Их препятствие — время

Солнце плавило золото на куполах Каира, когда туристический автобус, натужно рыча, вырулил на трассу, ведущую в сторону Луксора. В салоне стоял привычный гул — щёлкали фотоаппараты, шелестели карты, кто-то перекрикивался через проход. Семья Камадо устроилась в самом конце: отец, прикрыв глаза, делал вид, что дремлет, мать листала путеводитель в мягкой обложке, а двое детей прилипли к окнам, пытаясь разглядеть в мареве горячего воздуха очертания древних Фив. — Мам, а мы скоро? — Незуко дёрнула мать за рукав лёгкой кофты. Ей было лет десять, и нетерпение распирало её изнутри. — Скоро, скоро, — улыбнулась Киэ, заправляя дочери выбившуюся темную прядь за ухо. — Терпение, маленькая археолог. — Я не археолог! Я историк! — надулась Незуко. Рядом фыркнул Танджиро. Ему только-только исполнилось двенадцать. Сейчас он смотрел в окно и молчал, но глаза его горели ровно тем же огнём, что и у сестры. Автобус остановился на огромной парковке, уже заполненной десятками таких же машин. Экскурсовод — грузный мужчина с густыми усами и неизменной панамкой на затылке — поднялся, хлопнул в ладоши: — Господа, прибыли! Комплекс храмов Абу-Симбел? Нет, сегодня мы с вами увидим нечто особенное. Храм фараона Кёджуро Ренгоку! Прошу за мной, не отстаём, берем головные уборы, воду, а то жара сегодня под сорок. Группа потянулась к выходу. Танджиро схватил Незуко за руку, и они высыпали на раскалённый асфальт. Солнце ударило по глазам, заставив зажмуриться. Когда зрение привыкло, мальчик увидел впереди, на фоне охристо-жёлтых скал, массивное сооружение, вырубленное прямо в скале. Четыре колоссальных статуи охраняли вход, но Танджиро смотрел не на них, а на огромные фигуры по бокам — две сидящие статуи, возвышающиеся над головами туристов. — Внимание! — экскурсовод подвёл группу поближе, указывая указкой. — Перед вами храм, построенный по приказу фараона Кёджуро Ренгоку из Девятнадцатой династии. Обратите внимание на исполинов у входа. Слева - бог Тот, покровитель мудрости, знаний и письменности. Справа - бог Ра, владыка солнца. И это, друзья мои, не случайно! Экскурсовод сделал эффектную паузу, обводя взглядом туристов. Кто-то защёлкал камерами, кто-то зашептался. — Дело в том, что самого Кёджуро Ренгоку ещё при жизни многие называли земным воплощением Ра. Его имя переводится как «Солнечное сияние», а его правление ознаменовалось небывалым расцветом Египта. Он расширил границы государства до Евфрата, построил десятки городов, укрепил армию. И при этом, — экскурсовод понизил голос, — он славился своей мудростью. Говорят, он мог за ночь разобрать сотню папирусов и найти ошибку, которую не замечали опытные писцы. Потому и поставили рядом Тота - символ его ума. Два бога, два покровителя в одном фараоне. — А почему он умер? — выкрикнул парень с рюкзаком, обвешанный фотографической техникой. — Хороший вопрос, — кивнул экскурсовод. — Кёджуро Ренгоку мог бы править ещё долгие годы, если бы не война с хеттами. Но обо всём по порядку. Пройдёмте к боковому рельефу. Он повёл группу вдоль стены, испещрённой иероглифами и барельефами. Танджиро и Незуко, забыв про родителей, протиснулись в первые ряды. — Когда Ренгоку взошёл на трон, ему было немногим больше двадцати. Молодой, амбициозный, красивый, как и полагается фараону. И первым делом он должен был укрепить мир с могущественным соседом - Хеттским царством. Тогда правил хеттами царь Хакуджи. На смотринах невест Ренгоку выбрал сестру Хакуджи - принцессу Коюки. Это был династический брак, скрепивший мирный договор. Казалось бы, всё хорошо: Египет и Хетты торгуют, обмениваются дарами, границы открыты. Но... Экскурсовод хитро