Их препятствие — время

Дверь квартиры Камадо была не заперта. Танджиро толкнул её плечом, потому что руки были заняты — в одной болтался пакет с продуктами, которые он купил по дороге, чтобы отметить возвращение сестры, в другой он сжимал папку с дипломом, которую профессор Саката вручил ему после защиты. — Незуко? — крикнул он в прихожую, пытаясь одновременно закрыть дверь ногой и не уронить пакет. Из глубины квартиры донёсся топот, и через секунду Танджиро едва не выронил всё на пол — сестра буквально влетела в него, обхватив руками за шею. — Танджиро! — голос Незуко звенел счастьем. — Ты не поверишь, я так соскучилась! — Я тоже, — юноша рассмеялся, кое-как пристроил пакет на тумбочку и обнял её в ответ свободной рукой. — Три месяца без твоих нотаций - это было достаточно тяжело. — Нотаций? — Незуко отстранилась, картинно нахмурив брови, но глаза её сияли. — Это ты мне читаешь нотации! Между прочим, я тут артефакты добываю, пока некоторые в библиотеках пылью дышат. Танджиро фыркнул, но улыбка не сходила с его лица. Он окинул сестру взглядом — загорелая, похудевшая, под глазами легкие мешки от недосыпа, но вся светится изнутри. Археология явно шла ей на пользу. — Проходи, — Незуко схватила пакет с продуктами и потащила брата на кухню. — Рассказывай! Как защита? Комиссия тебя не валила? — Всё хорошо, — Старший Камадо опустился на стул и с наслаждением вытянул ноги. — Даже похвалили. Декан сказал, что исследование достойно публикации. — Я знала! — Незуко всплеснула руками, едва не выронив пакет. — Мой брат - гений! Ладно, потом отметим, а теперь ты спрашивай меня. Ну? Как прошли раскопки? Где мы копали? Сколько? Танджиро улыбнулся её нетерпению. Сестра всегда была такой — если чем-то увлекалась, то отдавалась этому целиком. — Рассказывай, — кивнул он, устраиваясь поудобнее. — Я весь во внимании. Незуко плюхнулась на соседний стул и заговорила, жестикулируя так активно, что чуть не смахнула со стола солонку: — Мы работали в Саккаре, представляешь? Недалеко от ступенчатой пирамиды Джосера, но не там, где туристическая зона, а дальше, в пустыне. Место называется... — она наморщила лоб, вспоминая, — Абу-Гораб? Или Абу-Гураб? Вообщем,, там сплошной песок и камни, жара под сорок, ветер такой, что песок в лицо летит, будто тебя наждачкой обрабатывают! Мы копали восемь недель, из них две - просто снимали верхний слой, потому что там бархан намело выше человеческого роста, представляешь? — Звучит романтично, — усмехнулся Танджиро. — Романтично? — Незуко закатила глаза. — В первый же день я сожгла плечи, потому что забыла намазаться кремом! Местные скорпионы пытались поселиться в палатке Канао, а однажды ночью Генья проснулся и увидел как около лагеря ходила стая шакалов, было очень страшно! Но! — она подняла палец. — Это того стоило. — Нашла что-то интересное? — Танджиро подался вперёд. Глаза Незуко загорелись. Она принялась загибать пальцы: — Во-первых, три целых кувшина для пива, по форме сразу понятно. Во-вторых, два алебастровых сосуда - один почти целый, только крышка треснула. В-третьих, монеты... — она запнулась. — Ну, не совсем монеты, скорее плаки, золотые, с чеканкой. Там иероглиф неясный, реставраторы пока работают над переводом. И ещё... — Незуко сделала драматическую паузу. — Папирусы! Целый сверток! Его сразу забрали, но я успела краем глаза увидеть - там какие-то списки, может, хозяйственные записи. — Незуко, это потрясающе, — искренне восхитился юноша. — Ты проделала огромную работу. — Это ещё не всё, — сестра