the trace leading home

      В понедельник утром, когда Томас паркует машину, выходит из неё, неторопливо шагает до главного входа в офис городского департамента полиции, а потом просто идёт по коридорам сначала первого этажа, а затем седьмого, он беспрестанно ловит на себе чьи-то косые взгляды, замечает, как двое молодых офицеров, с которыми он едва ли знаком, начинают перешёптываться друг с другом, стоит ему пройти мимо, слышит насмешливые предположения о том, что он, наверное, подсел на наркотики, и более серьёзные, даже местами обеспокоенные, предположения, что двое суток подряд беспробудно спал.       Он прекрасно понимает, о чём это всё: о его свежем внешнем виде, совсем не складывающим о нём впечатление, как о ходячем трупе, о его чистой одежде, от которой не несёт двухдневной ноской, кофейными выхлопами из автомата или едой на вынос, о его здоровом цвете лица, почти не оставившим напоминание о бессонных ночах, бесконечном стрессе или большом количестве работы, о его наконец улыбке, искренне довольной, а не лениво натянутой, по-честному счастливой улыбке, а не вымученно-вынужденной. Он понимает, что вызывает у людей некоторый диссонанс, потому что ещё два дня назад выглядел как тот, кто своим табельным либо перестреляет всех вокруг, либо застрелится сам, причём курок спустит скорее случайно, чем целенаправленно — пользуясь дулом пистолета как карманной подставкой под уставшую голову.       А ещё он понимает, что провёл самые лучшие выходные в своей жизни, не считая тех, когда поехал с родителями навестить кузенов и вернулся не с мешком надаренных сладостей или парой купюр в рюкзаке, а с щенком, которого позже назовёт Реми. Он провёл субботу и воскресенье не у себя, не наедине с собственными мыслями, чувством одиночества и рефлексией, не с желанием промотать время и снова оказаться в комнате оперативной группы, обложенный коробками, бумагами и папками, он провёл субботу и воскресенье там, где не было места беспокойству, и с тем, кто это беспокойство в зародыше прогонял.       В субботу они с Джеем практически не выходили из комнаты и не покидали периметр двуспальной кровати. Они лежали и разговаривали, и это не были мотивационные речи, побуждения к каким-то действиям или занятия ораторским искусством, это просто была бездумная болтовня, пустой, но необходимый и ценный трёп. Они изредко упрекали друг друга в скудоумии и безрассудстве, в чрезмерной импульсивности и горячности, в том, что так или иначе своими поступками оттягивали момент, в котором находятся сейчас. Они вместе просыпались и вместе засыпали, обнимались и целовались, прижимались и тёрлись, иногда кусались или царапались, они безмолвно смотрели в глаза, пытаясь мысленно рассказать всё то, чем жили последние несколько лет, кружа вокруг друг друга, но не сближаясь, и с почитанием прикладывались лбами, делясь теплом и сожалением об упущенном времени.       В воскресенье они играли в семейную парочку: ездили за продуктами на оба дома, потратив в сумме около двадцати минут на споры о том, что галлон молока в соседнем магазине дешевле или что брать готовую заморозку лучше, чем не один час корпеть над каким-нибудь кулинарным изыском, днём навещали старушку Пирс, ненадолго освобождая её от слишком активного и любвеобильного пса, а вечером бесцельно катались по городу, под повторяющуюся музыку по радио обсуждая недалёкую перспективу съехаться после того, как Джей вернётся из командировки в Хартвест-крик.       Поправляя ворот водолазки, Томас понимает, почему Сэт смотрит на него с таким хитрым прищуром, с каким обычно добивается признательных показаний, и почему Эшли со Скоттом перепихивают друг друга локтями, пряча улыбки, но решает, что этой троице не помешает потренировать логику и последовательное мышление, пытаясь предположить или даже угадать причину, по которой он сегодня выглядит, как выигравший миллионную лотерею человек.       — Если это и правда лотерея, то я разочарована, — обиженно выдыхает Эшли.       — О! Может, Кирби наконец переводят в Лейкворт? — предполагает Скотт, надкусывая шоколадный батончик.       — В окружной департамент?! — Сэт усмехается, едва не подавившись слюной или, когда Томас подходит ближе, и становится виднее, кошмарно-зелёной жижей в его стакане. — Там и без него группа федералов наберётся, зачем им ещё один самодовольный мудак?       — Тогда… может, выспался?       — Это как же надо спать, чтобы потом ходить с такой счастливой рожей, — фыркает он, укладывая сложенные в замок руки на макушку, поблёскивающую в свете люминисцентных ламп. — Хотя… постой-ка… — снова щурится, — может, спать надо не «как», а «с кем»?       — Пармар, — ласково тянет Томас, упираясь ладонями в стол, — смотрю, материалы по всем жертвам уже рассортированы и собраны в дела? И промежуточный отчёт по расследованию написан? И все улики объединены в отдельную папку? И…       — Ой, аж подташнивать начинает, когда ты включаешь начальника.       — Тебя подташнивает не от меня, а от вот этого, — кивает на всё ещё недопитую субстанцию.       За переведённой темой для разговора, когда Скотт говорит, что подташнивает вообще-то их всех, Томас как можно более деликатно интересуется, что это за странное орудие массового поражения, а Сэт принимается объяснять, что сельдереевый сок обладает множеством полезных свойств, в отличие от них, «необразованных недоумков», закипает работа. Те, что помладше, принимаются за просмотр чего-то на компьютере, тот, что постарше, передразнивая командирский тон Томаса, берётся за папку с фамилией «Хаттон», а тот, что представляет собой их среднее возрастное значение, принимается за формирование полного тома по последней жертве.       Примерно спустя час, когда руки доходят до чтения профайлерского заключения, Эшли, в какой-то момент оторвавшаяся от Скотта, поднимает голову и озвучивает весьма странную, но интересную мысль.       — Может, это Байрон?       — Скотт уже предполагал, — не отрывая глаз от бумаги, безэмоционально напоминает он.       — Да я не о том, что ты, очевидно, с кем-то переспал и теперь плохо это скрываешь, — тараторит она, как бы невзначай почёсывая шею, прямо с той стороны, с которой у Томаса под горловиной водолазки впечатана красно-синяя свидетельница его счастья. — Я про убийцу.       Тогда в комнате резко воцаряется тишина, не шуршат ни листы, ни картонные папки и коробки, почти не слышно ничьего дыхания, и кажется, что даже бесконечно работающий компьютер Рейнорса перестаёт издавать жизнеспособные звуки. Томас медленно поднимает взгляд на Эшли, моргает, не понимая, какой именно частью её предложения вызвано это напряжённое молчание, и решает, что лучше сам сконцентрирует общее внимание.       — Ты обвиняешь федерального агента в… убийстве? — недоверчиво тянет он.       — Во-первых, не обвиняю, а выдвигаю предположение, — важно поправляет она, — во-вторых, почему нет?       — Байрон, конечно, редкостная скотина, но как-то мне не верится, что по ночам он бегает по Хартмуру и режет людей.       — А что? У него достаточно мезом… — она ловит недовольный взгляд Сэта, — …обычное телосложение, он подходит под критерий «от двадцати пяти до сорока пяти», под критерий роста, как раз сто восемьдесят сантиметров…       — Ты же понимаешь, что, для того, чтобы хотя бы начать рассматривать агента Федерального бюро расследований в качестве подозреваемого, нужны очень веские доказательства? — он хмурится, догадываясь, что её предположение — не более, чем крик отчаяния офицера, пытающегося уже полтора месяца поймать преступника, хотя не может отрицать, что это же предположение не отзывается в нём крошечным ликом восторга.       — А что… что, если это кто-то из местных копов? — вдруг несмело выдаёт Скотт.       Томас бросает на него взгляд, собираясь возразить. Он всю жизнь прожил в Хартмуре и уже стал думать, что знает здесь всех, и пусть с некоторыми не знаком напрямую, а некоторых попросту не помнит, но факт остаётся фактом: с одним он ходил вместе с детский сад, второй как-то помогал ему учить домашку в начальной школе, с третьим пересекался в супермаркете, четвёртому улыбался с противоположной стороны улицы, потому что они соседи, а пятый как-то одалживал денег. И мысль о том, что кто-то из этих людей может оказаться серийным убийцей, в голове укладывается с трудом, однако завращавшиеся в ней винтики…       — Вообще-то, — …говорят неожиданно голосом Сэта Пармара, — в этом есть смысл. Если допустить, что подозреваемый является полицейским, и для начала взять те же внешние характеристики, то можно сразу исключить из круга всех женщин-сотрудниц, — загибает мизинец, — исключить молодых сотрудников у нас и в участках, — загибает безымянный, — исключить всех, кто ростом меньше как минимум ста семидесяти пяти сантиментов, — загибает средний, — исключить худощавых, — и загибает указательный.       — Опираясь на психологический портрет, исключить кого-то будет сложнее, — задумчиво рассуждает Томас. — Расчётливость и хладнокровность свойственны почти любому полицейскому, проявление жестокости лично я ни у кого не наблюдал, — пожимает плечами. — Здесь написано, — указывает в отчёт профайлера, — что преступник должен хорошо знать расположение или неработоспособность камер наблюдения, но доступ к городской базе есть в каждом участке…       — Помнишь, Мортон говорил, что мотив всех убийств — месть? — вспоминает Скотт. — Значит, в теории наш коп каким-то образом пострадал от каждой из жертв.       — Где же… — Томас ведёт глазами по строчкам, — вот, слушайте, «важно отметить, что отсутствие излишнего садизма, а также сексуальных и социальных девиаций в отношении жертв, указывает на то, что жертвы навредили либо непосредственно убийце, либо кому-то из его близких».       — То есть, он может мстить за кого-то, — уточняет Эшли.       — Лучше всё равно не стало, — выдыхает Сэт, перетягивая профайлерское заключение себе. — Под и то, и другое описание всё ещё подходит большинство наших.       На это Томас отвечает лишь молчаливым кивком. Он проводит руками от нижней челюсти, задерживая центр ладоней у висков, и исподлобья смотрит на увешанную фотографиями и расписанную чёрным маркером магнитную доску. У версии с причастностью кого-то из сотрудников полиции есть основания, мотивированную подоплёку отыскать будет нетрудно, поскольку едва ли не каждому третьему полицейскому или члену его семьи в городе кто-то пытался подгадить, но тогда придётся перерыть всю национальную базу информаций о преступлениях, чтобы понять, за что их предполагаемый коп-энтузиаст решил мстить Джейкобу, Кейду, Мэрилин и Эбби.       Проверку этого следа они решают придержать до получения ответа из Центра судебных архивов, который, возможно, упростит задачу с поиском, ведь, если окажется, что первых трёх жертв объединяет участие в одном деле, то это значительно сузит пул кандидатов, претендующих на смертную казнь.       Через несколько часов, примерно в половине двенадцатого, Скотт с усталым вздохом стягивает с себя накладные наушники и объявляет, что подозрения на Клайда Морли, второго подозреваемого в расследовании, чья фамилия как будто прошибает Томаса электрическим разрядом, можно окончательно списывать в утиль. Аргументирует он это тем, что, пусть история с покупками ножей и кажется в своём роде компрометирующей, в действительности же является не более, чем совпадением: в первых двух случаях Морли приобретал нож для сыра и нож для овощей, у которых длина лезвий небольшая, в последнем — нож для лососёвых, имеющий, напротив, слишком длинное лезвие, но в конечном итоге ни одно из них не подходит под характеристики тех порезов, что были обнаружены на телах жертв.       За изящными шутками Пармара о том, что «их технический эксперт уж больно много знает о разновидностях перчаток и классификации ножей», и его почти незавуалированными намёками они дотягивают до обеда. За ним кратко обсуждают, сколько ещё им предстоит бумажной мороки перед тем, как они будут передавать материалы прокурору, ненадолго возобновляют тему с Байроном, рассуждая сначала о том, как у того чешутся лапы отобрать по большей части расследованное дело, а потом о его возможной причастности к убийствам, в чём Томас становится главным болельщиком, хотя верит этому процентов на десять из ста, и под конец возвращаются к разговору о предполагаемой виновности кого-то из полиции, сходясь на том, что, не считая некоторых сотрудников обособленных подразделений, число подозреваемых варьируется от трёхзначного до четырёхзначного.       