the trace leading home

      Он вытирает руки вафельным полотенцем и безразлично отбрасывает его на кухонную тумбу, делает пару шагов и, оказавшись рядом с небольшим круглым столом, к которому ещё вчера утром прижимал чужую поясницу, покрывшуюся испариной то ли из-за разыгравшейся страсти, то ли из-за духоты, упирается в него ладонями. Он несколько минут бесцельно рассматривает маленький скол с левого края, того, что ближе к окну, пока в голове бегущей строкой зациклено проигрывается «никуда не уходи, Джейден», произнесённое фальшиво-спокойным голосом. Не отрывая взгляда, он отодвигает стопой и медленно опускается на стул, разводит руки по покрытой акрилом столешнице в разные стороны и горько усмехается, задумавшись, зайдёт Томми сюда один или вместе с лейтенантом Здоровяком и его оравой из группы задержания, зайдёт, нацелив на него оружие или полные ненависти глаза.       Он искренне жалеет, что так вышло, что всё так вышло, что он позволил Джейлин съехать, что мало проводил с ней времени, ограничиваясь сообщениями и звонками, что посредственно интересовался её делами, веря в её уверенное «всё круто, братец», что редко её проведывал, недостаточно о ней заботился, посчитав её не менее взрослой, чем он сам, а значит, способной не влезать во всякие сомнительные истории, не заводить дружбу с такими же сомнительными личностями и прежде всего думать о себе, своей жизни и безопасности, и что тринадцатого июня семь лет назад не он вместо неё находился в квартире на Пайн-стрит и не он вместо неё превратился в кучу твёрдой сажи.       Он жалеет, что Томми не пришёл к нему хотя бы на полтора месяца раньше с тем, с чем пришёл в пятницу, ведь, возможно, тогда бы в нём вспыхнула крошечная надежда на то, что он не останется навечно вот так, один на один с неутихающей болью, с неиссякающим чувством вины и горем, разъедающим измученный рассудок, и это спасло бы жизни не только ему, но и другим. Он искренне жалеет, что они, все они — он, Томми, Джейлин, те четверо — однажды приняли неверные решения или не приняли никаких и, может, необдуманно, может, не видя важности или расценив их как зелёное табло с надписью «выход», впоследствии познали знаменитый эффект бабочки. А всё могло быть иначе, сильно иначе: Джейлин стала бы востребованным в городе ветеринаром, по обыкновению спокойный Хартмур не поразила бы серия убийств, Джей и Томми сошлись бы ещё после того спонтанного раскуривания травы.       Оторвав наконец взгляд от стола, он медленно поднимает его вверх, по несильно выступающему подоконнику, по нижней части рамы окна, по белым жалюзям, останавливаясь на широком промежутке в них.       Он уже не станет ничего переигрывать, не вскочит, не соберёт вещи и не схватит ключи, не выбежит на улицу, не станет прятаться или по шаблонным киношным заповедям менять внешность в стремлении пожить ещё или «доделать дело», не станет искать способов выбраться из города, из штата, из страны, он не проведёт остаток своей пустой жизни в бегах, потому что, куда бы ни пошёл и где бы ни оказался, всё равно притащит за собой этот стотонный груз из бесчисленных воспоминаний, скорби и печали, потому что тому, кто планирует бесконечно бежать, всё равно необходима цель, конечная точка, место, а их у него нет, есть только осознание, что всё это воплотилось в человеке, который… всё-таки приезжает один на своём чёрном «Форде».       Он видит его, видит, как он криво тормозит на подъездной дорожке, как глушит машину, как выходит, как с силой хлопает водительской дверью, как, едва ли не спотыкаясь, несётся ко входу. Джейден не двигается, продолжая держаться за края столешницы с разных сторон, из-за сбивчивого дыхания шевелится лишь его грудная клетка. Всего на мгновение он задумывается встать, развернуться, завести руки за спину и соединить друг с другом запястья, возможно, даже самому себе зачитать права, чтобы покончить со всем поскорее, чтобы пропустить момент, когда совесть взвоет так громко, что оглушит, но не успевает.       