Бутылка

Ломайте копья и молоты,

Здесь только волки да вороны.

По всей Руси окаянной

Идёт кровавая драка.

Слава КПСС — Волки да вороны

Да, Мирон, барский сын, много слыхал о мысленных волках. Люди любили обсудить это престранное, престрашное явление: согрешил человек, хоть воровством, хоть убийством, хоть блудом, да мало ль чем грешит человеческий род — и появляется мысленный волк. Это происходит не всегда и не с каждым, иначе во всём белом свете обитали бы уже одни только волки... а так волки, может, и бывают, но, как и многое в жизни, они всегда бывают с кем-то другим и где-то далеко. С самого сызмальства слышишь, как, мол, купец ездил по ярмаркам и всюду злонамеренно обвешивал бедных баб и мужиков, и кошелёк у него делался всё толще, всё тяжелее, всё толще, всё тяжелее, а под конец как выглянула из этого кошелька волчья морда! Или как, значит, девка горничная спала со своим барином, об этом дозналась барская жена и вытурила эдакую нечестивицу на мороз, а у ней, у горничной-то, тогда уже пузо округлилось, и вот в этом пузе медленно созревал плод блуда и супружьей измены — мысленный волк. Собственно, этот бабий сказ Мирон и вспомнил в первую очередь, и потому решил, что у Славки во чреве тоже... А, ну и про попа, про попа ещё! Про попов-то народ вообще любит посудачить, ведь это ж надо, попы тоже грешат. Так вот, слыхал Мирон про иерея, который за все таинства брал по рублю, а коли не платили — ну, никаких крещений-венчаний-отпеваний. Как-то поутру хотел иерей храм открыть, там обычно на паперти уже старушки собирались, будто воробушки в ожиданьи хлебных крошек, а тут крылечко совсем пустое... один только волк стоит, огр-р-ромный, шерстяра дыбом, а как пасть приоткроет — оттуда выпадает каждый раз по рублю. Ну, сожрал этот волк сребролюбого пастыря, а после сразу же издох на месте, как мысленным волкам и положено, в назидание многим. Купца его волк из кошелька тоже сожрал. А горничная сама померла на морозе, и тогда волчонок у неё в нутрях распорол ей пузо и выбрался наружу, и пошёл по сугробам к блудливому барину. Пока шёл, набирал в весе, набирал в холке, и добрался до барского дома уже не дитёнок-недоносок, а большущий взрослый волк, и вот этот волк разорвал барина с барской женою прямо на брачном ложе. Мужа — за прелюбодейство, а жену — за убийство. Это ведь убийство: выгонять раздетую беременную бабу на мороз и говорить, чтоб никогда не возвращалась! Так-то вот один волк может и троих человек покарать, и даже более... Но Славка, Славка-то невиновен! Невиновен, если не считать грехом мужеложство. А считать ли? Здесь, в отцовых имениях, барчук Мирон ни с кем об этом не говорил, а вот в городе, в городе — да. Здесь люди консервативные, а там другие, прогрессивные, широкомыслящие. На учёбе ребята были, которые думали, что любовь — это всегда любовь, пусть даже мужик хочет мужика или баба — бабу. Что, мол, нормально это. Но ещё парень был... он на переменке послушал, как Мирон впервые насильно взял Славку в поле, как-то странно улыбнулся и кивнул, мол: — Ну ты могёшь, Мироха! Силён, брат! — Не понял, — сказал тогда Мирон, барский сын, — ты чему восхищаешься-то? Я ж говорю, ему было больно и страшно! Он плакал, а после хворал несколько дней и даже за лошадьми ходить не мог. Никогда не забуду... Если ко мне явится когда-нибудь мысленный волк, это будет не столько оттого, что я мужеложец, сколько оттого, что я сам лютый зверь! Сотворил такое с невинным человеком... с люби... — А ты что ж, в самом деле веришь в эти бабьи байки? — усмехнулся тогда