the trace leading home

      К приближающемуся вечеру пятницы, соскребая чайной ложкой остатки твороженного сыра с пластикового контейнера, приобретённого в автомате на первом этаже, и размазывая их по размякшему тосту из того же набора, ему кажется, что взвинченность, раздражительность и периодические вспышки гнева, которыми он был пресыщён последние четыре дня, постепенно уступают место смирению.       Сначала та воскресная ситуация оборачивается для него, во-первых, официальным письмом от руководителя Бюро судебно-медицинской экспертизы на имя шефа городского департамента полиции с негодованием о превышении его сотрудником должностных полномочий и рамок человеческой вежливости, и, во-вторых, не самой приятной встречей с этим самым шефом, который наглядно ему продемонстрировал, как нужно выражать своё недовольство в отношении других людей. Тогда это его искренне разозлило, потому что с какой стати он вынужден плевать на свои заботы в расследовании ради забот Джины? Почему она позволяет себе устанавливать временные промежутки, за которые соизволит поработать, а он не может позволить себе немного на неё прикрикнуть?       Затем тот инцидент в среду, когда они с Байроном едва ли не кидаются друг на друга в коридоре, что выливается в очередной служебный выговор с занесением такового в личное дело и куда более настойчивое, чем все предыдущие разы, напоминание о том, что с горизонта ему уже машет отстранение, которому кое-кто, «подвергающийся нападкам и угрозам со стороны какого-то сержанта», обязательно поспособствует, если вообще не разошлёт всему округу, а потом и штату фотографию Томаса с настоятельной рекомендацией его избегать и ни в коем случае не принимать на работу. Реакцией на этот безусловно справедливый спектакль стали пассивно-агрессивное «понятно» и — случайно — громкий хлопок двери.       Томас всё понимает. Понимает, что не должен был срываться, повышать голос на Джину и угрожать ей жалобой в Национальный совет судмедэкспертов, что не должен был ни разговаривать, ни уж тем более отвечать этому второкласснику-переростку со статусом федерального агента, что не должен был устраивать истеричных выплесков собственного возмущения в кабинете капитана. Прекрасно понимает, что это никак не играет ему на руку, никак не красит, не делает его настоящим, но весь этот бесконечный круговорот дерьма, начинающийся с момента тяжело давшегося направления запроса в Центр судебных архивов, продолжающийся непониманием, что между ним и Джейденом теперь происходит, и заканчивающийся четырёхдневной воронкой напряжения… просто не оставляет ему выбора.       Обмакивая чайный пакетик в кипяток, поскольку сам вид и запах кофе ныне вызывает лишь тошноту и отвращение, он вспоминает про вчерашние слова Сэта о том, что он скоро собственноручно превратит себя в ходячий труп, вспоминает это непомерное количество сочувственных взглядов, когда он заходит в здание, поднимается на лифте или идёт по этажу, вспоминает десяток советов выспаться, поесть и по-человечески отдохнуть, вспоминает и, шагая обратно за стол, грустно усмехается, потому что все эти советчики даже не подозревают, что Томас на самом деле спит, и что на самом деле бессонница изводит гораздо сильнее, чем недостаток сна.       Возвращаясь каждый вечер домой, он пытается удариться в какую-то бытовую рутину вроде мытья оставленной со вчера посуды или запуска стиральной машины, пытается добить свою усталость долгим принятием душа, кропотливым бритьём, чтобы оставить только щетину, или намеренно затяжным ужином, игнорируя возможность доставки. Он старается отвлечься, переключиться, следует заветам старших коллег и не тащит работу в дом, но как раз из-за этого, едва он оказывается в постели, неизбежно начинает думать о том, кто переворошил его душу, оставив от неё лишь труху.       