здесь не сработает «главное не победа, а участие», эту фразу проговаривают как мантру на каждом состязании или бою только слабаки. На войне люди находятся не для того, чтобы проиграть свою честь и с большой вероятностью жизнь, а для того, чтобы разгромить вражеские войска и стать победителями.       Отражение смотрело на меня с укором. Бледная кожа, впалые щёки, тусклый взгляд — это было лицо неживого человека. Человека, в чьём теле поселился демон. Или кот. Котодемон. Я провёл пальцами по вздувшимся синим венам на руках. Они были похожи на корни старого дерева, проросшие сквозь тонкую кожу. А все те же ультрамариновые прожилки на шее пульсировали так сильно, что, казалось, вот-вот лопнут.       Сделав несколько глотков воды, я вернулся в постель, но уснуть не смог. Кот не давал мне покоя. Он ворочался, мурлыкал, царапался, пытался вырваться наружу.       

***

             21.05.2025.       Хан погиб. Это была не физическая, а всего-навсего моральная смерть. Первая его за всю жизнь смерть.       Парень сидел на кровати, положив голову себе на колени, а руку — на сердце, и прислушивался к режущей уши тишине, а затем к своей груди. При каждом вдохе та издавала «кошачье мурлыканье». Джисон мысленно менял цифры местами, потом опрокинул свою спину на мягкий матрас и засмеялся, хотя хотелось плакать. Его светлые волосы разметались по подушке, а пальцы нервно подёргивались.       «1 и 2. 2 и 1. 1 и 2. 2 или 1. 1 или 2, если повезёт — 3», — бегали нехорошие мысли. Это не просто цифры, это недели.       После переломов рук, пальцев, рёбер, ключиц, растяжений и вывихов Хан дополз до финального подарка судьбы — рака. Странно, страшно и непонятно. «Рак сердца», — отдавалось удушающим эхом по комнате, побрякиванием возле ушей, дрожью по посиневшим кончикам пальцев и мурлыканьем в груди.

***

      Хочу плакать. Но смеюсь и продолжаю хотеть плакать. Хочу, но не могу. «2 и 1. 1 и 2» — растерял я все года.       От понимания того, что осталось жить пару недель, мне не по себе. Слишком странно. Слишком страшно. Слишком непонятно.       Кот мурлычет, я считаю, скоро сдохну, точно знаю.       Я открыл глаза и посмотрел на потолок. Снова засмеялся, вопреки желанию истерить и лезть на стену. «Да не. Это бред какой-то», — говорит вместо меня моя стадия непринятия.       Я провёл рукой по щеке, ощущая её сухость и неприятную стянутость. В голове гудело, как в пустом улье, а в груди всё так же монотонно мурлыкал кот. Звук этот теперь казался не просто странным, а наглым и издевательским, усатый полосатый явно наслаждается своей властью надо мной.       Пара недель? Это как отпуск, внезапно сорвавшийся из-за дождя, но растянувшийся на целую вечность. Что можно успеть за пару недель? За 14 или 21 день? Я попытался представить себе список дел, которые хотел бы завершить до того, как кот окончательно захватит моё сердце. Но в голову приходили только обрывки воспоминаний, случайные лица, невнятные и забытые действия.       Никакой конкретики.       Мой взгляд упал на стопку книг, лежащих на прикроватной тумбочке. Там были собрания стихов любимых поэтов, романы, которые так хотелось прочитать, чтобы погрузиться в проблемы и драму вымышленных персонажей, научные труды, которые обещали раскрыть тайны вселенной. Но теперь всё это казалось таким далёким и ненужным. Зачем читать о чужих жизнях, если в твоей происходят события не менее интересные? Зачем изучать космос, если тебе предстоит отправиться в бесконечность, куда более пугающую и неизведанную?       Я закрыл глаза и попытался представить себе смерть. Какой она будет? Мучительной и долгой, как йога на гвоздях? Или быстрой и безболезненной, как удар ножом или пуля в висок? Я не знаю. Никто не знает. Не ведает даже кот-соглядатай.       