хитро прищурилась, и от этого взгляда у старшего Камадо почему-то ёкнуло сердце. — Что значит «не всё»? — настороженно спросил он. Девушка вскочила, чуть не опрокинув стул, и вылетела из кухни. Танджиро слышал, как хлопнула дверь её комнаты, потом послышалась какая-то возня, и через минуту сестра вернулась, торжественно неся перед собой небольшую деревянную коробочку. Обычную, сувенирную, какие продают на каждом углу в Каире — с рисунком пирамид и иероглифами по крышке. — Держи, — Незуко поставила коробочку перед братом на стол. — Открывай. Танджиро перевёл взгляд с коробочки на хитрое лицо сестры и обратно. Затем он осторожно приподнял крышку. На дне, на ватном слое, который Незуко явно постелила сама, лежали серьги. Он смотрел на них и сначала не понимал, что видит. Просто украшения. Старые, тёмного металла, прямоугольной формы. Потом взгляд выхватил узор — тонкая чеканка, лучи, восходящее солнце над горизонтом. И вдруг, картинка в голове резко сложилась. Танджиро поднял глаза на сестру. Губы пересохли. — Откуда... — голос сорвался, он откашлялся. — Незуко, откуда они у тебя? — Одолжила, — беззаботно ответила девушка, усаживаясь обратно на стул. — Что значит «одолжила»? — Ну, — Незуко повела плечом, — в лаборатории, куда мы сдаём находки, такая суета, всё раскладывают, описывают, а эти серьги лежали в отдельном ящичке, и я просто... взяла посмотреть. На пару дней. Они же всё равно никуда не денутся. Танджиро смотрел на неё с ужасом, который, кажется, начинал проступать на лице. — Ты украла древний артефакт?! — Не украла, а одолжила! — возмутилась сестра. — Я верну, честное слово! Просто хотела тебе показать. Старший Камадо провёл рукой по лицу, пытаясь унять бешено заколотившееся сердце. Он встал, прошёлся по кухне и снова сел. — Незуко, ты понимаешь, что это незаконно? — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но не слишком резко. — На артефактах теперь наши отпечатки! Мало того, что их вынули без протокола, так ещё и вывезли неизвестно куда! Если узнают - у тебя будут огромные проблемы. У всей экспедиции будут проблемы! — Никто не узнает, — отмахнулась Незуко, но в её голосе уже появились просительные нотки. — Я аккуратно брала, в перчатках. И коробочку купила уже здесь, в Токио, а не в Каире, чтобы не повредить. Танджиро, ну пожалуйста, не злись. Я просто... помнишь, ты недавно рассказывал про серьги возлюбленной фараона? Ну, легенду или что там? Так вот когда я их нашла, у меня аж сердце ёкнуло! Я подумала: вдруг это они? Я хотела, чтобы ты посмотрел. Ты же у нас специалист. Юноша замер. Злость начала отступать, уступая место другому чувству — тому самому трепету, который он испытывал только при соприкосновении с настоящей историей. Он перевёл взгляд на серьги. Они лежали на вате, тускло поблёскивая в свете кухонной лампы. — Можно? — спросил он тихо. Незуко кивнула, и в её глазах заплясали радостные искорки — она поняла, что буря брата миновала. Танджиро осторожно, кончиками пальцев, взял одну серьгу. Металл оказался прохладным и на удивление тяжёлым. Он поднёс её к свету, повертел, рассматривая узор. Чеканка была тончайшей работы — каждый лучик, каждая черта горизонта были проработаны с большой тщательностью. — Электрум, — пробормотал Танджиро, не веря своим глазам. — Природный сплав золота и серебра. Ценился выше чистого золота. Такая техника... это действительно могло быть изготовлено в лучших мастерских Фив или Мемфиса. — А узор? — подсказала Незуко, подаваясь вперёд. — Что за узор? — Восход