прищурился и продолжил, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — Но Ренгоку не проявлял интереса к своей жене. Он не посещал её покои, не делил с ней ложе. Детей у них не было. Представляете? Для древнего мира отсутствие наследника ужасная катастрофа. Это вызвало первые трещины в договоре. Хакуджи забеспокоился: то ли зять пренебрегает сестрой, то ли Египет готовит новую войну. Начались взаимные претензии, нарушались торговые соглашения, и в конце концов мир рухнул. Хетты объявили войну Египту. Толпа ахнула. Незуко схватила брата за руку. — И что было дальше? — спросила какая-то женщина в яркой шляпе. — Дальше была битва при Кадеше - одна из самых кровопролитных в истории. Египтяне под предводительством Ренгоку сражались отчаянно, они теснили хеттов. Хакуджи понял, что проигрывает в честном бою. И тогда, если верить легендам, он прибег к тёмной магии. Экскурсовод обвёл всех взглядом, проверяя, заинтригованы ли слушатели. Танджиро затаил дыхание. — Хетты поклонялись своим богам, но у них были и тёмные культы, запрещённые жрецами. Говорят, Хакуджи принёс жертву подземным духам, чтобы те помогли ему одолеть врага. И случилось невероятное: в разгар битвы, когда победа уже была в руках египтян, внезапно поднялся песчаный ураган, смешавший ряды армии Ренгоку. Хетты ударили с новой силой и разгромили египтян. Сам Кёджуро Ренгоку погиб в том бою, пронзённый копьём. Так Египет пал, а хетты захватили власть. — Но это же легенда? — усомнился парень с фотоаппаратом. — Конечно, легенда. Но вот что интересно: после победы над Египтом Хакуджи правил недолго. Он тяжело заболел неизвестной болезнью: тело покрылось язвами, рассудок помутился. В конце концов он принял яд, чтобы не мучиться. И в народе его прозвали Аказой. Знаете, что это значит? Туристы переглянулись. Незуко подняла руку, как в школе: — Проклятый богами лжец? — Именно так, девочка! — экскурсовод довольно кивнул. — Во время раскопок археологи нашли папирусы, где жрецы описывают сон верховного хеттского жреца. К нему явилась богиня Маат - богиня истины и справедливости. Она была разгневана тем, что Хакуджи обманул богов и людей, использовав тёмные силы. И она прокляла его, нарекла новым именем - Аказа, что означает «лжец, отвергнутый богами». Местные до сих пор верят, что именно проклятие Маат свело его в могилу. Повисла тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад. Солнце палило немилосердно, но никто не спешил уходить в тень. Танджиро стоял, замерев, и в голове у него крутились обрывки прочитанных книг: Хеттское царство, битва при Кадеше, имена, даты... Но сейчас всё это оживало, обретало плоть и кровь. — А теперь пройдёмте внутрь, — экскурсовод махнул рукой. — Самое интересное ждёт нас в главном зале. Они миновали колоннаду, вошли в прохладный полумрак. Глаза постепенно привыкли, и Танджиро увидел огромный зал, уходящий ввысь. В центре, прямо под лучом света, падающим из отверстия в крыше, стояла статуя. Она была выше человеческого роста раза в три, высечена из цельного куска песчаника, отполированного веками до мягкого золотистого блеска. Танджиро замер. Ему показалось, что он сейчас упадёт в обморок — от восторга, от духоты, от этого света. Статуя изображала мужчину. Он стоял, чуть запрокинув голову, и тянул руки вверх, к лучам солнца. Ладони были раскрыты, словно он ловил свет, купался в нём. Одеяние фараона — передник, широкий воротник-ускх, браслеты на запястьях — было выполнено с невероятной тщательностью. На голове — клафт с уреем надо лбом, но внимание мальчика привлекли не эти регалии. Он смотрел на волосы. Они были сделаны так искусно, что казались живыми. Каждая