***

      Джисон медленно встал с кровати и подошёл к окну. На улице ничем не примечательный майский день. Всё по клише: солнце светит, птички весело щебечут в кронах деревьев, прохожие спешат по своим делам. Никто из них и не знает, что где-то здесь, в одной из этих квартир-однушек, чьё-то сердце постепенно изувечивает рак. Парень рывком задёрнул шторы, развернулся, дошёл до кровати и плюхнулся на неё. Нет сил ни на что. Благо сегодня воскресенье и ни в какой университет и ни на какую подработку не надо.       Плач парня раскатывался по горлу, как катушка для ниток. Так страшно Хану не было никогда. Не одиноко, не больно, а жутко, жутко страшно. Впервые за 19 лет. В средней школе парня оттаскали за волосы в туалете, разбили нос и нижнюю губу, из них сочилась кровь, отдавала неприятным привкусом металла, раны саднили, но мальчик что-то делал и что-то понимал.       А сейчас Джисон только зажимал кисти рук между колен, лил слёзы и прятал страх от межрёберного кота. Совершенно другой, изнаночный и наполненный цифрами «1» и «2» парень.       Невыносимо. Хочется кричать, но горло сжимает невидимая рука, по шее проводят когтем, рёбра пересчитывают любопытные лапы, в груди отдаёт урчанием. Хочется убежать, спрятаться, забыться. Но куда бежать, если смерть уже внутри меня? Куда прятаться, если я сам — её пристанище?       

***

      В поликлинику Джисон шёл, как на эшафот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в голове, в длинном коридоре с белыми стенами, каждый вдох — болезненным покалыванием в груди. Он старался держаться прямо, не выдавать своего страха, но руки предательски дрожали, а ноги становились ватными. Очереди, анализы, осмотры — всё это казалось каким-то абсурдным. Врачи задавали дежурные вопросы, тыкали холодными инструментами в тело.       Джисон ждал своей очереди к онкологу, сидя на неудобном стуле в коридоре. Вокруг него царила атмосфера безысходности и скорби. Люди сидели, опустив головы, глядели своими потухшими взглядами в изувеченную временем плитку на полу. Кто-то тихо плакал, кто-то судорожно сжимал в руках носовые платки, кто-то молча смотрел в никуда. Все они были обречены. Не больные были обречены свихнуться, а те, что были с злокачественными опухолями — обречены на смерть. Из кабинета вышла медсестра и назвала фамилию Джисона. Он поднялся и вошёл внутрь. Онколог, мужчина средних лет с усталым взглядом, сидел за столом, заваленным бумагами. Он взглянул на парня поверх очков и жестом указал на стул.       