В последний раз они говорили с Джейденом в воскресенье, в нескольких метрах от трупа тридцатидевятилетней женщины, хотя, конечно, назвать это «разговором» было бы чересчур торжественно. Тогда он сказал ему «у тебя сейчас совсем другие заботы» и, судя по всему, имел это в виду буквально. С того дня он не писал и не звонил, даже ни разу не заявился сразу в комнату оперативной группы и не поджидал у главного входа или вблизи на парковке. Такое ему было не свойственно, потому что Томас всегда считал его человеком, который, зацепившись за что-то или кого-то, пойдёт до самого конца, до логичного конца с точным «да» или категоричным «нет», и добьётся какого бы там ни было результата. Выходит, добиваться результата с Томасом он настолько устал, что решил просто сдаться?       Мысли об этом ему приходится прервать, поскольку он ощущает слабый хлопок по плечу и, обернувшись, видит Ричарда Мортона, держащего у правого бедра бледно-жёлтую папку, которую победно потрясывает и кладёт на стол.       — Решил поработать в ночь, — объясняет он.       Томас хмурится и не припоминает, чтобы он сам, кто-то из его группы или начальства устанавливал ему какие-либо сроки, поскольку он приглашён в качестве стороннего эксперта, чья деятельность практически не имеет временных ограничений. Единственное, о чём он упоминал, не делая из этого просьбу, приказ или рекомендацию, это по возможности успеть составить заключение до конца следующей недели, чтобы они заранее, до поимки психа, смогли включить это в материалы дела.       Удивлённый тому, что хоть кто-то выполняет свою работу и не кричит о переизбытке собственных дел или ущемлении прав на отдых, он пытается сообразить, что ответить или как отблагодарить, но Ричард любезно избавляет его от умственных потуг, вдруг опуская поверх папки белый пузырёк.       — Волшебство фармакологии, — пожимает плечами. — Помогает при бессоннице.       — Как ты понял, что у меня бессонница? — спрашивает Томас, задерживая кружку с чаем у рта.       — Я уже порядка семи лет работаю профайлером в окружном департаменте, — улыбается он, обходя стол и присаживаясь напротив. — Поверь, за это время научиться отличать обычный недосып от бессонницы — плёвое дело. Особенно, если накануне вечером «пациент» сам об этом говорит.       Томас тяжело сглатывает, пытаясь воспроизвести в памяти этот фрагмент, и заторможенно догадывается, что, скорее всего, ляпнул об этом, когда Ричард по пути в великодушно выделенный ему кабинет в очередной раз крутил финты своим профессионализмом, где-то с левого плеча Томаса бубня о том, что заметил у него стеклянный взгляд, мелкие шелушения на щеках и подбородке и непроизвольные подёргивания рук и мышц шеи.       — Две таблетки за три часа до сна, — кивает он.       — А если я не знаю, во сколько пойду спать?       — Тогда можно использовать почти мгновенное средство — шприц со снотворным.       — Блять, шприц со снотворным? — морщится Томас.       Когда Скотт, всё это время тихо отсиживающийся в своём углу, заявляет, что весь этот разговор кажется ему мало того, что просто странным, так ещё и двусмысленным, и отмахивается от Сэто-подобных шуток о том, что странный не их разговор, а сам факт того, что он увидел в нём какой-то свой подтекст, они ненадолго замолкают, а затем решают, что пора последовать примеру Скотта и взяться за работу, поэтому в течение следующего часа Ричард, пытаясь обобщить своё заключение, кратко пробегается по пунктам, которые в нём выделил.       Чуть дольше задерживаясь на отсутствии преступника на городских камерах видеонаблюдения, исключая тот случай, когда он попался на одну из них верхней половиной тела, он объясняет, что, раз камеры буквально вездесущи, человек должен быть хорошо осведомлён о том, куда они направлены, знать об их неработоспособности или слепых зонах, что может указывать либо на то, что он имеет к ним непосредственный доступ, работая, например, в администрации или правоохранительных органах, либо на то, что он заранее изучает местность.       