1994

      Это та часть, где я рассказываю, как нас с Микасой чуть не отстранили от школы.       Мы шли на парковку после уроков. День с самого начала был каким-то странным — без причины, просто всё происходило как будто за гранью, если вы понимаете, о чём я. Мы словно начали утро на полшага позади всех и никак не могли попасть в ритм, сколько ни старались. Уроки утомляли сильнее обычного, и я не запомнил ни хрена из того, что говорили учителя.       — Хочу домой, — Армин поправил лямку рюкзака.       — Вечером куда-то идёшь? — спросил я, и в голосе наконец-то не было слышно привычного раздражения.       Армин вздохнул:       — Нет, просто…       Он резко осёкся и замер на месте. Я попытался понять, что он увидел, но слишком увлёкся собственными планами на вечер. Ничего особенного, просто очередная возможность увидеть Леви — а это теперь всегда превращалось в водоворот вариантов. Я до сих пор никому не рассказал про ту ночь на пустыре у промзоны. Не мог. Слишком личное, слишком… защищённое. Надо просто вести себя естественно, и тогда, может быть…       — Что?       Армин иногда ездил на дедовом «Олдсмобиле», если хватало на бензин. Редко, но в последнее время я подозревал, что ему кто-то помогает. Прелесть ежедневных поездок с Жаном сказалась на оценках через месяц, а Армин, как всегда, взял себя в руки, тем более что Жан теперь торчал на своих кружках до вечера.       — Стой здесь.       Он выглядел встревоженным, но решительным. Шаг ускорился, рюкзак взлетел на плечи, и он почти побежал.       Я увидел, к чему он рванул, и меня будто парализовало. Микаса рядом ахнула, а я застыл, глядя, как Армин стоит перед своей машиной с вытянутыми руками — растерянный, в панике.       — Пожалуйста, пусть это будет крем для обуви, — выдавил я достаточно громко, чтобы Микаса услышала. Отвернулся, как только осознал, что именно нацарапано на капоте. Слова и картинка врезались в мозг, и меня захлестнуло чувство, которого я никогда не испытывал — даже когда надо мной издевались из-за того, что я бедный.       Армин тяжело дышал, когда обернулся ко мне. Он хотел исчезнуть. Оказаться где угодно, только не здесь. Отмотать время назад и никогда не приходить на эту парковку. Но даже он не настолько умён. Во мне что-то оборвалось. Я знал это чувство — годы беспомощности, когда ничем не можешь помочь.       — Господи, — выдохнул он еле слышно.       Кровь кипела, но я держал себя в руках. Ради него. Пока не найду, на ком сорваться.              — Может, я схожу за…       — НЕТ! — он выставил руки, умоляя. Мимо прошли двое мелких, хихикая. Я зыркнул на них, сжав кулаки, — сразу отвернулись и прибавили шагу. — Никого не трогай, это того не стоит. Просто найдём воды и мыла и отмоем. Я не поеду на таком.       — Да какое не стоит! Армин, я…       — Заткнись! — он стиснул зубы и прошипел моё имя, потом снова обернулся на машину. — Просто послушай меня.       Я прищурился.       — Это из-за Жана?       Он посмотрел на меня так, что я отшатнулся. Голос стал опасным, въедливым. Я выбрал худший момент, чтобы перейти черту.       — Ты гей всего неделю, Эрен. А он знает, что он гей, три года. Думаешь, он не научил меня, как быть в таких ситуациях?       Меня будто ударили. Я отвёл взгляд и, не зная, что делать, посмотрел на Микасу.       Челюсть у неё была сжата так, как я редко видел. Глаза горели. Она встала на цыпочки, оглядываясь.       — Микаса… — Армин потянулся к ней.       Она не слушала. Сорвалась с места, подлетела к машине и застучала по крыше. Армин вздрогнул и сжался, а я просто остолбенел.       — ЭЙ! — заорала она. — Кто это сделал? Кто, мать вашу, за это ответит? Я сейчас каждому задницу надеру, я не шучу!       — Микаса!.. — снова Армин. Бесполезно.       Я не мог поверить, что стою как вкопанный. Хотел сказать то же, что и она, но губы не слушались. Кулаки сжаты, но я чувствовал, что сжимаюсь сам. Впервые в жизни, умея драться, я ощутил угрозу. Не от чьей-то силы — от того, кем я был. От того, кем я оказался.       