Их препятствие — время

Прошло восемь лет. Солнце стояло в зените, и даже в тени большого тента, растянутого над раскопом, воздух дрожал от зноя. Лагерь археологов раскинулся в низине, у подножия невысокого холма, где ветер веками наметал песок, скрывая то, что должно было оставаться тайной еще как минимум три тысячелетия. Незуко Камадо, присев на корточки в квадрате раскопа, который размерами напоминал небольшую городскую комнату, сдула со лба прилипшую прядь. Волосы пришлось собрать в низкий тугой пучок, но несколько темных завитков всё равно выбились и липли к вспотевшей шее. Щетка в ее руках двигалась короткими, выверенными движениями — сначала жесткая, чтобы снять основной слой песка, потом мягкая, беличья, чтобы не повредить то, что скрывалось внизу. — Ну давай, — шептала она, обращаясь то ли к песку, то ли к самой себе. — Покажись. Помещение, в котором она работала, действительно напоминало кладовую. Вдоль стен, частично уходя в толщу песчаника, угадывались очертания массивных деревянных сундуков — их крышки давно прогнили и провалились, но инкрустация слоновой костью и остатки позолоты говорили о былом богатстве. Рядом темнел остов кресла с подлокотниками в виде львиных лап, а в углу девушка еще вчера обнаружила груду алебастровых сосудов для благовоний, разбитых, но поддающихся склейке. Такие комнаты египтяне называли по-разному, но в современной археологии закрепилось простое — сокровищница. Место, где умершего ждало всё необходимое для достойной жизни в полях Иалу. И судя по тому, что она уже видела, хозяин гробницы готовился к вечности основательно. — Богатый был человек, — пробормотала Незуко, откладывая щетку и потянувшись за совком. — Или важный. А может и то, и другое. Кто именно покоился в центральном саркофаге, пока определить не удавалось. Иероглифы на пилонах входной группы оказались сильно повреждены временем и грабителями, которые побывали здесь еще в древности. Но грабители — странное дело — почти ничего не унесли. Словно им помешали, ну или же им нужно было что-то другое. Незуко отогнала праздные мысли и снова склонилась над своим квадратом. За сегодня она уже нашла три целых кувшина с узким горлышком, которые были изготовлены явно для пива или вина, пару золотых монет с неясной чеканкой какого-то иероглифа и целый сверток папирусов, который тут же ушел в руки реставраторов. Хороший день. Удачный. Она провела совком, снимая очередной слой песка, и инструмент с легким стуком уперся во что-то твердое. Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще. Девушка замерла, боясь дышать, потом отложила совок и снова взялась за кисть. Песок послушно слетал, открывая гладкую, отполированную временем поверхность. Это было дерево. Темное, почти черное, но с сохранившимися следами лака. Она расширяла ямку, смахивала песчинки, и постепенно проступили очертания — небольшая шкатулка, сантиметров двадцать в длину, чуть меньше в ширину. Крышка была чуть скошена, а по углам виднелись остатки бронзовых накладок. — Красота-то какая, — с энтузиазмом выдохнула Незуко. Она поддела край тонким ножичком, боясь повредить хрупкое дерево. Крышка поддалась не сразу — тысячелетия сделали свое дело, но наконец раздался сухой щелчок, и она приподнялась. Внутри, на истлевшей подкладке, которая когда-то могла быть льняной тканью или тонкой кожей, лежали серьги. Девушка завороженно смотрела на них, не решаясь прикоснуться. Серьги были вытянутыми, прямоугольной формы — не круглыми, не каплевидными, что было бы типично для того времени, а именно прямоугольными, сохранявшими форму до конца. Тонкая работа, искусная. Сделано украшение из металла, Незуко готова была поспорить на свою стипендию, что это электрум, природный сплав золота и серебра, который ценился выше чистого золота. Он тускло мерцал в солнечном свете, пробивающемся сквозь полог тента. На поверхности сережек был изображен узор. Незуко смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается странное, щемящее чувство. Она знала этот рисунок, она его точно видела. Но где? Мысли заметались в голове, натыкаясь друг на друга, как слепые котята. Семинары по истории украшений Древнего мира? Нет, там были типичные образцы — скарабеи, цветы лотоса, глаза уджат. Это же было другое, очень личное и чужое. Но почему тогда от него веет таким острым, почти болезненным узнаванием? В памяти всплыл голос, громкий и задумчивый, как у брата, когда он увлеченно рассказывал о чем-то. «...