солнца, — голос старшего Камадо дрогнул. — Солнце, поднимающееся над горизонтом. Символ вечного возрождения, жизни после смерти... и любви, которая не угасает. Он поднял глаза на сестру, и та ахнула — у брата было такое лицо, словно произошло что-то ужасное. — Танджиро? — осторожно позвала она. — Ты чего? — Незуко, — он сглотнул, — ты знаешь, кому принадлежали эти серьги? — Ну... — сестра замялась. — Я надеялась, что ты скажешь. В лаборатории пока не определили. Сказали, что по контексту захоронения гробница явно не царская, но очень богатая. А имя... там внутри, на пилонах, иероглифы сильно повреждены. Реставрация ещё не закончена. Танджиро сжал серьгу в ладони, чувствуя, как тепло металла смешивается с жаром, разливающимся по телу. — Это легенда, — сказал он хрипло. — Я думал, это просто легенда, которую придумали туристические гиды, но папирусы, которые я изучал на практике говорят об обратном. В одном из них, в записях жрецов Карнака, есть упоминание, что Фараон Кёджуро Ренгоку приказал изготовить для своей возлюбленной украшения, каких ещё не видел свет. Прямоугольные серьги с изображением восхода. Чтобы их любовь длилась вечно, как само солнце. Незуко слушала, раскрыв рот. — Ты хочешь сказать... — прошептала она. — Хепри, — выдохнул юноша. — Это серьги Хепри. Той самой наложницы, которую фараон любил больше жизни. Из-за которой началась война с хеттами. Он вдруг резко поднялся, всё ещё сжимая серьгу. — Незуко, в какой гробнице ты их нашла? Кому она принадлежала? — Я же говорю - пока не знаем, — растерянно ответила девушка. — Иероглифы на входе почти стёрлись. Песок, время, может, грабители постарались. Там внутри всё перекопано, но вещи богатые... мы думали, может, какой-то вельможа или жрец высокого ранга. — Нет, — Камадо покачал головой, и глаза его горели тем огнём, который сестра помнила с детства, когда брат находил в книгах ответ на долго мучивший его вопрос. — Нет, Незуко. Это не вельможа и не жрец. Теперь я точно уверен. Он посмотрел на сестру, его голос зазвучал торжественно, будто он произносил клятву: — Гробница, которую вы нашли, принадлежит Хепри! Возлюбленной фараона Кёджуро Ренгоку! В кухне повисла тишина. — Ты правда так думаешь? — спросила младшая Камадо шёпотом. — Я не думаю, — Танджиро улыбнулся, и улыбка вышла немного безумной. — Я знаю. Всё сходится! Место раскопок, богатство инвентаря, эти серьги... Незуко, ты даже не представляешь, что ты нашла! — Я представляю, — вдруг твёрдо сказала сестра. — Поэтому и привезла их тебе. Потому что ты единственный, кто поймёт. Танджиро перевёл взгляд на серьгу. — Спасибо, — сказал он тихо. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Незуко улыбнулась и вдруг шмыгнула носом. — Ладно, — она встряхнулась и хлопнула ладонями по столу. — Давай уже отмечать твою защиту! А завтра... завтра я отвезу серьги обратно, обещаю. Честное археологическое! — Честное археологическое? — усмехнулся Танджиро. — Это вообще законная клятва? — Самая законная, — кивнула Незуко и полезла в пакет с продуктами. — О, ты купил мои любимые креветки! Братик, ты лучший! Она засуетилась у плиты, а Танджиро всё сидел и посмотрел на артефакт, на эти две половинки одного целого, и почувствовал странное, ничем не объяснимое желание надеть их. Прикоснуться к прошлому не только пальцами, но и всем существом. — Ты чего застыл? — окликнула Незуко, шумно наливая воду в кастрюлю. — Клади серьги в коробку и помоги мне, а то креветки сами себя не сварят. Танджиро моргнул, прогоняя