прядь, каждый завиток, были словно языки пламени, взметнувшиеся вверх и застывшие в камне. Они не были гладкими, как обычно изображали парики, а пушистыми, объёмными, невероятно естественными. И лицо... Танджиро никогда не видел у статуй таких лиц. Обычно фараоны смотрели сурово, отстранённо, как боги. А этот улыбался. Легко, чуть заметно, уголками губ. Глаза — миндалевидные, с прорисованными зрачками казались невероятно добрыми. Брови — широкие, чёткие, но не тяжёлые. Всё лицо дышало теплом, расслабленностью, словно этот человек только что встретил друга после долгой разлуки. — Красивый, правда? — шепнула Незуко, дёргая брата за руку. Танджиро не ответил. Он не мог оторвать взгляд. В груди разливалось странное чувство, похожее на боль, но сладкую. Ему казалось, что он уже видел это лицо. Во сне? Или, может быть, в той жизни, которую не помнишь? — Эта статуя уникальна, — раздался голос экскурсовода, вырывая Танджиро из оцепенения. — Архитекторы того времени специально спроектировали отверстие в крыше так, чтобы в день летнего солнцестояния лучи падали прямо на лицо фараона. Но и в любой другой день солнечный свет всегда касается его рук. Символично, не правда ли? Ренгоку, земное воплощение Ра, тянется к своему небесному отцу. И ещё одна деталь: скульптор изобразил его не суровым владыкой, а живым человеком. По папирусам мы знаем, что Кёджуро Ренгоку был известен своим мягким нравом, любовью к поэзии и... говорят, он очень любил смеяться. Для фараона это редкость. Группа загудела, защёлкали затворы. Танджиро сделал шаг вперёд, сам того не замечая. Ему хотелось дотронуться до этих каменных рук, до этих пламенных волос. — Осторожнее, мальчик, — кто-то отодвинул его. — Дай сфоткать. Танджиро отступил, но не уходил. Он стоял, задрав голову, и смотрел, смотрел... — А теперь — внимание! — экскурсовод хлопнул в ладоши. — Подходим к следующей витрине, здесь у нас уникальная коллекция папирусов и остраконов. Кто знает, чем отличалось письмо египтян от других древних цивилизаций? Дети оживились. Незуко тут же вскинула руку, подпрыгивая на месте. — Итак, ближайший знаток? — экскурсовод указал на неё. — Тем, что их слова были из маленьких картинок! — выпалила Незуко, гордо вскинув подбородок. — Незуко, эти «картинки» называются иероглифами, — мягко поправила мама, подошедшая ближе. — Я... я знаю! — девочка смутилась и покраснела до корней волос. — Очень хорошо! — улыбнулся экскурсовод. — Может, кто-нибудь ещё хочет сказать? — его взгляд скользнул по кучке детей и остановился на поднятой руке Танджиро. — Давай, мы все тебя внимательно слушаем. — Египтяне писали на папирусе, — чётко произнёс Танджиро, машинально касаясь пальцами шрама на лбу - привычка, когда тот волновался или активно думал. — А хетты, например, на глиняных табличках. Папирус делали из особого тростника, — добавил он, вспомнив картинки из энциклопедии. — Верно! И это было стратегически важно, — экскурсовод одобрительно кивнул. — Знаете историю о хеттском шпионе в Мемфисе? Он понизил голос, завораживая класс. Дети притихли, даже взрослые подались вперёд. — Представьте: 1274 год до нашей эры. Война с хеттами в самом разгаре. Во дворце фараона Кёджуро Ренгоку кипит работа: генералы строчат донесения, чиновники разбирают документы, а жрецы вычисляют волю богов по звёздам. И среди них - писец Хиканефер. Экскурсовод сделал паузу, видя, как все замерли. — Никто не знал, что Хиканефер - хеттский шпион. Каждую ночь он пробирался в архив, перерисовывал планы войск, иероглиф в иероглиф... — На глине? — перебила Незуко, не в силах сдержать любопытство. — На папирусе, разумеется! — экскурсовод ткнул указкой в витрину с тонкими свитками, пожелтевшими от времени. — Но вот в чём хитрость: египетские писцы обучались больше десяти лет. Они знали больше семисот знаков! И если писец высокого ранга путался... Мужчина резко хлопнул в ладоши, заставив толпу вздрогнуть: — ...