Томми врывается в дом, будто раненный зверь, ищущий помощи, он психовано озирается на сторонам и дёргается вправо, хватает его за горло обеими руками, поднимая его со стула как какую-то легковесную игрушку, и так доводит до кухонного гарнитура, прижимая его и скорее не специально, чем намеренно прикладывая затылком об навесной шкафчик. У него во взгляде ничего, кроме чистой ярости, ненависти, его лицо — это покрасневшая от притока адреналина гримаса отвращения, тщательно скрывающая обычное человеческое отчаяние, он что-то зло шипит через сомкнутые зубы, что-то про предательство, обман, про «слепенького дурачка» и боязнь потерять. Джейден слышит это глухими урывками, потому что нехватка кислорода притупляет и слух, цепляется за его напрягшиеся запястья с проступившими жилками, пытается ртом ловить воздух и надеется, что Томми доведёт дело до конца — придушит его руками, а не видом брошенного на произвол судьбы щенка.       Надежды не оправдываются, потому что, сдавив последний раз, Томми отпускает его шею и с размаху лупит пощёчину, на секунду отступая на шаг, но Джейден знает, что этого ему будет мало, что этим он гнев не утолит, поэтому для него не становится неожиданностью, когда в левую щёку прилетает крепко сжатый кулак. Его по инерции слегка отводит вправо, он в попытке устоять на ногах тянется, чтобы ухватиться за тумбу, за ручку выдвижного ящика, но безуспешно — второй удар в то же место валит его на пол. Томми единожды пинает в живот ногой, потом переворачивает его на спину, садится сверху и продолжает бить, теперь с меньшей силой, но всё с тем же рвением.       Джейден предполагает, что, наверное, должен защищаться, должен закрываться руками, как-то оборонительно сворачиваться, выкручиваться из-под другого тела, но просто не хочет, потому что в этом нет никакого смысла, потому что пускай лучше Томми превратит его в кровавую кашу, чем откроет рот и попытается с ним действительно поговорить, пускай выбесится, проживёт свою боль таким образом, не доводя себя до состояния мыслительной комы. Но сквозь уже слабо ощутимые удары, сквозь поволоку отдалённых звуков, завесу размытых и замедленных вспышек родного лица, он улавливает, что Томми вот-вот скатится в истерику, которая обязательно перерастёт в психоз и станет причиной огромного множества ошибок, поэтому решает, что пора шевелиться.       Хоть Томми и крупный парень, однако находится в состоянии истощённого исступления и потому силой становится почти равен. Ему удаётся перехватить его руку в момент, когда он собирается ударить снова, и вместе с верхней частью тела потянуть её в сторону, затем, воспользовавшись секундной возможностью, он немного подтягивается вверх, чтобы ощущать лопатками дверцу напольного шкафа, и, помогая себе коленями, разворачивает Томии к себе спиной, обхватывая таз ногами и задевая бедром кобуру.       — Отпусти! Отпусти, блять! — он рычит и немощно дёргается, пытаясь освободиться. — Ты врал! Ты всё это время врал! Ты стоял там, смотрел на нашу ёбаную доску и знал, что мы ловим тебя! Ты, сука, игрался со мной! Пользовался! Заставил, блять, поверить тебе, влюбиться в тебя!       Он жмурится, практически не чувствуя собственного лица, тяжело дышит, сопротивляясь порыву схватиться за рёбра, которые, кажется, сломаны, и решает не отвечать, не говорить, что на самом деле никогда не игрался и никогда не пользовался, потому что всё, что он делал для него и с ним, было его настоящим и искренним, иногда шутливым, но по большей части честным желанием, и уж тем более никогда не заставлял себя любить, ведь всего лишь следовал зову сердца и выбирал игнорировать разум. Это не его вина, что Томми поздно созрел, что поздно предпочёл поддаться, и теперь в его самых обыкновенных чувствах видит то, чего нет. Джейден не врал ему ни в единой букве, обращённой к нему, ни в едином звуке, слове и обещании, не врал ни в одном касании, ни в одном поцелуе и объятии, потому что просто не смог бы. Он может быть ужасным, омерзительным, самым чудовищным человеком, может быть мразью, падалью и убийцей, но даже с таким набором не смог бы намеренно ему врать.       — Отъебись! Убери руки, блять!       — Уберу, как только ты успокоишься, — хрипит свербящей глоткой.       Но убрать руки приходится гораздо раньше, потому что «успокойся» на него всегда действовало с точностью до наоборот, действовало как красная тряпка для быка, поэтому, когда у него словно открывается второе дыхание, Томми резко подаётся вперёд, вырываясь из захвата, и вскакивает на ноги, ладонью и особенно громким в этот раз «блять» отбрасывая стоящий рядом стул. Джейден с полуживым вздохом приподнимается ещё выше, в положение сидя, сгибая подтягивает колено и слегка давит на бок, чтобы облегчить боль в рёбрах. В ушах, впрочем, как и во всей голове, звенит, края рассечения на брови пульсируют, но едва ли болезненно, с носа на губы стекают две неровные дорожки крови, а левый глаз, скорее всего, к утру заплывёт.       