однокашник и самокрутку в зубы сунул. Он хотел казаться старше и солиднее, Мирон это видел, потому что сам тоже таким бывал. — Веришь, что ежели плохо себя ведёшь, придёт мысленный волчок и откусит твой бочок? Помнится, Мирон тогда опасливо глянул на серое пасмурное небо над институтской крышей и кивнул, мол, ну да, верю. И даже добавил эдак воинственно, мол, а ты что ж, такой узколобый, что ли, станешь смеяться над кем-то, кто верит во что-то, во что не веришь ты? Ты что же, мол, решил, будто владеешь истиной? Долгий там был диалог, на самом деле, а потом ещё была драка, короткая, но яростная, и Мирону там сломали нос... Дело прошлое. Неважно всё это. Важно то, что Мирон очнулся от обморока на полу конюшни и обнаружил, что на груди у него сидит мысленный волк. — Здравствуй, — хрипло сказал Мирон, барский сын. Как-то это само вырвалось. Во всех байках, во всех слухах грешники непременно до смерти удивлялись, когда видели пред собою мысленного волка, но Мирону теперь думалось, что на самом деле это не может быть совсем-то уж нежданностью. Ну, как можно не знать, что у тебя на душе чего-то не чисто? В тайне от всех — ну, может, и от себя самого — обязательно ждёшь возмездия, ждёшь, что собственное твоё преступленье придёт за тобой, и сверкнёт бездонными глазами, и разинет зубастую смрадную пасть — широко, широко разинет, обычное живое существо никогда так не сумеет... — Тяжко, — вздохнул Мирон и попытался спихнуть волка в сторону, а то давит так... Только что явно было полегче, ну конечно, волк ведь рос на глазах и вот теперь, кажется, наконец вырос в настоящую взрослую особь... Руки окрасились красным. Шерсть у твари была свалявшаяся, мокрая, липкая от славкиной крови и внутриутробных жидкостей. Сам Славка лежал тут же, рядом: глаза закрыты, волосы разметались по полу, понабрали опилок и сенных палочек, лицо такое... Теперь, когда из Славки вышел волк, он как-то просветлел лицом и выглядел теперь так, будто стал совсем близок к выздоровленью после долгой болезни, так, будто вот-вот проснётся и взглянёт на Мирона привычным своим взглядом, с усмешкой хитренькой, но не злой... Но куда там, рубаха на Славке потемнела и задубела от крови, и шубейка вся в крови, и пол вокруг, и штаны, и руки будто в блестящих багровых перчатках, и... и из распоротого брюха всё ещё подтекает. Лошади в стойлах по обеим сторонам неспокойны, громко фыркают, копытами то и дело стук-постук, стук-постук, а людей других в конюшне нет. Если Славка и кричал, когда волк из него лез, никто на те крики не прибежал. Все ведь уже знали, что со Славкой деется чего-то сверхэдакое, вот никто связываться и не хотел, даже батька его Андрей Андреич... Волк давил на грудь всем своим весом, всей тяжестью совершённого греха, но пока не нападал. Это же не простой, это мысленный волк — он даёт время, чтоб чего-нибудь обдумать и раскаяться, а может, даже чего-нибудь успеть поменять. — Слав... — позвал Мирон, повернув голову. Он не думал вообще-то, что Славка отзовётся. Теперь-то уже... Но у Славки дрогнули веки, и сквозь щёлочку блеснули глаза, и он сказал тихо, жалобно: — Больно, барин. «Больно»! Мирон скрежетнул зубами, и на глаза ему навернулись слёзы, какие-то злые и бессильные слёзы, а волк ничего, волк сидел себе, смирненько сложив когтистые грязные лапы, и глядел умными глазами, и ожидал чего-то. — Вороны, барин. Видишь? Там... наверху... воро... льно... Бо-ольно... Мирон не стал смотреть вверх. Там, где мысленный волк, соберётся и вороньё. Конечно, он много раз слышал эту