Смех донёсся с другой стороны улицы, с парковки у стадиона, и Микаса рванула туда. Мы не успели её остановить. Она неслась к троим здоровенным парням, закатывая рукава фланелевой рубашки.       — Микаса! — снова крикнул Армин. Я поднял руку.       — Армин, не надо.       — И что ты сделаешь, принцесса? — донеслось оттуда. — Педиковая подстилка!       Дальше я не выдержал. Страх смерти и бешенство смешались, и я рванул за ней.       Два часа спустя мы втроём и один из парней сидели на стульях в школьном офисе. Двое других были в неотложке. Хотелось бы сказать, что я преувеличиваю, — но они сами напросились. Правда, я уже знал, кто будет расхлёбывать последствия.       Всё усугубилось, когда встал вопрос о том, кто будет судьёй в этом разбирательстве.       — Что ж, ситуация удручающая, не буду отрицать. Армин, ты правильно сделал, что не вмешивался. Мне жаль, что тебе пришлось здесь задержаться.       — Я хочу остаться, сэр, — я покосился на Армина — на его лице застыло унижение. — Машину хотя бы отмыли?       — Работают, — школьному персоналу поручили отчистить дедов «Олдсмобиль». Оказалось, краска была не просто кремом для обуви, и дело шло туго.       Внимание завуча Эрвина Смита переключилось на парня, которому я успел заехать в морду, пока Микаса возилась с остальными. Потом меня скрутили, прижали животом к полу и чуть не вывихнули руку, но оно того стоило.       — Твои родители будут уведомлены, — ровно сказал Эрвин. — Как и родители твоих друзей. В зависимости от обстоятельств, финансовая ответственность ляжет на них.       Парень дёрнулся:       — А её финансовая ответственность? Она их в больницу отправила!       Я послушно смотрел на Эрвина, лишь изредка косясь на Армина. Искал на его лице смирение, стыд, но ещё — пытался заметить, как он смотрит на нас, на медленно расплывающийся синяк под глазом этого урода. Он что-то говорил про школьное имущество, про страховку, а я всё смотрел. Поражался, как он держится — ни единой эмоции. Сознательно не замечает, ровно так, как говорил Леви.       Но почти всё время он смотрел на фотографии машины, прикрывая рот кулаком. И до меня дошло — он прячет лицо.       — Я не потерплю такого поведения ни с одной стороны, ясно?       Мы приняли это за риторический вопрос, но тут его глаза, обычно добрые, а сейчас ставшие острыми как бритва, поднялись и остановились на мне.       — Да, сэр, — сглотнул я.       Интересно, узнал ли он меня? Вообще много чего интересно.       Микасу отстранили на три дня, как и того парня, что сидел с нами. Остальные двое получили то же плюс время на больничный. Микаса при этих словах ухмыльнулась.       Меня — всего на день. Микаса объяснила, что я влез только чтобы защитить Армина, пытался её остановить. Я постарался выглядеть убедительно, подтверждая её версию. Сработало.       Краску отмыли не всю. Позвонили деду Армина, предложили оплатить ремонт за счёт школы (вероятно, с этих придурков потом взыщут), и Армин позвонил Жану, чтобы тот забрал его. Настроение было гробовое. Жан предложил мне поехать с ними — поговорить.       — Не хочу, — буркнул я в пол.       Микаса уже умчалась домой, сказала, что догонит, если я приду. То, что я колебался ещё несколько секунд, сказало ей всё.       Солнце садилось. По щеке скатилась слеза, и я понятия не имел, почему. Я хотел прожить этот вечер в другой жизни — в пончиковой, болтая с парнем, с которым целовался, с тем, кто дал мне смелость смотреть в лицо такой реальности. А вместо этого надо было всё это пережёвывать, и от злости наворачивались слёзы. Я отвернулся от огней парковки.       — Эрен, — глубоко вздохнул Жан. — Серьёзно, поехали. Надо обсудить стратегию.       Часть меня — большая часть — хотела ворваться обратно в школу, распахнуть дверь кабинета завуча и выдать что-то глубокое и проникновенное. Потребовать, чтобы он за нас заступился. Объяснить, почему он обязан это сделать. Но я не мог. Я даже не был уверен, что он меня узнаёт, не говоря уже о том, чтобы поверить, откуда я знаю то, что знаю о нём.       