наваждение. Осторожно, стараясь не дышать, он положил серьгу обратно в коробочку, закрыл крышку и отодвинул на край стола. — Иду, — отозвался он, поднимаясь. Юноша заставил себя отвести взгляд от коробочки с серьгами и направился к плите, где Незуко уже колдовала над продуктами. Вскоре кухня наполнилась ароматами чеснока, соевого соуса и кунжутного масла — Незуко всегда умела даже из простых продуктов сотворить нечто особенное. Через полчаса они сидели друг напротив друга с тарелками дымящегося риса и креветок в пряном соусе. За окном давно стемнело, но в маленькой кухне было уютно и тепло. Девушка рассказывала про смешные случаи в экспедиции — как Генья случайно упал в раскоп и его пришлось вытаскивать всей командой, как те же шакалы украли у профессора ботинок, а наутро обувь нашли в двадцати метрах от лагеря разорванной. Танджиро слушал, улыбался, поддевал палочками рис, но его взгляд то и дело соскальзывал на край стола, где стояла коробка. Незуко, конечно, заметила. — Танджиро, — она отложила палочки и хитро прищурилась, — а хочешь примерить? Он дёрнулся так, будто его ужалили, и поспешно уставился в тарелку. — Ты что! — голос прозвучал слишком громко и слишком поспешно. — А если сломаю? Они же наверняка хрупкие! Тысячи лет пролежали, металл мог истончиться, кристаллическая решётка измениться... — Ну и не надо, — Младшая Камадо пожала плечами с преувеличенным равнодушием, но глаза её оставались хитрыми. — Не хочешь - как хочешь. Только... Она сделала паузу, выдержала театральную мину и закончила: — Потом всю жизнь жалеть будешь. Держал в руках серьги самой загадочной женщины Древнего Египта и не примерил. Я бы себе этого не простила. Юноша замер с палочками на полпути ко рту. — Это шантаж, — сказал он укоризненно. — Это забота о твоём ментальном здоровье, — парировала Незуко. — Чтобы потом на старости лет не мучиться вопросом «а что было бы, если». Он сдался. Камадо всегда сдавался, когда сестра смотрела на него таким взглядом — смесью щенячьей преданности и хитрого кота, объевшегося сметаны. — Ладно, — выдохнул он и потянулся к коробочке. Руки слегка дрожали, когда он открывал крышку. Серьги лежали на вате, поблёскивая тёплым золотистым светом. Танджиро осторожно, кончиками пальцев, вынул одну, а потом вторую. Свои собственные серёжки — простые маленькие гвоздики, которые он носил с шестнадцати лет, он снял и положил на стол. Металл приятно холодил пальцы. Затем юноша поднёс одну серьгу к уху, нащупав дырочку. Серьга вошла легко. То же самое со второй. Танджиро распрямился и повернулся к сестре, чувствуя, как оттягиваются мочки — серьги оказались тяжелее, чем он думал, но держались крепко, надёжно, будто были изготовлены точно под него. — Ну что? — он вскинул брови, скорчил шутливо-кокетливую гримасу и провёл пальцами по воздуху, изображая светскую даму. — Красивая из меня царица? Незуко прыснула, потом захохотала в голос, запрокидывая голову и хватаясь за живот. Танджиро и сам не удержался от улыбки, до того нелепо, наверное, это выглядело: молодой мужчина с горящими глазами, в простой домашней футболке и с древнеегипетскими серьгами в ушах, изображающий древнюю царицу. — Царица, — выдохнула девушка сквозь смех, — царица, конечно! Самая лучшая царица! Стой, стой, я должна это запечатлеть! Она схватила телефон и, не успел Танджиро возразить, как Камадо щёлкнула несколько кадров. — Незуко! — Всё, всё, — она убрала телефон, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Это на память. Буду показывать твоим детям, когда у