представляешь, Незуко, легенда гласит, что эти серьги принадлежали возлюбленной самого фараона Кёджуро Ренгоку. Той самой, которая являлась...» Она не смогла вспомнить. Брат говорил об этом недавно, около месяца назад, когда он готовился к защите проекта. Старший Камадо был старшекурсником, запоем читал всё, что мог найти о Девятнадцатой династии, и часами мог рассуждать о загадках биографии Кёджуро Ренгоку. Незуко тогда слушала вполуха, увлеченная своими личными делами, но почему-то именно эти слова застряли в памяти. Серьги возлюбленной фараона. Но ведь это просто легенда. Туристическая байка, которую рассказывают доверчивым путешественникам чтобы продать как можно больше сувениров. Тогда почему они здесь? Почему они так искусно сделаны? И почему рисунок на них кажется до боли знакомым? — Камадо! Она вздрогнула всем телом, едва не выронив шкатулку и резко обернулась. Позади, уперев руки в бока, стоял Генья. Высокий, широкоплечий одногрупник, с вечно нахмуренными бровями, недовольным взглядом и шрамом на лице, который начинался на правой щеке и заканчивался на носу. Он смотрел на неё сверху вниз с привычным выражением смеси раздражения и заботы, которое у него получалось лучше всего. — Ты тут собираешься до ночи копаться? — голос у Геньи был низкий, чуть ворчливый. — Перерыв уже давно начался, все в лагере уже обедают. Профессор велел передать, что если ты не явишься через десять минут, то он лично конфискует у тебя все инструменты и отправит обратно в Токио. Незуко моргнула, пытаясь прийти в себя, ее сердце колотилось где-то в горле. — Я... да, я сейчас, — выдохнула она. И, не отдавая себе отчета, почти на автомате, она быстро протянула руку, сгребла серьги из шкатулки и засунула их в нагрудный карман своей хлопковой рубашки. Ткань была тонкой, и сквозь неё сразу ощущалось прохладное прикосновение металла к коже. Шкатулку она поспешно закрыла и поставила рядом с найденными кувшинами, в ряд «артефакты за сегодня». — Всё, иду, — девушка поднялась, отряхивая колени, и повернулась к Генье, натянув самую беззаботную улыбку, на которую была способна. — Ты прав, перерыв не помешает. Жара сегодня просто ужас. Шинадзугава подозрительно прищурился, окинул взглядом её раскрасневшееся лицо, а потом её квадрат раскопа, но ничего не сказал, только буркнул: — Пошли, а то остынет всё. Он развернулся и зашагал в сторону лагеря, даже не оглядываясь, уверенный, что она последует за ним.

***

Токио встретил Танджиро серым небом и мелким моросящим дождём, который для июня был совсем не характерен. Юноша стоял у окна в пустом коридоре университета и смотрел, как капли стекают по стеклу, сливаясь в прозрачные дорожки. До защиты оставалось сорок минут, а он уже был на месте, в выглаженной рубашке, строгом костюме и папкой с распечатками в дрожащих пальцах. Восемь лет прошло с той поездки в Египет. Восемь лет, за которые детское увлечение превратилось в смысл жизни. Исторический факультет, специализация по Древнему Египту, бессонные ночи в библиотеках, стажировки, первая научная статья... И вот теперь — диссертация, всё, что он узнал о фараоне Кёджуро Ренгоку. Танджиро перевёл взгляд на своё отражение в стекле. Из-за прозрачной пелены на него смотрел еще совсем молодой двадцатилетний мужчина с бурыми волосами, наспех зачесанными назад, и большим бордовым шрамом на лбу, который за годы стал немного больше. Танджиро все также по привычке касался его, когда волновался, прямо как сейчас. — Камадо! Он обернулся. К нему бежала девушка-первокурсница, которую профессор Саката попросил помочь с организацией. — Вас просят в аудиторию, комиссия уже собралась. Танджиро кивнул, сглотнул вставший в горле ком и, крепче сжав папку, направился к нужной двери. В аудитории было душно, несмотря на открытые форточки. За длинным дубовым столом сидели пятеро. Профессор Саката — его научный руководитель, смотрел ободряюще и чуть заметно кивал. Рядом с ним располагалась женщина с цепким, внимательным взглядом — специалист по текстологии. Дальше двое мужчин, чьих имён Танджиро не запомнил, и в самом центре — сухощавый старик с седой бородкой, декан