присказку. Помнится, далеко-далеко в детстве они со Славкой, лёжа в куче сена, замирали от страха и восторга, когда Андрей Андреич им рассказывал: вот сожрёт волк грешника, душонка-то вылетит, и тут же с потолка налетят чёрные вороны! Станут душеньку клевать и когтями разрывать. Это ж не простые вороны, это злые адовы птахи, и нет от них никакого спасения... — Барин, слышь... ой... Пусть меня, меня пусть первого сожрёт. Я не могу... не хочу больше! Волк повернул голову на славкин слабый голос, будто примеривался, мол, а в сам-деле, не начать ли с этого доходяжки? Ну уж, хватит! — На меня смотри! — прорычал Мирон и схватил волка за липкую мохнатую башку. — Его жрать не смей, понял? Он и так уже... Он столько из-за меня настрадался, почему, почему? Почему из-за греха одного дурака страдают невинные? Ты, волчара! Он размахнулся, весь в слезах, и ударил своего мысленного волка в морду, совсем как недавно в институтском дворе ударил однокашника — того надменного, с самокруткой в зубах, который смеялся над мысленными волками и восхищался тем, что Мирон — насильник... Парень тот тоже был куда крупнее и сильней Мирона, и с самого начала было ясно, что никакого хорошего исхода тут не выйдет, ведь у барчука Мирошки ни кулаков крепких, ни опыта в драках... одна только ярость, страшная, почти первобытная, чем-то похожая на ту, с которой он когда-то в поле набросился на несчастного милого Славку... Мирон-школьник вспомнил вдруг лермонтовского Мцыри. Как тот боролся с барсом. Как пламенел, визжал, как он, как будто сам я был рождён в семействе барсов и волков под свежим пологом лесов... Вот и барин, ух, на смерть дрался! Мирон-школьник чуял на себе каждый волчий удар, и как тот зацепился грязным когтем за барское тело, и хлынула кровь, и лошади в стойлах заметались сильнее, и начали ржать, обезумев, и Славка умудрялся ещё напевать чего-то про ворон, и всё плыло и сверкало перед глазами в мутной предсмертной пелене, и было глупо, так глупо оттого, что барин же вроде раскаялся, и готов уже был нести за всё ответственность, и они со Славкой могли, наверное, быть счастливы... Мирон надавил волку большим пальцем на глаз, тот взвыл, дёрнул кровавой мордой и вдруг широко разинул пасть, и из неё повеяло холодной, влажной могильной вонью, и зубы показались почему-то червями, и мир, весь огромный, прекрасный, жестокий, сверкающий человеческий мир исчез, осталась только эта смрадная чёрная пропасть, ведущая в самую мерзкую, самую мрачную адову глубину, бездну бездн и преисподнюю преисподних, где не было никакой надежды, никакого смысла, никакого... Левый глаз заливало кровью, и сорвало кусочек кожи с правой стороны челюсти, и левая рука повисла плетью, и ярости в нём уже не было, и не осталось ничего, одна только мысль «я жив, я всё исправлю, я жив, я всё исправлю» стучалась в висках. Всепоглощающая, светлая, животворная, победоносная мысль... Насильник, да, и блудник, и мужеложец, и Славка после того первого раза в поле никогда уж не мог расслабиться рядом с Мироном, и вечно вздрагивал, и смотрел так, как смотрит, наверно, беззащитный зверёк на хищника, да, всё так, но... Но ведь я жив ещё! Тот мальчишка, мальчишка Мирон из чёрного перекрёстка между мирами, сказал, что, пока жив, можно хоть что-то исправить! Да, говорят, что мысленный волк — это конец, но кто-то же должен... Господи, кто-то же должен!.. Мирон, барский сын, из последних сил подался вперёд и вцепился зубами волку в горло. *** Целый урок назад они заперлись в одной туалетной кабинке вдвоём. Славик — учительский сын, постоянно