Маленькое чёрное

Гейдрих… Гейдрих был в ванной, отмывал лицо и член от помады. Мартовский воздух в этом году был стервозно холодным, от безжизненного и звонкого цветочного парфюма голова разболелась нестерпимо — он чужой, хозяевам не принадлежал — Вальтер принёс его сюда щедрыми брызгами на своих ключицах и сам теперь мучился, задыхаясь в розовом букете, и буйный ветер запах вывести не смог. Вся комната им пропиталась, и перед женой объясняться не ему — к счастью. Лина, стиснув зубы, мирилась с Вальтером в их спальне, но здесь сегодня гулял навязчивый шлейф женских духов, и — он взял с её столика аккуратное зеркальце и посмотрел на себя: яркая бордовая помада была размазана по губам, бесформенным пятном вокруг, по щекам и подбородку, а ещё — по шёлковым наволочкам. Отбросил — надоело. У Вальтера красивые ноги: худые, крепкие, — и тонкие чулки ему шли, когда обнимали сплошным поблёскивающим полотном — теперь же они были изорваны с абсолютной, беспощадной старательностью, и приставуче давили на бёдра широкими лентами верха, и всё скатывались к сбитым коленям щекотными прикосновениями. Он устал их поправлять. Поэтому дорвал, нырнув в звучный стрёкот ткани, и снял с себя без всякого изящества, и больного, патологического удовольствия не почувствовал. Плевал он на эти бабские тряпки и булавки, но Гейдрих обожал его сравнивать с женщиной — чем дальше, тем реже, потому что женщиной Вальтер не был, и никогда бы не стал, и тощего бесполого студента с каждым годом он напоминал всё меньше. А Гейдрих сам себе не мог признаться, что толпе прелестных любовниц предпочитал подчинённого офицера при орденах и медалях. В мундире — или в платье. Платье было чёрным, узким и нарочито коротким, и задралось оно непростительно пошло, до самой талии, и на груди обвисло бесформенными пустыми чашками — лямки оторваны, и шов на боку разошёлся, и банта декоративного не доставало, а фасон его был таким, что тесно огибал рёбра и бюст, простора воображению не оставляя, и бёдра в нём были практически обнажены — его бы на красивую, элегантную женщину. У Вальтера не было ни единого пологого кругленького изгиба, но Гейдриха всё устроило. Он подцепил по бокам собравшийся нагромождением складок подол и с большим трудом его снял, с непозволительно широких для такой вещички плеч стащил рывками. Бесформенной кучей хорошей чёрной ткани он стёр с живота начавшую подсыхать сперму. Платье из Вальтера делало лишь мужчину в платье, тут как не смотри — в условную нормальность их взаимоотношения не вписывались, тряпки свои он скомкал вместе и закинул под кровать — подпортил наперёд семейную идиллию, чтобы Лина нашла и устроила разборки. Сверкавший высокими гранями бокал с белым вином ждал Вальтера на подоконнике, там же валялась смятая пачка сигарет с зажигалкой. Он злился. Если мужчина, способный раздавить его росчерком пера, хотел женщину, Вальтеру не сложно было сделать глупые пустые глаза и отыграть свою роль, но ни одна женщина не позволила бы Гейдриху всей этой жестокости, и не стала бы дарить себя вместо подарка, и баснословных денег дизайнерское платье испортить не дала бы. Вальтер дрессировал его обидами. Он станет холоден и отстранён, доведёт до кипения и поставит перед собой на колени, чтобы вогнать член ему меж красивых губ. Если получится. Вальтер сел на кровать, под стать ему развороченную, и в настрадавшиеся бёдра вгрызлись разорванные жемчужные бусы — он отшвырнул их прочь, к туалетному столику, и глотнул наконец вина — оно кислое и гадко невкусное, как Гейдрих и любил, а на ободке бокала остался жалкий розовый след. Такой же на фильтре сигареты. Он шлюха. Да, да, да — офицерская, генеральская шлюха, и смех громкий вырывался сам собой секундной слабостью — нет, шлюхи принадлежали многим, он — одному, и наслаждался этим мужчиной искренне. Мужчина — эгоист, он отмывал алую помаду с члена и яиц и ненавидел любое проявление закостенелой, нетребовательной стабильности, ему нужны были яркие эмоции, он доводил методично то его, то жену, а когда надоедало — сводил их чинно вместе, играть друг с другом в бридж и любезничать, а потом ревновал сразу обоих. Вальтер заставил бы Гейдриха заплатить за платье, чулки, мазок помады и капельку духов, но — Это подарок. — Я просил тебя не курить здесь!