Затем их скромную обитель, пропахшую очередным полезным изобретением Сэта и менее полезными, но более ароматными блюдами остальных, посещает капитан Милнер. Обращаясь ко всем, заявляет, что ответ на их запрос уже подготовлен и ближе к вечеру будет доставлен в офис, и, обращаясь к Томасу, которого по завершении своей речи отводит в сторону, напоминает, что у них есть не больше двадцати четырёх часов назвать ему имя, прежде чем он подпишет передачу дела под руководство агента Кирби и обяжет их выдать ему все материалы, на что реакцией ему следует фальшивая улыбка и строгое «обойдётся».       Когда злосчастное «ближе к вечеру» не наступает и к концу рабочего дня, Томас, буквально кожей ощущая повисающее и нарастающее у всех с каждым часом напряжение, предлагает своей троице разойтись по домам, обещая, что сам дождётся письма из Центра, всё изучит и завтра утром обязательно их проинформирует. Эшли и Скотт этому предложению недолго сопротивляются скорее из вежливости, чем из реального желания задержаться, но в конце концов сдаются и, напоследок одарив своего сержанта всевозможными эпитетами о его великодушии, уходят. Пармар же, немногословно поделившись о недавней ссоре с женой, решает остаться.       В основном они работают молча и только изредко вкратце делятся мыслями и предположениями; в течение полутора часов Сэт успевает закончить формирование тома по второй и третьей жертвам и берётся за повторное изучение документов по четвёртой, Томас в это время перечитывает заключения экспертов, а после принимается за свидетельские показания, пытаясь отыскать, может, кто-то из них случайно упомянал какую-нибудь ссору или конфликт с полицейским. В семь-пятьдесят тишину прерывает громкий звонок стационарного телефона — Томас берёт трубку и, едва дав дежурному офицеру договорить, торопливо удаляется на первый этаж. Возвращается он через несколько минут, уже сжимая пальцами белый конверт с тускло виднеющейся синей печатью, контурно изображающей здание Центра судебных архивов. Вскрыв его, внутри обнаруживает флешку с пластиковой биркой, на которой написан её внутренний номер, и сопроводительное письмо, в котором указываются сроки её использования. Отложив в сторону листы с показаниями свидетелей, он пододвигает к себе ноутбук и вставляет носитель в разъём, вводит пароль, пропечатанный на обратной стороне бирки, и видит, как на экране начинает ползти зелёная полоска.              На разархивирование судебных файлов на рабочий стол уходит примерно полчаса, поскольку заботливые работники Центра вместе с информацией по конкретным лицам, участвовавшим в заседании, решили прислать и полную стенограмму этого самого заседания. Не то чтобы Томас против, просто это ещё немного подливает масла в и без того накаляющиеся мысли о том, что расследование длится уже полтора месяца, что двое подозреваемых оказались неверными, а последний из них сегодня окончательно утратил этот статус, что дело вот-вот передадут Байрону, который просто доработает за них и провозгласит себя царём-детективом, требуя, чтобы люди преклоняли перед ним головы каждый раз, когда к нему обращаются, и что из единственного весомого следа — именно то, что сейчас прошло отметку в девяносто семь процентов.              Как только загрузка завершается, он тут же кликает в бледно-сером окошке на выделенный пунктиром прямоугольник с надписью «принять», и перед ним открывается текстовый документ, в левом нижнем углу насчитавший сто сорок шесть страниц. Сэт, до этого с интересом наблюдавший за растущей змейкой на мониторе, театрально давится усмешкой и, подаваясь назад, заявляет, что лучше вернётся к документам по четвёртой жертве, нежели чем заставит себя всё это скрупулёзно вычитывать, и Томас, не уточняя, что все сто сорок шесть страниц им вряд ли понадобятся, решает не настаивать.       Он ведёт двумя пальцами вверх по тачпаду, пропуская сразу семь страниц, описывающих формальные досудебные детали вроде даты начала и окончания расследования или предпринятые следственные мероприятия, и притормаживает на сводной таблице, поделённой на два столбца. Медленно прокручивая документ вниз, он зрительно бегает по строчкам, в разных натыкаясь сначала на «секретарь первого судебного заседания — Джейкоб Мосс», потом на «судья — Мэрилин Хаттон», следом на «свидетель стороны обвинения — Кейд Фарелл», а в самом конце, где значатся имена присяжных, на «присяжный №10 — Эбби Уильямс».       