Потом он останавливается на методе убийств, обращая внимание на то, что, поскольку все жертвы зарезаны ножом в спину и в некоторых случаях дополнительно задушены, это говорит о преступнике, как о человеке, нацеленном исключительно на результат. В его действиях нет никакой символической или ритуальной подоплёки, он не проявляет никакой сексуальной или социальной девиации, не подвергает людей пыткам, не мучает их, не делает из их смертей какое-то представление, не играет на публику, пытаясь привлечь к себе внимание. Он буквально идёт по сценарию «подошёл-зарезал», свойственному скорее убийце-новичку, чем серийнику.       — Ваш убийца не выбирает жертв, Томас, он их знает.       — Месть, — почти шёпотом произносит он, тянется в сторону и пододвигает к себе четыре папки, подписанные именами жертв. — Мы знаем, что эти трое, — указывает на криво выведенные «Джейкоб», «Кейд» и «Мэрилин», — связаны работой в государственных органах: суд и пожарный департамент, — отодвигает эти три папки влево, отделяя от одной. — Но Эбби…       — Она может быть присяжной. Или просто слушателем заседания, — предполагает Скотт. — И тех, и тех тоже регистрируют в актах.       — Выходит, когда мы получим ответ из Центра судебных архивов, то сможем значительно сузить круг подозреваемых.       Через двадцать минут под заходящее солнце он уже провожает Ричарда до такси, искренне благодарит его за самопожертвенность, заключающуюся в намеренном отказе от брони комнаты в мотеле или остановке у здешнего знакомого и целенаправленном выборе провести ночь в офисе городского департамента за написанием отчёта, машет ему на прощание и приглашает как-нибудь наведаться в Хартмур без профессиональной причины.       Вернувшись в комнату оперативной группы, он будто бы только сейчас замечает, какая в ней тишина. Ещё утром Сэта забрал инспектор трудовой комиссии, чтобы послушать о его неподдельной радости работать в полиции, о его счастье приносить своей службой пользу обществу, о его бесконечной благодарности за соответствующую за это зарплату, за чудесный коллектив и прекрасные условия труда, так что на сегодня он лишён возможности пытаться помочь Скотту перебороть фобии или уличить его в извращенских наклонностях, а Эшли ещё две недели назад предупреждала, что уедет на свадьбу к сестре в другой город и пробудет там все выходные.       Томас одновременно любит и ненавидит эту тишину, потому что она невольно возвращает его в предыдущие четыре вечера, которые он провёл с мыслями о том, что, с одной стороны, Джейден не выходит на связь, наверняка намекая, что устал постоянно быть отвергнутым, однако нужным в качестве страховки от одиночества, а с другой стороны, мыслями, что в ночь перед обнаружением тела Эбби Уильямс, засыпая в собственной машине неподалёку от дома Хейза, думал о том, что хочет всё исправить. Он сомневается, считается ли отсутствие звонков и сообщений знаком, что что-то исправлять уже поздно, и не думает, что вообще есть что исправлять. Хотя… может, пора перестать думать и просто попробовать? В любом случае, даже если это угрожает ему утратой лучшего друга и потенциального партнёра, никто не запретит ему поселиться на работе и заработаться до потери памяти.       На тротуаре около знакомого дома он оказывается практически так же быстро, как в прошлый раз, в нём даже решимости почти столько же, сколько было тогда, разница в ситуациях лишь в пройденном времени и том, что внутри горит свет и решётчатая дверь перед входной не заперта. Он барабанит по последней костяшками пальцев, и ту неожиданно скоро перед ним открывают. Джейден, которого он не видел несколько дней, всё тот же, навевая старые воспоминания, стоит в пижамных штанах, с голым торсом и мокрыми волосами, даже ведёт себя, как прежде — ничего не говорит, не задаёт вопросов, а молча пропускает его внутрь, чуть сместившись в бок.       