исторического факультета, чьи работы по дипломатии Древнего Востока старший Камадо заучивал почти наизусть. — Присаживайтесь, Камадо, — голос декана скрипел, как несмазанная дверь. — Мы вас слушаем. Юноша сел, разложил распечатки, глубоко вздохнул и начал: — Уважаемые члены комиссии, тема моей диссертации: «Внешняя политика и военные кампании фараона Кёджуро Ренгоку в контексте египетско-хеттских отношений». Первый раздел посвящён военным успехам фараона в первые годы его правления... Он говорил, и постепенно страх отступал. Слова лились ровно, факты укладывались в стройные цепочки, цитаты из папирусов всплывали в памяти одна за другой. Танджиро рассказывал о битвах в Сирии, о подавлении восстаний в Нубии, о строительстве крепостей вдоль границ. Комиссия слушала внимательно, делалая пометки. — ...Таким образом, к пятому году правления Кёджуро Ренгоку Египет восстановил контроль над территориями, утраченными при предыдущих династиях, и значительно усилил своё влияние в регионе, — Танджиро перевёл дух и поднял глаза на комиссию. — Доклад окончен, я готов ответить на все интересующие вас вопросы. Несколько секунд стояла тишина, а потом профессор Саката кашлянул, собираясь что-то сказать, но декан его опередил. — Камадо, — старик поправил очки и прищурился. — Вы блестяще изложили военные успехи, но я позволю себе заметить, что вы упустили один важнейший момент, без которого невозможно понять всю трагедию правления Ренгоку. Танджиро внутренне сжался, ладони мгновенно вспотели. — Я... прошу прощения, возможно, я не совсем понял, о чём именно вы говорите. — О мире, — декан откинулся на спинку стула. — О том, что предшествовало войне, о договоре, который заключил отец Ренгоку Кёджуро - фараон Ренгоку Шинджуро, с хеттским царём Хакуджи. Студент выдохнул с облегчением, которое постарался скрыть. Это он знал, это была его любимая часть. Он торопливо пробежался глазами по распечаткам, нашёл нужный раздел и заговорил, уже увереннее: — Благодарю за уточнение. Действительно, невозможно проанализировать поздний период правления Ренгоку без анализа предшествующих событий. Фараон Шинджуро Ренгоку, отец Кёджуро, правил более девятнадцати лет и сумел добиться относительной стабильности. Одним из его главных достижений стал мирный договор с Хеттским царством, скреплённый династическим браком. Хакуджи, правивший хеттами в то время, отправил на смотрины в Египет свою сестру - принцессу Коюки. Танджиро перевернул страницу, хотя помнил всё наизусть. — По наставлению отца, молодой фараон Кёджуро Ренгоку выбрал Коюки в качестве главной супруги. Это был политический союз, необходимый для сохранения мира. Однако одновременно с этим Ренгоку должен был сформировать гарем, что было обычной практикой для укрепления связей с другими государствами и знатными родами. В гарем попало около двадцати-тридцати женщин из разных государств, среди которых была и Хепри. Старший Камадо запнулся на имени. Странное тепло всегда разливалось в груди, когда он произносил его, будто это имя значило для него что-то личное. — Хепри происходила из далекой страны, — продолжил он, выбрав одно из небольших государств Северной Сирии, которое в те годы было подчинено Египту. — Это были плодородные земли к северу от египетских владений, известные своими ремесленниками и торговцами. Она не была великой державой, но имела важное стратегическое значение. После одной из военных кампаний, ещё при Шинджуро, оттуда привозили пленных и дань. Хепри попала в Египет как часть такой дани в качестве рабыни. Женщина-текстолог подалась вперёд, заинтересованно приподняв бровь. — И что же произошло дальше? — спросила она. — Через год, — Танджиро улыбнулся, сам того не замечая, — Хепри стала любимой наложницей фараона. Источники описывают её как необычайно красивую, но главное - умную и добрую женщину, которая сумела завоевать сердце Кёджуро так, как не удавалось никому. Её имя - Хепри - переводится как «солнечный свет» или «тот, кто восходит подобно солнцу». И это не случайно. В папирусах жрецов Карнака сохранились записи о том, что фараон называл её своим личным солнцем, своим светом во тьме дворцовых интриг. Юноша говорил и чувствовал, как голос теплеет. — Естественно, это вызвало охлаждение к законной супруге. Коюки, которую Кёджуро и так не