Бутылка

Славка. Сколько в этом имени!.. Брызги солнца на пруду, храп лошадок поутру, колосок примятый в поле, льётся песня на просторе... Ну нет, какие-то совсем детские стишки выходят, у Славки куда лучше. Сколько в этом имени... Ой, да не томи меня... Ой, да метонимия... Да, «в этом имени — не томи меня — метонимия» звучит уже получше, но это надо изловчиться и придумать, при чём здесь метонимия. И ещё придётся толковать это сложное слово Славке, а поймёт ли он? Он-то институтов не кончал и даже не зачинал. У него же вся жизнь — это лошади и... хм-м... прогулки по полям... Сани запнулись о кочку. Ух! Прямо дух выбило! Ну, раз дорога плохеет, значит, отцовы имения совсем уже близко. И в самом деле, вот они, родные все места... Сколько месяцев не было здесь его — Мирона, барского сына? Июль, август, сентябрь... Мирон усмехнулся тому, что начал считать на пальцах. Вот тоже детский способ! А в целом, как ни пересчитывай, выходит, что уехал он из дому на городскую учёбу восемь месяцев назад. Да, восемь месяцев без родителей, без родных краёв... без Славки... тоже родного... Нифига себе, подумал Мирон-школьник, глядя чужими глазами на унылый февральский пейзаж. Нифига, это что, та же самая вселенная, в которую нас закинуло тогда, в первый раз? Ну, где были кони в поле, длинноволосый Славик пел чего-то про смерть, а барский сын Мирон размышлял, можно ли ему любить Славку-конюхова сына... А может, это не прям та самая вселенная, а просто очень-очень похожая, но какие-то события здесь пойдут по другому пути. Если верить словам Замая — по очень страшному пути... Снова вспомнился привкус крови и далёкий волчий вой... А ещё как-то у них странно учебный год устроен: в июле, что ли, начался? Ну это ладно, это... А, и Славик, получается, сейчас видит совсем другую картину, хоть и находится в этой же вселенной? Интере... Бух! Сани снова подскочили. И снова, и снова, и снова. Так теперь и будет до самого дома. Возок покачнулся, занавеска слегка отъехала. У, какой ветер! До боли глаза режет, и тело мгновенно зябнет до самых до костей. Неприятная выдалась зима. Такое всё вокруг... мрачное, помертвелое. Все предыдущие зимы — ровнёхонько семнадцать зим — было как-то весело, солнце искрами прыгало по мягким пушистым сугробам. Они со Славкой катались на коньках, и на старых санях, и играли в снежки. Снежки... Может, оттого было так весело, что они были ещё детьми? Всё поменялось минувшей весной. Сначала — первые мысли о том, что Славка красивый, робкие, запретные, щекочущие пониже живота мысли... Потом... что потом было? Лучше всего в памяти сохранился тот майский день, когда Славка уже знал, что молодой барин любит его, как любят обычно женщин, а Мирон знал, что Славка его тоже... О-о-о, как сразу тепло на душе! Но день-то был тогда не совсем хороший. Они уехали на конях в дикое поле, далеко-далеко в поле, где раньше никогда не были... У Мирона тогда, видно, помутилось в голове от быстрых залихватских скачек, от бесконечного чувства свободы и от того, как весел, разгорячён и прекрасен был Славка на коне. Они повалились в траву и стали обниматься, и Славка, смеясь, лизнул Мирона в щёку, будто собака. И вдруг Мирон сам ощутил себя зверем, или диким человеком, которые, говорят, когда-то обитали в пещерах... Такое почуял желание, такую первобытную едва ли не ярость, что набросился на Славку, как лесной разбойник на несчастную девку, жадно и зло, не спросив дозволения. Оттянул волосы, поскрёбся зубами о заднюю сторону шеи, пополз грязными пальцами по нежной вспотевшей коже под тонкой рубахой, и... и... Славка ахнул, напрягся всем телом, но Мирон тогда совсем, совсем не владел собою — двигался резко и рвано, глубоко, с хриплым нечеловеческим рыком... И, конечно, не сразу, далеко не сразу заметил, как Славка плачет, плачет в голос, всхлипывает и порой не может вдохнуть, и нет в этом никакого наслаждения, никакого удовольствия, только ужас, и растерянность, и попросту боль. Такая же древняя, как и миронова похоть. Потом уже у них были разговоры, и всё всегда по взаимному согласию, и Мирон без устали трудился в конюшне всякий раз, когда Славка после их любовных похождений ощущал себя больным... И вроде всё у них потом наладилось, но бывали, бывали моменты, когда Славка нет-нет да и взглянет на Мирона с опаской, ну, словно бы боится, что тот его вдруг ударит или снова набросится, как в тот злосчастный первый раз... Приехал. Вот и родной дом, да. Сперва надо всё же к отцу с матерью заглянуть, хоть и хочется, страстно хочется кинуться сразу прямиком в конюшню, ну или в людскую, куда угодно, где бы ни был сейчас Славка... Мирону-школьнику было очень даже интересно смотреть на родителей (да, они выглядели точь-в-точь, как его собственные родители, только, конечно, со старомодными причёсками и в старомодной одежде, и с манерами)... но Мирон-барский сын хотел поскорей оставить позади все эти приветствия под треск поленьев в печи, и маменькины слёзы радости вкупе с «похудел-то как, сыночек» и отцово крепкое рукопожатие с долгим, строгим внимательным взглядом... Всё-таки Мирон не выдержал, спросил: — А Славка, Славка-то как? Где он сейчас? Отец вдруг отвёл взгляд. А маменька утёрла слезу шёлковым носовым платочком, тревожно посмотрела на отца и вздохнула: — Ой, Мироша, со Славушкой горе, такое горе, что... Дальше Мирон не слушал. Скорее, скорей в конюшню! Ноги вязнут в грязном снегу... В конюшню, там непременно сейчас возятся Славка и старый славкин отец! Ну конечно, там, среди запаха сена, кожаной упряжи и конского пота обязательно будет Славка, и с ним всё хорошо, никакого горя, маменька ошиблась! В конюшне полумрак... Свет от фонаря дрожит на балках, и по стенам ползают тени, страшные, кривые длинные тени... Глупости, нет никакого страха! Вон как хорошо и до́бро пахнет сеном и навозом, и как тепло от лошадиного дыхания... Вот свои, а вот чужие лошади — из тройки, на которой Мирона привёз ямщик. Отдыхают... остывают после одной долгой дороги и перед новой долгой дорогой. Их уже расседлали, сняли упряжь, только возле одной из них возится грузная мужская фигура, протирая замыленный круп... Тяжело, натужно движется. Старая овчинная шуба топорщится на боках, и в этом, во всём этом, отчего-то предчувствуется нечто странное, неправильное, непоправимое... — Дядя Андрей? — спросил Мирон. Голос вышел совсем мальчишеским, ломким, но это неважно, это... Это не похоже на конюха Андрея Андреича, тот ведь такой живчик, шустрый не по годам! Разве что его так сломило и состарило то самое горе, которое стряслось с его сыном Славкой... Может, это чужой ямщик сам возится со своей тройкой? Но... Мужчина в овчинной шубейке вздрогнул, качнулся и опёрся на ограду стойла, чтоб не упасть. Лошадь тревожно фыркнула. А потом он медленно-медленно повернулся к Мирону лицом. Это был Славка.