Хотя кое-что я понимал точно: он знает, кто я такой. По тому, как дёрнулось его лицо и каким тоном я давал показания — это было явно не просто «друг Армина».       Короче, мы поехали к Жану — вырабатывать стратегию.       — Эти ублюдки всегда были отбросами. Тупые и гордые своей тупостью, просто в этом году они начали пораньше. Обычно я такое дерьмо пресекаю, — Жан прижимал к себе Армина и смотрел на меня через кофейный столик.       Я провёл языком по щеке, нащупывая ранку — один из тех козлов заехал мне так, что я прикусил щёку.       — И как, блин, ты это пресекаешь? Что ты вообще имеешь в виду?       — То и имею. Обычно я с такими типами дружу. Втираю им, что мы в одной лодке, что я свой, что я крутой и…       — Бред. Ты им нравишься только потому, что у тебя есть бабки.       Лицо Жана вытянулось — похоже, он ждал этого. Он вздохнул и потёр виски.       — Нет, не только. Я им нравлюсь, потому что веду себя по-пацански. Думаешь, мне не хочется быть просто геем? Настоящим геем? Я хочу. Но я как будто в камуфляже хожу.       — Врёшь! Ты позволяешь таким, как Армин, отдуваться, потому что сам ссышь!       — Стоп-стоп-стоп! — Жан подался вперёд и ткнул пальцем мне в лицо. Армин рядом только устало качал головой. Он зарылся лицом в подушку и свернулся калачиком, предоставив нам разбираться самим. — Я пытаюсь нас прикрыть, понял?       — С Армином всё в порядке! Что ты про него несёшь?       Я театрально указал на Армина, но он только огрызнулся из подушек:       — Я такой, какой есть, Эрен. Ты знаешь, что Жан имеет в виду.       «Не впутывайте меня в это» — вот что он реально хотел сказать.       Раз он не вступился, я всю злость выплеснул на Жана.       — Не могу поверить, что ты так делаешь! Это же… как костюм надеть!       — ДА! — Жан хлопнул себя по бёдрам и заорал так, что я аж отшатнулся. — Да, именно костюм, потому что у меня есть возможность его носить! Меня любили ещё до того, как я впервые поцеловал парня, потому что во мне были качества, которые людям нравятся! Я щедрый, я приятный в общении, я позволяю людям пользоваться моими ресурсами, потому что это помогает мне выживать, Эрен! Думаешь, можно выжить без друзей, будучи странным и замкнутым? Не выйдет! Особенно теперь!       Я впервые за несколько часов вспомнил о Леви. Мысль о нём была такой острой, что я перестал спорить.       — Тебе повезло, что у тебя есть сестра, — уже спокойнее добавил Жан. Я читал по его языку тела — он жалел, что сорвался. Сам бы он в этом не признался. — Просто знайте… вы оба знайте… нас ненавидят больше людей, чем мы способны перебороть. Я пробовал бороться — выходило только хуже. Потому что даже когда кто-то на нашей стороне, остальные ненавидят нас ещё сильнее. Так что мы должны притворяться нормальными настолько, насколько можем.       Впервые я проникся уважением к опыту, стоящему за его словами. Особенно когда его лицо смягчилось, и он сжал руки на коленях.       — После Марко я думал — не стоит оно того. Хотел забить, попытаться быть нормальным. А потом встретил этого придурка, — он мотнул головой в сторону Армина. И даже в позе эмбриона, с коленями, поджатыми к подбородку, Армин улыбнулся. — На той же неделе, когда я решил завязать с этим дерьмом, я встретил его. Иногда так и бывает. Вспоминаешь, что, несмотря на всё дерьмо, оно того стоит. Думаешь, я не знаю, что люди надо мной ржут и пользуются мной? Приходят ко мне домой тусоваться, а за спиной называют пидором? Конечно, знаю! Я не дурак. Но я здесь. У меня репутация. Я в безопасности, потому что использую то, что у меня есть.       Я молчал долго.       — Прости, — наконец выдавил я.       Он сухо рассмеялся и покачал головой.       — В том-то и дело, Эрен. Ты последний, перед кем мне нужно извиняться.       Остаток вечера мы отвлекали Армина, пытались его рассмешить, вернуть в норму. Объединившись ради него, мы с Жаном сработались лучше, чем я мог ожидать.       У выхода, когда за мной заехала Микаса (Армин остался, и имел полное право), я задал вопрос:       — Кстати, теперь, когда я… ну, ты понял…       — Гей, Эрен. Скажи это. Сейчас будет стрёмно, если не скажешь.       — Гей. Теперь, когда я гей… пари всё ещё в силе?       Он посмотрел направо, налево, изобразил максимально скептическое лицо.       — Эм, да. Ставки выросли, мягко говоря.       Мы всё ещё были под впечатлением от фильма Кевина Смита, который посмотрели, так что я чувствовал себя открытым.       — Ну, раз так… знай: он уже спрашивал, хочу ли я.       — Правда? — он не поверил. — Херня, — отмёл. — Правда? — переобулся.       Я кивнул и невольно улыбнулся, вспомнив, что есть жизнь и за пределами всего этого дерьма.       — Ага. Я сказал нет. Пока сказал нет.       Жан притопнул ногой и рассмеялся.       — С какой стати тебе… что?! Слушай, я рад, где я сейчас, но Тирн Дезэль — и в образе, и без — это ж огонь! Ты чё, обкурился?       — Нет. Просто вспомнил про другую часть пари. Я должен доказать, что нравлюсь ему.       Жан начал медленно кивать. На лице расплылась улыбка. Он сунул руку в карман и легонько ткнул меня кулаком в плечо.       — Ты хороший, Эрен. Сорри, что наезжал на тебя за твои загоны, но ты сам напрашиваешься.       — Не всем же быть такими, как ты, — заметил я.       Он посмеялся, но понял, что это тонкий укол.       Погрозил мне пальцем, превратив жест в прощальный салют.       — Увидимся. Я пока присмотрю за Армином.       Я глубоко вздохнул, прокручивая в голове всё снова.       — Спасибо.       — Постарайся никому не отсосать по дороге к машине!       Мы с Микасой ехали молча. Один раз она сказала, что любит меня, — вырвалось как-то странно, вне контекста, и я ответил тем же.       — Руки болят. Дома сразу в ванну залезу, — добавила она, и на этом разговор иссяк.       Было только начало девятого. Я попросил высадить меня у пончиковой — вдруг Леви ещё там, если он вообще работает сегодня. К счастью, «Камаро» стоял на парковке, когда мы проезжали мимо.       Я выскочил из машины, чувствуя, что день, кажется, можно спасти, и Микаса крикнула вдогонку что есть мочи:       — Веди себя хорошо!       Леви курил, прислонившись к дверце своей машины — прикуривал очередную сигарету перед тем, как ехать домой. Конечно, он всё слышал.       — Да-да, Микаса, — он приподнял бровь и ухмыльнулся, когда я подошёл.       — Привет, — выдавил я застенчиво.       — Привет. А я гадал, почему тебя пару дней не видно. Думал, спугнул.       — Нет. Совсем нет, — я подошёл ближе и неловко замер. — Просто день выдался хреновый.       — Ну… — он затянулся в последний раз и затушил сигарету носком ботинка о гравий. — Хочешь затеряться ненадолго? Расскажешь.       — Да.       Его квартира была на втором этаже, в новостройке на границе между районами — не слишком богатыми, но и не трущобами. Мило. Маленько. По-спартански. И, конечно, стерильно чисто. Он впустил меня, разулся у двери и извинился, что нет дивана — только два мягких кресла-мешка перед телевизором.       — Нормально, — сказал я и плюхнулся в одно.       Он налил себе виски со льдом, предложил мне.       — Может, и тебе начать.       Я отказался — не хотелось тащить похмелье в школу. Он всё равно плеснул на два пальца тёмного скотча и протянул стакан.       — Пей, — приказал он. — На час-другой хватит. Так что не торопись, сам решай.       Я попробовал — чуть не вырвало. Сдержался. Поблагодарил. А потом вспомнил, что похмелье мне вообще не грозит — завтра в школу не идти.       — Ну и как день? — он сидел напротив, чёрное пятно в бежево-белой комнате, в тех же кожаных штанах, что в день нашей первой встречи. Мне хотелось просто подползти, уткнуться в него и молчать. Но если рассказать — может, полегчает.       — Машину друга разрисовали, — начал я. — Меня отстранили, потому что мы с Микасой наваляли уродам, которые это сделали.       — Разрисовали? Это хреново. Взломали, что ли?       — Нет, просто изрисовали краской.       — Чего? Дичь какая-то. Молоток, что наваляли. И что он им сделал? Что за хрень они нарисовали?       Я замялся.       — Ну… «Сдохни, пидор». Что-то типа.       