***

      — Здравствуйте, — сказал я, стараясь не выдать своего волнения.       — Здравствуйте, — ответил он безразличным тоном и задрал прямоугольные очки в тонкой металлической оправе повыше.       — У вас рак сердца, — сказал он, как будто сообщал о банальной простуде. — Диагноз подтверждён.       Мир вокруг меня перевернулся. Слова врача звучали как смертный приговор. Я почувствовал, как всё внутри меня сжалось в комок, и в голове воцарилась пустота. Кот скрёб когтем по горлу и ухмылялся, выставляя напоказ свои клыки.       — Какая стадия? — спросил Хан, с трудом выговаривая слова.       — Третья, — ответил онколог. — Прогноз неблагоприятный.       Его безразличие резало острее любого скальпеля. На столе перед ним высились горы бумаг — истории болезней таких же обречённых.       Я видел, как шевелятся его губы, но не слышал ни слова. Все звуки вокруг меня приглушились, отдалились, превратившись в невнятный гул. Я смотрел на него, как сквозь мутное стекло, и не мог поверить в то, что всё это происходит со мной в реальности.       «Химиотерапия... Лучевая терапия... Хирургическое вмешательство...» — он продолжал читать заклинание, обрекающее меня на мучительную смерть. Но я не хотел слушать. Всё это казалось таким далёким и нереальным. Кот уже слишком глубоко проник в моё сердце.       Выйдя из кабинета врача, я почувствовал себя совершенно опустошённым. Просто перебирал ногами по коридору, не видя и не слыша ничего. Казалось, что всё вокруг — это декорации, фальшивые и безжизненные. В памяти всплыло лицо моей матери. Она всегда говорила, что я сильный, что я смогу справиться со всем, что сердце укажет путь и прочее клише. Но как можно справиться с этим? Как можно победить болезнь, которая поселилась в моём сердце и медленно, но верно убивает меня? Как можно следовать за своим же убийцей?       По щекам потекли слёзы, но я не стал их вытирать. Пусть текут. Пусть все видят мою боль, пусть все видят слабого и эмоционального меня. Осталось только потерять себя. А так всё. Больше нечего.       Запах поликлиники преследовал даже на улице. Смесь хлорки, медикаментов и какой-то затхлой старости, словно сама смерть оставляла здесь свой удушливый след. Я вышел на солнце, но оно не согревало. Оно жгло. Я чувствовал себя пустым, словно из меня выкачали всю кровь, оставив только безжизненную оболочку.       Тротуар качался под ногами, дома накренялись, как пьяные. Мир потерял чёткость, расплылся, превратившись в бесформенную массу. В ушах звенело, в глазах темнело. Я пошатнулся и едва не упал, но ухватился за фонарный столб.       Мне удалось прийти в себя, но тошнота не проходила. Я чувствовал, как к горлу подступает ком, и старался дышать глубже, чтобы не стошнило прямо на тротуаре.       В голове крутились обрывки фраз, обрывки мыслей, обрывки воспоминаний. Всё перемешалось в какую-то неразбериху, в калейдоскоп безумия.       «Рак сердца... третья стадия... прогноз неблагоприятный...»       Слова онколога звенели в ушах. Вот на тебе — рак сердца. Нелепо, жестоко, несправедливо.       Я вспомнил о коте. О своём личном карманном усатике-полосатике, который поселился в груди и медленно, методично цеплялся когтем за аорту, пересчитывал рёбра, ломал ключицы, холодил носом левое предсердие, пытаясь понюхать его.       «Так вот кто ты на самом деле», — пронеслось в мыслях.       «Ты не просто мурлыкающий зверь, ты — смертельный паразит, желающий моей смерти».       Но злости не было. Только усталость и смирение. Я знал, что мне предстоит долгая и тяжёлая борьба, но не был уверен, что смогу её выиграть. Кот был слишком силён, слишком коварен, слишком хорошо спрятан в сердце. Чересчур много этих «слишком» в межрёберном коте.       В горле снова запершило, и меня вырвало прямо на тротуар. Прохожие шарахались, как от прокажённого, как от местного юродивого. В их глазах виднелись только брезгливость и отвращение.       Я вытер губы рукой и с трудом поднялся на ноги. Нужно уйти отсюда, спрятаться, пережить эти мысли. Ноги сами понесли меня вперёд, они явно знают дорогу лучше, чем я. В груди продолжал мурлыкать и потягиваться мой карманный убийца, напоминая о неотвратимости своего существования.       Ноги вели меня, как будто они знали, куда нужно. Мой разум, словно перегруженный компьютер, пытался обработать информацию, но выдавал лишь бессвязный набор.       «Рак... сердце... один... два... обречён...».       Голова гудела, ступни перебирали вперёд, в груди мурлыкал кот, и этот звук теперь казался издевательским, как будто он глумился над моей беспомощностью.       Ступни механически переставлялись по тротуару, а глаза бессмысленно блуждали по окрестностям, не видя ничего, кроме размытых пятен. Я шёл, как во сне, не обращая внимания на прохожих, на машины, на городскую суету. Я был в своём собственном мире.       