жаловал вниманием, отошла на второй план. Для Хеттского царства это стало личным оскорблением. Как смеет какая-то безродная рабыня быть прекраснее и любимее хеттской принцессы? Начались первые терки. Хакуджи слал гневные письма, требовал объяснений, но Ренгоку не собирался отказываться от своей возлюбленной. Один из мужчин в комиссии, молчавший до этого, поднял руку: — И это привело к войне? — Не сразу, — покачал головой Камадо. — Но стало её причиной. Окончательно чашу терпения переполнило известие о том, что Кёджуро Ренгоку был намерен ввести новый закон, позволяющий фараону иметь несколько официальных жён. Он хотел жениться на Хепри, сделать её не просто наложницей, а царицей, равной по статусу Коюки. Для Хеттского царства это было немыслимое унижение и Хакуджи расценил это как объявление войны. Члены комиссии одобрительно закивали. — Дальнейшее известно, — голос Танджиро стал чуть тише. — Война. Битва при Кадеше, где египтяне почти победили, но внезапный песчаный ураган и предательство союзников привели к разгрому. Кёджуро Ренгоку погиб в том бою, пронзённый копьём. Он не оставил после себя ни одного ребёнка, ни от Коюки, ни от Хепри, ни от кого-либо ещё. Династия прервалась, Египет пал, а Хакуджи, который вскоре после победы заболел и умер, выпив яд, вошёл в историю как Аказа. Танджиро замолчал. Пальцы, сжимавшие распечатки, побелели от напряжения. Профессор Саката первым нарушил тишину: — Блестяще, Танджиро Камадо, просто блестяще. Декан кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение: — Ваше исследование междинастических конфликтов заслуживает публикации. Но также советуем изучить артефакты из недавних раскопок, — мужчины делали пометки в бланках с участниками. — На сегодня ваше время вышло, будем ждать от вас новой информации через неделю. — Спасибо за внимание! — Танджиро встал и поклонился. Коридор университета. Через десять минут после защиты. Студенты шумели у информационных стендов, но Танджиро не слышал их. Он прислонился к холодному стеклу окна, пытаясь заглушить дрожь в пальцах. Юноша чувствовал, как дрожь в коленях смешивается с адреналином. Пальцы сжали листок, который он тайком пронёс в аудиторию и достал только сейчас — маленькую шпаргалку с самыми важными фактами, которую он так и не использовал. Там, среди сухих строчек, было кое-что ещё. То, что он не решился включить в официальную диссертацию. Он развернул листок и пробежался глазами по тексту: «Несмотря на безродность Хепри и то, что она была рабыней, Кёджуро Ренгоку всё равно любил её больше всех. Об этом говорит её титул: "Любимая и единственная". В древних писаниях жрецов говорится, что имя Хепри переводится как солнечный свет. Исходя из этого, фараон приказал изготовить самое прекрасное и дорогое украшение из всех существующих на тот момент. Вскоре мастера изготовили уникальные, и необычные на тот момент прямоугольные вытянутые серьги, на которых был изображён яркий и красивый восход солнца. Это символизировало их вечную любовь друг к другу. Ведь солнце будет восходить всегда, даже после их смерти, а следовательно, и их любовь будет жить вечно. Но была и ещё одна деталь. В храме, который Ренгоку построил в честь своего правления, архитекторы по его личному приказу сделали отверстие в потолке. Не просто для вентиляции или света, а так, чтобы в день летнего солнцестояния лучи падали прямо на лицо фараона. Но и в любой другой день солнечный свет всегда касался его рук, поднятых вверх. Скульптор изобразил его тянущимся к солнцу. Исследователи долго спорили, что это значит. Но я все давно понял, понял еще тогда, когда будучи маленьким мальчиком впервые увидел эту статую. Хепри и есть тот солнечный свет, к которому так тянется фараон». Танджиро смотрел на эти строки, и сердце сжималось от странной, ничем не объяснимой тоски. Он знал эту историю наизусть, но почему-то именно сегодня, после защиты, она отозвалась в нём особенно остро. Он смял листок и выбросил в ближайшую урну. Незачем хранить такие сентиментальные заметки. Это ведь не наука, это просто легенда вперемешку с его собственными додумками. Вдруг в кармане завибрировал телефон. Старший Камадо достал его, глянул на экран и почувствовал, как губы сами расплываются в улыбке. Незуко вернулась в Токио с раскопок и уже ждет его дома.