тебя появится своя семья. — Только попробуй, — беззлобно пригрозил юноша, но сам невольно улыбнулся. Смех постепенно утих. Незуко убрала телефон и вдруг посмотрела на брата другим взглядом — тёплым, чуть задумчивым. — Знаешь, Танджиро, — сказала она тихо. — Ты сейчас очень похож на папу. Танджиро замер. — Правда? — спросил он хрипловато. Незуко кивнула. — Помнишь, он тоже всегда так смотрел на древности? Когда мы ездили в тот музей в Киото, он мог стоять перед одной витриной час и просто рассматривать. А мама дёргала его за рукав и говорила: «Танджуро, мы опоздаем на поезд». А он отвечал: «Сейчас, ещё минуточку, ты только посмотри на этот меч, ему восемьсот лет, это же удивительно!» Танджиро улыбнулся, и улыбка вышла грустной. Воспоминания о родителях всегда были где-то рядом, под тонкой плёнкой повседневности, и иногда прорывались наружу вот так — неожиданно и больно. — А мама тогда закатывала глаза, — подхватил он, — и говорила, что вышла замуж за ребёнка, но сама потом стояла с ним рядом и тоже смотрела! — И задавала вопросы, — добавила Незуко. — Помнишь, она всегда задавала вопросы? «А почему у этого меча ручка так изогнута? А что означают эти символы?» Папа говорил, что из неё вышла бы отличная ученица. — Но я все же думаю, что из нее могла бы выйти отличная учительница или воспитательница, — тихо сказал Танджиро. — Она была... Он запнулся, подбирая слово. — Удивительной, — закончила за него сестра. — Она была удивительной. И папа тоже. Повисла тишина. Время словно остановилось. — Я иногда думаю, — заговорила девушка, глядя в свою тарелку, — вот если бы они были живы... папа бы точно гордился тобой. Твоей диссертацией, твоими исследованиями. Он бы всем знакомым звонил и хвастался. Старший Камадо почувствовал, как защипало в носу. Он сглотнул. — А мама гордилась бы тобой, — сказал он твёрдо. — Ты нашла гробницу, Незуко. Настоящую гробницу, с такими артефактами... Это невероятно! — Мы нашли, — поправила Незуко. — Это наша общая находка. Ты ведь её расшифровал, ты понял, кому она принадлежит. — Она помолчала и добавила совсем тихо. — Мне так их не хватает. Иногда просыпаюсь ночью и думаю: надо маме позвонить, рассказать про жизнь и учебу, а потом вспоминаю, что рассказывать уже некому. У Танджиро сжалось сердце. Он встал, обошёл стол и опустился на корточки рядом с сестрой, обнимая её за плечи. — Я знаю, — прошептал он. — Мне тоже их не хватает. Незуко уткнулась лицом ему в грудь, и он почувствовал, как её плечи начали вздрагивать. — Я так скучаю, Танджиро, — голос её сорвался на всхлип. — Так скучаю по маминой готовке, по папиным рассказам, по тому, как они смеялись вместе... Девушка плакала, и Танджиро чувствовал, как слёзы прожигают тонкую ткань его футболки. У него самого глаза были на мокром месте, но он держался — ради неё. — Но у нас есть мы, — сказал он, когда всхлипывания стали тише. — Слышишь? Что бы ни случилось, у друг друга есть мы. И пока мы вместе, они всегда будут рядом в наших воспоминаниях, в том, как ты готовишь, точь-в-точь как мама. Незуко подняла заплаканное лицо. — Правда? — шёпотом спросила она. — Правда, — Брат улыбнулся сквозь подступающие слёзы. — Те же креветки в соевом соусе. Даже папа бы не отличил. Она всхлипнула и вдруг улыбнулась сквозь слёзы. — Я люблю тебя, братик, — сказала Незуко, снова утыкаясь носом ему в грудь. — Ты самый лучший братик на свете. Он мягко улыбнулся, наклонился и поцеловал её в макушку, вдыхая знакомый запах её шампуня. — Я тоже тебя люблю, Незуко. — прошептал