Как вот здесь: вместо детерминатива «войско» ставил знак «осёл»! Это как если бы министр обороны написал: «Отправляем на фронт десять тысяч ослов!» Туристы взорвались смехом. Танджиро тоже невольно улыбнулся, представляя эту картину. — Шпиона выдала мелочь! — продолжил экскурсовод. — В его отчётном письме фараону слово «победа» было написано без ключа власти - иероглифа, обозначающего божественную силу фараона. То же самое, что солнце без лучей! Тогда всё и раскрылось - так пишет только враг, не знающий всех тонкостей. В тот же день Хиканефера схватили у причала, когда он пытался бежать на лодке. — Экскурсовод взглянул на часы. — Какова мораль? Даже в войне слова могут быть сильнее любого кованного оружия. Экскурсия продолжалась. Им показывали алебастровые вазы, золотые украшения, колесницы. Но Танджиро всё время возвращался взглядом к статуе в центре зала. Он слушал экскурсовода вполуха, но каждое слово о Ренгоку отзывалось внутри дрожью. — ...Удивительно, но после смерти фараона народ отказывался верить, что он погиб. Ходили легенды, что он не умер, а вознёсся к солнцу, потому что был истинным сыном Ра. Его гробница так и не была найдена - возможно, её разграбили ещё в древности, а может, её вообще не существовало... — А как же эта статуя? — спросил кто-то. — Это заупокойный храм. Тело фараона могли похоронить в другом месте. Тайна, покрытая мраком. — Экскурсовод развёл руками. — Но именно здесь, в этом храме, археологи нашли множество личных вещей Ренгоку: его сандалии, части колесницы, письма с поэзией и другие личные вещи. Танджиро представил. И ему почему-то стало тепло. Когда экскурсия закончилась и группу повели к автобусу, Танджиро и Незуко плелись в самом хвосте. Родители шли впереди, обсуждая ужин. — Танджиро, — позвала Незуко, — тебе понравилось? Он кивнул, не в силах подобрать слов. — Знаешь, — девочка задумчиво накрутила на палец прядь волос, — я, наверное, всё-таки буду археологом. Не историком. Археологом, как мама говорила. Я хочу не просто изучать все это, — она обвела рукой горизонт, где за пеленой зноя таяли очертания храма. — Я хочу держать в руках то, что держали тысячи лет назад. Хочу найти гробницу Ренгоку! Хочу открыть что-то новое! Танджиро остановился. Солнце било в спину, отбрасывая длинные тени. Он посмотрел на сестру, потом снова на храм, видневшийся вдалеке. Перед глазами всё ещё стояла статуя — с поднятыми к свету руками, с доброй улыбкой, с волосами, похожими на застывшее пламя. — А я тогда буду историком, — сказал он тихо, но твёрдо. Незуко удивлённо вскинула брови: — Но ты же всегда хотел быть археологом! Помнишь, ты говорил, что хочешь раскапывать и находить разные артефакты, а потом изучать их! — Хотел, — Танджиро улыбнулся, и в его глазах заплясали солнечные зайчики. — Но теперь я понял. Я хочу не просто капать. Я желаю сидеть в библиотеке и читать папирусы, чтобы знать про Ренгоку и про шпионов, и про то, почему люди так поступали. Понимаешь? Это как... как если бы ты мог пожать руку истории. Незуко смотрела на брата с удивлением, смешанным с восхищением. Потом её лицо расплылось в широкой улыбке. — Тогда договорились! Ты - историк, я - археолог. Вместе мы раскроем все тайны! — Вместе, — эхом отозвался Танджиро. Они взялись за руки и побежали догонять родителей, поднимая босыми ногами облачка горячей пыли. Солнце клонилось к закату, окрашивая песок в цвета меди и золота.