Внезапно я очнулся на автобусной остановке. Как я сюда попал? Сколько времени прошло? Я не помнил. Я просто стоял и размышлял, смотря на подъезжающие и отъезжающие автобусы.       Потом, как по наитию, залез в один из них. Это был старый, обшарпанный автобус, пропахший потом и бензином. Я сел на заднее сиденье, уставился в грязное окно и снова провалился в забытьё.       Мир за окном менялся, как в калейдоскопе. То мелькали серые многоэтажки, то зеленели кроны деревьев, которые ласково поглаживал ветер, то проносились мимо залитые неоном витрины магазинов, то солнечные зайчики, вальяжно восседающие на крышах домов. Но я ничего не видел. Мои глаза были устремлены внутрь себя, в тёмную бездну, где обитал мой смертельный кот. В полной темноте из последних сил работало сердце, а возле него ходил убийца. Он разглядывал своими узкими зрачками каждый клапан, пытался втиснуться в левое предсердие, затем в правое, старался закупорить лёгочную артерию, как банку с вареньем. А сердце всё билось и билось, испуская дым. Оно было неисправно. Определённо неисправно.       Время шло, солнце садилось, наступала ночь. Автобус трясло на ухабах и серпантине, меня убаюкивало монотонным гулом. Что за окном было дальше, я не помнил, Морфей забрал меня в своё царство-государство.       — Молодой человек. — кто-то тряс меня за плечо. — Приехали. Конечная.       Я с трудом разлепил глаза. Передо мной стоял водитель, пожилой мужчина с усталым взглядом. Его лицо было испещрено морщинами, а редкие волосы — сединой.       — Конечная, говорю, — повторил он нетерпеливо. — Выходите.       Я кивнул и поднялся с сиденья, ощущая, как затекли ноги. Всё тело ломило, как после тяжёлой физической работы.       — Извините. — пробормотал я, выходя из автобуса. — Какой это номер?       Водитель раздражённо махнул рукой в сторону лобового стекла, где горела цифра «25».       — А где мы? — спросил я, оглядываясь по сторонам.       — Ушаковский универ недалеко, — ответил он, не глядя на меня. — Что ещё вам надо?       Я хотел спросить его, что мне нужно делать, как мне жить дальше, но передумал. Вместо этого просто мотнул головой.       Я выполз из автобуса и очутился на пустынной остановке, освещённой тусклым фонарём. Вокруг простиралась ночная тьма, и я чувствовал себя совершенно потерянным и одиноким. Мои ноги, казалось, превратились в ватные, они с трудом держали тело.       Я оказался в совершенно незнакомом месте. В какой-то части города, от которой явно далеко идти пешком до дома. Я выудил из кармана джинсов телефон и открыл навигатор. Да, я был где-то у черта на куличках, ещё и далеко от своей однушки. Мозг подумал, что нужно вызвать такси, так как идти далеко, а ноги просто понесли меня по маршруту в сторону квартиры.       Я просто смотрел по сторонам, сердце просто стучало, кот просто мурлыкал, а ступни просто перебирали повидавший жизнь асфальт. В такой компании мы и добирались: я, ноги, сердце да кот.       Холодный ночной воздух проникал под тонкую куртку, заставляя дрожать. Я обхватил себя руками, пытаясь согреться, но это не помогало. Холод шёл изнутри, от кота, который, казалось, ликовал.       Фонари тускло освещали пустынную улицу, отбрасывая длинные, искажённые тени от домов и столбов. Дома казались мрачными и зловещими, наблюдающими за мной из темноты. Они, показывая оскал, издевались.       Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы. Я вспоминал счастливые моменты, которые уже никогда не повторятся. И с каждым воспоминанием боль становилась всё сильнее и невыносимее.       Потом я заметил свет в окне одного из домов. Это был маленький, уютный домик с геранью на подоконнике и цветочными горшками по ту сторону стекла. Внутри, наверное, живёт счастливая семья, подумал я с завистью. Они, наверно, любят друг друга. Никто из них, наверно, никогда не узнает, что такое рак сердца.       Слёзы навернулись на глаза, но я сдержался. Нельзя показывать свою слабость, нельзя давать коту повод для радости. Я должен быть сильным для себя. Затем взгляд мой упал на небо, и слёзы было не сдержать. Заплакал.       Я не помню, как прошла остальная, явно долгая, часть пути до дома. В памяти осталась только моя рука, проворачивающая ключи в дверной скважине, и кровать, на которой сидел я и прижимался головой к коленям. Рука была возле сердца. Я прислушивался, боялся и не понимал, в какой момент всё пошло наперекосяк.       Тук... Тук... Тук... — отчаянно сопротивлялось сердце. Кот ходил вокруг него, ползал по рёбрам, думая, как же поинтереснее разгрызть аорту, напиться крови, спрятаться в одном из желудочков…