он. — Больше всего на свете. И в этот момент что-то изменилось. Сначала юноша подумал, что ему показалось — просто защипало кожу от слез, но через секунду жжение стало сильнее и горячее. Оно концентрировалось в ушах, там, где висели серьги. — Незуко, — позвал он, и голос прозвучал странно, будто издалека. Она подняла голову, и в её глазах мгновенно вспыхнула тревога. — Танджиро? Что с тобой? Ты побледнел! — Серьги... — выдохнул он, хватаясь за мочку уха. — Горячо... очень горячо... Он попытался снять их, но пальцы соскальзывали, не могли ухватиться. Металл обжигал, но не больно, а странно, глубоко, будто жар шёл не снаружи, а изнутри. — Давай я помогу! — Сестра вскочила, метнулась к раковине, набрала холодной воды и плеснула брату в лицо. Вода стекла по щекам и по подбородку, но жжение не прекратилось. Оно усиливалось, растекалось от ушей по всему телу горячей волной, которая несла с собой не боль, а что-то другое. Что-то, от чего кружилась голова и немели пальцы. — Не помогает! — выдохнул юноша, чувствуя, как странная истома разливается по мышцам. — Что происходит? — Незуко пятилась, не сводя с него расширенных глаз. — Танджиро, что с тобой?! Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Потому что он увидел то, что видела она. От сережек исходило свечение. Белая пелена, похожая на жидкий лунный свет, струилась от металла, обволакивая его пальцы, поднимаясь выше по рукам. Она была тёплой, пульсирующей, будто живая. — Незуко... — позвал Камадо, и голос его звучал всё тише, словно удалялся. — Я вызову скорую! — девушка метнулась к телефону, трясущимися пальцами набирая номер. — Держись, Танджиро, держись, пожалуйста! Она говорила что-то в трубку — цифры, адрес, «скорее, пожалуйста, скорее», но Танджиро уже почти не слышал сестру. Свет захлёстывал его, поднимался к шее, сжимал горло не больно, но властно. Он попытался шагнуть к девушке, но ноги стали ватными и невесомыми. — Незуко... — прошептал он в последний раз. Его лицо поглотил свет. Незуко бросила телефон и кинулась к брату, но на полпути натолкнулась на невидимую преграду. Что-то мягкое, но неподатливое оттолкнуло её, не пустило дальше, будто Танджиро оказался внутри прозрачного поля, которое не впускало никого. — Нет! — закричала она, ударяя кулаками по пустоте. — Братик! Он смотрел на неё сквозь пелену света, и в его глазах был ужас пополам с удивлением. Юноша что-то говорил, но слов было не разобрать. Он начал сжиматься. Это было невозможно, невероятно и чудовищно, но Незуко видела это своими глазами. Тело брата уменьшалось, спрессовывалось в точку, втягивалось в сияющий вихрь, который с каждой секундой становился всё ярче, пока не вспыхнул ослепительной вспышкой. И погас. Девушка упала на колени прямо там, где стояла. Перед ней была пустая кухня, остывающие тарелки с недоеденной едой, опрокинутый стул и тишина. Звенящая, абсолютная тишина, в которой только её собственное дыхание рвалось наружу всхлипами. — Танджиро, — позвала она шёпотом. — Танджиро, пожалуйста... это шутка? Или сон? Умоляю, скажи что-ниубдь... Никто не ответил. Она огляделась, ища хоть что-то: след, намёк, знак, что брат был здесь только что и ей не показалось, но ничего не осталось. Ни сережек, ни свечения, ни его самого. Незуко закрыла лицо руками и закричала. Девушка кричала громко, не сдерживаясь, пока не сорвала голос, пока слёзы не потекли сплошным потоком, заливая щёки, шею и футболку. За окном в это время, приближаясь, завывала сирена скорой помощи. Но было уже слишком поздно.