По телу пробегает нервная дрожь, когда он понимает, что не ошибся, до четвёртой жертвы предположив, что первые трое могли быть участниками одного судебного заседания. Он победно улыбается, слабо кивая головой и предвкушая, как уже через пару часов у него будет готов список подозреваемых, однако в следующие десять минут эта улыбка постепенно будет ослабевать.       Спустившись ещё на несколько страниц вниз и добравшись до раздела с общей информацией о поводе к слушанию, он чувствует, как начинают потеть ладони и всё быстрее стучит сердце. В нескольких абзацах сжато рассказывается о происшествии, случившемся в две тысячи восемнадцатом году, о пожаре, причиной которого, как выяснилось в ходе расследования, стал поджог, обвинения в чём тогда были предъявлены девятнадцатилетнему Áрло Кидду. По версии окружного прокурора тот, «находясь под совокупным действием как минимум пяти видов наркотических веществ», бросил в открытое окно жилого здания коктейль Молотова, а после попытался сбежать, но был остановлен сотрудниками пожарного департамента, прибывшими по вызову на тушение.       — Не понял, а как… — он улавливает, как слева негромко звучит голос Сэта, но вскидывает и трясёт указательным пальцем свободной руки в безмолвной просьбе подождать и помолчать.       И возвращается к чтению, выясняя, что после двух судебных заседаний присяжные частично оправдали Арло, а суд приговорил его к пяти годам условного заключения и принудительному лечению в городском реабилитационном центре, и что семьям трёх пострадавших стороной обвиняемого были добровольно предложены материальные компенсации в размере ста тысяч долларов. Двое предложение приняли. Отказ был подписан семьёй погибшей Джейлин Хейз — её родным братом… Джейденом Хейзом.       — Томми, слышь, отвлекись на минуту, тут… — когда Томас поднимает глаза на Сэта, тот, поймав его взгляд, несколько испуганно вздрагивает. Он настороженно хмурится и чуть склоняет голову. — Всё нормально? Ты какой-то…       — Ты хотел что-то сказать, — лишённым хоть какой-то интонации голосом хрипит Томас.       — Да, тут… — Сэт несколько секунд колеблется, но затем пожимает плечами и тычет пальцем в папку перед собой. — В общем, когда нашли четвёртую жертву… Хейз сказал, что среагировал на вызов неподалёку от того места, но в диспетчерской сводке, — тычет в соседний лист, — вызовов на ту улицу за весь день не было.       Он заторможенно моргает, переключая внимание на подрагивающие руки, выводит одну ногу из-под стола, наклоняется корпусом чуть вперёд и упирается локтями в колени. Он с трудом слышит обеспокоенные фразы Сэта, слышит что-то про воду и попытки дышать, слабо ощущает его касание к своему плечу, размытой вспышкой замечает, что он встаёт.       «Ваш убийца не выбирает жертв, Томас, он их знает».       В голове гулкими выстрелами воспроизводятся фразы, в голове белый шум, долгий, противный писк, будто бы звук заевшего кардиомонитора, сигнализирующего о потере пациента. Сердце уже колотится не просто быстро, а буквально болезненно, будто бы поочерёдно перестают работать нижние и верхние камеры, будто бы кто-то нещадно отрывает тромбы.       «…он не получает удовольствия от процесса, для него это… скорее работа».       Кости опутывает железными прутьями, давит, как будто в попытке сломать. Перед глазами рябит.       «Здоровяк всё записал, так что… я поеду».       Он неосознанно тянется в правый карман брюк, стараясь не сделать резкого движения. Нащупывает телефон. Открывает журнал вызовов, ненадолго поднимает взгляд на вернувшегося Сэта, держащего в руках стакан с чуть помутневшей водой, и нездорово усмехается, потому что пятнадцать капель валерьянки сейчас всё равно что вслух сказать «не переживай». Он практически не шевелится, не кивает, не вертит головой, не пожимает плечами, не начинает вызванивать Скотта или Эшли, не звонит капитану или своим офицерам с приказом готовиться к задержанию, он просто держит сраный стакан и смотрит, и Томас…       — Томми! Соскучился? — …оказывается, жмёт на «вызов».       — Где ты?       — Дома, — невозмутимо ему в ответ под звуки шипящего кухонного крана. — Что такое? Тебя забрать?       — Нет, я… — он отводит взгляд от Сэта, накрывая левой рукой глаза. — Я скоро сам приеду. Никуда не уходи, Джейден.