находивший себе проблемы, и Мирон, у которого проблем в школе не было никогда. Но теперь, похоже, появились. Ну, не просто так ведь Мирон, весь взмокший и страшно бледный, стоял теперь на четвереньках, дрожал всем своим тщедушным телом и блевал в туалетную дырку? Да и Славика жёстко так потрепало: лежит вон на скользком полу, то ли в отключке, то ли в глубоком тяжёлом сне, лицо перекошено, в одной руке бутылка пластиковая, а другая прижата к животу... Интересный, конечно, трип получился. Мирон закончил блевать, смыл за собой, достал из кармана влажные салфетки и стал приводить себя в порядок. Впереди урок химии, как-никак. Пусть Андрей Андреич поглядит, как они стойко вынесли всю эту чушь, что вылилась на них из бутылки! — Слав, — позвал Мирон и невольно вздрогнул, вспомнив, как тяжело было дышать из-за вонючего волчары на груди, и как тамошний умирающий Славка... — М-м, — отозвался Славик, с закрытыми глазами перекатился на другой бок, ушибся о стенку кабинки, матернулся и проснулся. И орать начал. — Мирон! Я думал, мы там реально сдохнем! Ты видел, как... а ты чувствовал... а это... Блин, этот волк, я ж правда ощущал, как он у меня внутри, и как вылез потом, и... Это пиздец! — восторженно выкрикнул он. — Да, кстати, Славка с самого начала знал, что у него в животе не человеческий ребёнок, а волк этот. Ну, знаешь, это невозможно не понять! Вот, а от Мирона он просто скрыть всё хотел, ну, чтоб не тревожить... Вообще Славка этот тот ещё терпила, конечно. Он как будто не стал бы избавляться от страданий, даже если б мог. Они вылезли из кабинки, умылись, Славик спрятал за пазуху бутылку, которая сейчас казалась пустой, обычный мусор. По коридору пошли... Там перемена, крики-вопли, смех, возня. На них никто не смотрел. Славик взял Мирона за плечо, чтоб не потерять в толпе, наклонился к нему и, ухмыльнувшись, выдал в самое ухо: — А я так и знал, что у нас с тобой всё взаимно. Мирон передёрнул плечами и поздоровался с идущей навстречу директрисой. — Что, Карелин, порядочных людей совращаешь? — спросила она, имея в виду, конечно, то, что троечник-хулиган Славик просто может испортить успеваемость отличнику-олимпиаднику Мироше... — Чего взаимно-то? — сердито буркнул Мирон. — Ну не отпирайся, Мирош. Я помню каждый колосок в поле, который мы с тобой примяли, когда... — Это ж не мы были, а те, другие Мирон и Слава, из параллельной вселенной! — Ты, правда, загонялся очень сильно, — задумчиво продолжал Славик, глядя из окна на школьный двор, — на религиозной почве, насколько я понял. Допустимо, не допустимо, грешно, не грешно... Мысленные волки ещё какие-то придумались... Насчёт тебя не знаю, а я с распоротым животом точно сдох, и никакое раскаяние не... Жёстко нас пропидорасило, конечно! — Эй, да при чём тут мы? Мы же просто зрители были, разве нет? Смотрели на чужую жизнь! Славик рассеянно нарисовал пальцем член на пыльном окне. — Ну-у, на самом деле, Мирон, этого точно не знает даже мой папа. Возможно, вдыхая дым из бутылки, человек попадает не в реальные параллельные миры, а в миры своих страхов, переживаний, тайных грязных желаний... Позволяет себе то, что не позволил бы в нашей реальности... Есть такая вероятность. Таким образом, во время этих трипов можно лучше понять себя. Представляешь? Вроде как отправляешься в далёкий, далёкий мир, а на самом деле познаёшь глубины самого себя. Синк эбаут ит! Мирон почесал голову. Тоже в окно посмотрел. На массовку школьную, на Славика. Плечами пожал. — Хорошо, — сказал, — я об этом всём подумаю. Обязательно.