Леви замер. Перестал вертеть стакан. В глазах — та же мудрость, что я видел у Жана, пока он переваривал. Когда я произнёс это вслух, страх вернулся. За Армина. За себя. За всю оставшуюся жизнь.       Слёзы защипали глаза раньше, чем я успел их остановить. Не хотелось реветь перед Леви, я прижал ладони к лицу и тихо зарычал.       — Эй, я знаю, ты не любишь целоваться, но… может, просто…       Он оказался рядом раньше, чем я договорил. Вздохнул, пахнущий гвоздикой и стиральным порошком, и опустился на свободное место рядом, обнимая за плечи. Я уткнулся лицом ему в грудь и разревелся. Он обхватил меня второй рукой, прижимая к себе.       — Милый маленький гей, — его голос звучал глухо. — Теперь ты знаешь, почему я брал всё, что мог достать, — пауза. — Мне жаль.       Я вытер нос запястьем, зная, что ему это не понравится, и зыркнул на него исподлобья.       — Мне хреново, потому что Армин не заслужил этого.       — Ты тоже не заслужил. Никто не заслуживает. Люди злые и мерзкие, и так будет всегда, — он откинул волосы с моего лба — жест оказался на удивление нежным. — Но запомни главное: никто другой тебя не спасёт и не позаботится о тебе. Сообщество — это не армия. Это место, куда можно прийти, чтобы справиться. Но выживать ты должен сам.       Я уже слышал нечто похожее от Жана, но сейчас груз этих слов придавил меня так, что слёзы потекли сами, без спроса.       — И ты можешь плакать. Плачь, блин, — приказал он, стирая влагу с моих щёк большим пальцем. Лицо суровое, но в глазах… — Плачь. Выплачь своё маленькое пидорское сердечко, потому что это реально больно.       Я открыл рот и зарыдал в голос, снова уткнувшись в его футболку. Леви держал меня.       — Просто знай: тебе есть куда идти. Есть люди, которые тебя любят, и это реально много значит. Да, они драматизируют, подставляют, врут и мухлюют не хуже других. Но главное — они знают. Мы знаем. Тебе кажется, что за свою храбрость ты получил только отстранение и разбитую морду? А я скажу тебе кое-что: у тебя и твоего друга только что появилась самая большая и безусловная семья в мире.       Я думал об этом столько, сколько мог выдержать. Несколько раз тяжело вздохнул, слёзы наконец остановились. Надо было сказать ему.       — Моя мама умерла. Отец нас игнорирует. У меня… нет семьи.       — Я только что сказал: теперь есть, — он не настаивал, но смысл был ясен. Помолчав, спросил: — Как умерла твоя мама?       — Рак.       Он помолчал — достойная пауза.       — Мне жаль.       — Нормально. Всё быстро случилось.       — Это ещё хреновее, — Леви не умел смягчать правду. И правда была хреновее. Я видел, как она угасала. Мы не могли позволить себе лечение на той стадии. — Но обещаю тебе: куда бы ты ни пошёл и что бы ни делал, у тебя есть опора. Просто надо её найти.       Я наконец глубоко вздохнул и расслабился.       — Спасибо.       Мы долго молчали. Я был вполне доволен этим. Когда дыхание выровнялось, а виски в стакане уменьшилось ещё на три глотка, я сказал:       — Эрвин меня отстранял. Он вёл это дело.       Леви кивнул, лицо непроницаемо.       — Надеюсь, он гордится собой.       — Ты был прав насчёт него. Он ледяной.       — Он в шкафу так глубоко, что у него там собственный гардероб, — с горечью усмехнулся Леви.       Я не сдержался и засмеялся. Хорошо, что с ним можно и так.       — У тебя ведь нет дел поважнее на сегодня? — спросил я. Терпеть не могу гадать, хотят ли люди быть рядом, а в социальных сигналах я полный ноль.       Он задумался. На секунду. Даже меньше.       — Нет. Абсолютно никаких.       — А то, что я просто ребенок, не бесит?       — Ты не просто ребенок, — тихо ответил он, словно отчитывая за сам вопрос. — Ты просто молодой. Но тебе пришлось повзрослеть быстрее, чем большинству этих мажоров.       Я откинул голову ему на плечо. Да, он ниже, но в этот момент хотелось именно так — чувствовать, что меня обнимают.       — Но я всё равно могу звать тебя малышом, — добавил он и, наклонившись, почти нежно ткнулся носом мне в волосы. — Малыш.       Меня такой ответ полностью устроил. Хоть что-то в этот день пошло правильно.