Он медленно поднимает взгляд на Томми, слыша его загнанное дыхание, задерживается на его напряжённой спине, обтянутой прилипшей водолазкой, прикрывающей на шее последствия его доверия, на его упирающиеся в стол дрожащие руки. Может, он уже закончит это всё, достанет табельный из кобуры и выстрелит? Джейден наверняка оставил ему несколько ссадин или царапин, пока держал, так что его смерть вполне можно будет списать на вынужденную самооборону.       — Что же ты натворил, — полушёпотом на выдохе. — Это же… тебя ведь… господи…       Он думает, что самое время собрать последние силы, встать и неспеша подойти к нему, осторожно прикоснуться, назвать полным именем, чтобы немного отвлечь от дикого роя мыслей, жужжащих в голове, сконцентрировать его на своём голосе, думает, что самое время что-нибудь сказать, солгать или пойти на откровение, какая разница, лишь бы Томми не загнался сильнее нужного, сделать что-то напоследок, лишь бы окончательно не поехал крышей.       — Это первая степень, умышленное, — потеряно тараторит как будто самому себе, — это смертная казнь, тебя убьют, тебя, блять, просто убьют.       Если бы Джейден мог, то, наверное, улыбнулся бы, ведь даже сейчас, даже когда Томас знает, что его лучший друг, человек, которого он подпустил к себе ближе кого-либо другого, в котором был уверен, оказался убийцей, он всё равно выводит его жизнь вперёд, всё равно переживает о нём, о том, что его ждёт и что с ним будет. Он всё ещё не достаёт наручники, не связывается со Здоровяком, не наставляет на него оружие и не велит завести руки за спину, а стоит, блять, рассуждая, что грозит тому, кого он полтора месяца ловил и кого вслух презирал.       — Да, да, мы… — он несколько раз трёт лицо, — мы сделаем из тебя психа, скажем, что ты невменяемый, что ты больной, мы…       Он поворачивается, вдруг замолкает, и у Джейдена судорогой сводит внутренности. Он замечает его покрасневшие глаза и полопавшиеся в них от давления сосуды, замечает, что всё его лицо покрыто, похожими на аллергические, пятнами, что на крыльях носа в свете люстры поблёскивают полоски от скатывающихся слёз, и становится больнее, чем несколько минут назад под почти беспрерывным градом ударов.       — Мы скажем, что это ПТСР или типа того, что ты… — он тяжело сглатывает, слабо потрясывая головой, — …ты потерял сестру, не смог смириться и убивал, потому что болен. Да, ты ведь… у тебя… у тебя точно какое-то расстройство, ты просто больной, вот и…       — Томми, перестань.       — Мы… мы найдём врача, тебя не убьют, а отправят на лечение, тогда…       — Томас.       Джейден смотрит на него, на такого, одновременно взбешённого и уставшего, одновременно полного ненависти и отчаяния, ищущего способ защитить, оправдать, и ему самому хочется взвыть, хочется доползти до его ног, схватиться за них нечувствительными руками, уткнуться красно-синей мордой и рыдать, пока воды в теле не останется, хочется держать его и молить о прощении, хочется истерично повторять, что ему жаль, что, может, он и правда нездоров, может, ему действительно нужда помощь, а не петля на шее, но… это будет ложью, потому что он вовсе не псих, а методичный и хладнокровный ублюдок, который сознательно пошёл на убийства, он знал, что делает, отдавал себе отчёт, нанося удары ножом, вдавливая пальцы в головы и вжимая их в землю.       Но он понимает, что Томас в это не верит, не желает верить в то, что Джейден, тот самый, которого он знал порядка десяти лет, который всегда приходил ему на помощь, который никогда не был агрессивен к людям, который даже при задержании улыбался и старался расположить к себе, который ещё недавно целовал его так, будто он хрустальная ваза, который прикасался к нему с таким трепетом, будто он единственная важная вещь во всём мире, что вот этот Джейден способен отнимать чьи-то жизни. Он не верит и потому психует, пытаясь обелить его в собственной голове, пытаясь придумать предлог, зацепиться за то, что сделает его менее мерзким.       Наравне с тем, как хочется ему в этом помочь, Джейдену хочется, чтобы он перестал, чтобы не смотрел на него такими глазами, чтобы не метался зрачками с одного предмета на другой, чтобы у него не дрожали плечи и руки, особенно та, что периодически задевает пальцами кобуру. Он знает, что у Томми строится своя цепочка событий, что теперь он чувствует себя использованным и выброшенным, что теперь ему кажется, словно всё, что между ними происходило, было выгодным притворством, показухой, и вряд ли есть шанс его в этом переубедить.       — Ты ведь читал дело, — но он решает попробовать хотя бы перестать вызывать в нём сочувствие, думая, что будет лучше, если он начнёт испытывать к нему искреннюю, неподдельную ненависть. — Не задумался, — натужно хрипит, дотягиваясь и цепляясь за верх кухонной тумбы, — почему Арло оправдали?       — Что?       — Прокурор, судья, все, — ему почти удаётся встать на ноги, — все ебучие присяжные сказали, что он просто несчастный парнишка, который… — он кашляет, проводя тыльной стороной ладони по лицу и размазывая скопившуюся в разных участках кровь, и опирается на столешницу локтем, всё ещё держась за бок, — …который связался с наркотиками, которого надо не на электрический стул, а в дурку, блять, полечиться, — горько усмехается. — Почему, а, Томми?       Томас молчит, но выглядит уже более присутствующим здесь, а не в своих иллюзиях.       — В ваших ебучих судебных бумажках было написано, что Мэрилин трахалась с Карлом Стидом, адвокатом Арло? А о том, что мамаша этого выблядка тогда входила в совет окружного правления?       — О чём…       — О чём я, блять? — усмехается снова. — О том, что Джейлин убил не пожар, Томми, а все они. Все те, кто пожалел эту малолетнюю гниду.       Джейден и правда жалеет, что убивал, ведь вполне мог бы кого-то нанять, подкупить, с кем-то договориться или что-то подстроить, но ни на секунду, ни на единый миг своего существования не жалеет тех, с кем это сделал. Он до сих пор помнит те спектакли, замаскированные под судебные слушания, до сих пор помнит их безразличные лица, до сих пор помнит, как сострадательно смотрели на подонка, как зачитывалось решение присяжных, как потом без тени сомнения оглашался полу-оправдательный приговор, и как всё это старательно фиксировалось. Он помнит, как Карл подошёл к нему с припухшим конвертом наличных и листком бумаги, как, даже не поморщившись, предложил «компенсировать моральный ущерб», как удивлённо смотрел на него, услышав отказ. Всем им было плевать, ни одному из них не было дела ни до его сестры, ни до двух других жертв, им просто хотелось поскорее всё закончить и разойтись.       — И ты возомнил себя палачом?! — Томас снова бесится, снова принимается балансировать на краю истерики, он делает пару быстрых шагов, оказывается рядом и прихватывает Джейдена за грудки, сжимая в кулаках ткань его футболки.       — Я старался, Томми, — почти жалобно тянет он, — старался делать вид, что всё в порядке, что не просыпаюсь по утрам, думая, что эти люди заслуживают вместо Джейлин сгореть заживо. Мне казалось, со временем всё пройдет, все эти мысли о справедливости, о том, что они должны понести наказание, о том, что вся эта, блять, боль скоро уйдёт, нужно только подождать, но лучше не становилось.       — Почему ты не пришёл? — сжимая футболку крепче. — Почему не рассказал?       — И что бы ты сделал? — с вызовом вскидывая брови. — Пожалел меня?       — Отвёл бы, блять, к психиатру!       — Вот поэтому и не пришёл! — Джейден отталкивает его от себя, едва не упав обратно на пол. — Потому что я не псих, Томми! — злость затухает так же быстро, как и вспыхивает, он придерживается за край тумбы, неторопясь помогая себе сократить образовавшееся расстояние между ними, потому что чувствует, будто бы, если не коснётся Томаса вновь, хотя бы в последний раз, то потеряет последнее, что ему дорого. — Я не псих, — повторяет, обхватывая его лицо вымазанными в крови ладонями. — Я не прошу меня понять или простить, ты и не должен, но только… — он прижимается к его лбу своим, закрывая глаза, — не делай из меня сумасшедшего.       Джейден осторожно, медленно целует его в уголок губ, целует в висок, почти невесомо давит на щетинистые щёки, спускает руки к шее, обёрнутой горловиной водолазки, ведёт по плечам, по предплечьям, дотрагиваясь до верхней части кобуры, переключается на живот, поднимается к груди и снова возвращает руки к его лицу. Всё это время Томас стоит неподвижно, дышит неровно и дважды тяжело сглатывает, он смотрит пустым взглядом в только ему видную точку и вдруг слегка тянется правой рукой вниз. Джейден почти блаженно улыбается, думая, что Томми наконец принял решение, но тогда тот подносит телефон к уху и спустя несколько слышных гудков произносит:       — Сэт?