Когда Джейден приваливается спиной к стене и скрещивает руки на груди, у замершего напротив Томаса сводит скулы от того, что в его взгляде он не видит ничего, не может угадать его мысли или догадаться о его дальнейших движениях. Понимает, что Джей ждёт объяснений, какой-то невероятной истории или минимально приличных оправданий, но в голове вакуум, ей нечего ему предложить, и потому он теряется и просто смотрит ему в глаза, надеясь, что, может, в этот раз телепатия сработает.       — Слушай, без обид, но если ты захотел сменить обстановку для своих размышлений…       Он принимает решение за тридцать секунд, он делает шаг, хватает это лишённое эмоций лицо, тянет на себя и жмётся к красным губам с силой множества упущенных шансов. Жмётся к губам и к телу, давит большими пальцами на щёки, сопротивляясь порыву давить сильнее, чтобы поцелуй перестал быть односторонним, и давит на оголённую грудь своей, сопротивляясь порыву вдарить по рёбрам, чтобы сложенные на ней руки хотя бы разомкнулись, а в лучшем лучше обняли его. Он старается не горячиться, потому что это никак не поможет, однако отсутствие взаимности начинает надоедать и очень сильно бьёт по решимости, и как только до него вдруг доходит, что именно так всё это время и во все попытки чувствовал себя Джейден, он отстраняется и открывает глаза, осознавая, что свои тот и не закрывал.       — Ты делаешь мне одолжение или просишь прощения?       Томас подаётся немного назад и хмурится.       — Что?       — Ты в очередной раз отказываешься от меня, — с перечислительной интонацией говорит он, — утром сбегаешь, пропадаешь на четыре дня, а теперь заявляешься и лезешь целоваться. Что это, Томми, одолжение или попытка извиниться?       В разрез своему ледяному, беспристрастному тону, он осторожно опускает руки на его плечи, держит, как будто не даёт упасть, как будто, несмотря на никуда не девшуюся обиду, злость и, может быть, даже ненависть, всё равно хочет быть рядом, хочет показать, что ему не плевать, что он попытается понять, лишь бы только Томас заговорил. Но Томасу словно язык пришили к нёбу, он стоит, молчит и вообще слабо представляет, что должен сказать. По дороге сюда он планировать делать, а не болтать, потому что для этого ему снова придётся включить голову, а в их случае никакой пользы это не приносит, так что он пробует снова и дёргается вперёд, намереваясь уберечь их обоих от разговоров, но Джейден отводит голову чуть в сторону, и вместо губ Томас попадает в его скуловую кость.       — Ладно, и что дальше? — слышит и ощущает его усмешку.       — Да блять, Джей, — выдыхает полушёпотом.       — Я спрашиваю, потому что больше не хочу себя мучить, — он, повторяя его недавнее движение, обхватывает ладонями его лицо, — и не хочу, чтобы мучился ты, — гладит подушечками больших пальцев щетину ниже висков. — Поэтому… что дальше? Опять устроим подростковый петтинг на диване, а ты потом опять уйдёшь? — улыбается, будто бы его не страшит эта перспектива, улыбается, пытаясь искренне, но получается лишь меланхолично.       Томас сглатывает, выдыхает носом. Отходя назад, на ощупь присаживаясь на спинку дивана, он хочет сказать, что и сам не знает, что дальше, хочет сказать, что все его отталкивания, избегания, увиливания — это плоды его страхов, следствие тревог и беспокойств о том, что он упустит то малое, что имеет сейчас, в стремлении разменять это на нечто большее. Хочет сказать, что настолько боится потерять его, что осознанно выбирает держать на расстоянии, не подпускать, но иной раз срываться и приближаться самому. Хочет сказать, что одновременно жалеет и не жалеет об этом, что одновременно сдерживается и порывается, метаясь между симпатией и рациональностью, которая набатом по бьёт о том, что это один сплошной риск.       — Мне… — вдруг хрипло выдавливает он, — мне кажется, что мы можем ошибиться.       — Не ври, — хмыкает Джей, обратно припадая к стене. — Тебе кажется, что ты можешь ошибиться. Знаешь, я всегда ценил твою способность к разумному эгоизму, не переставал восхищаться, как мудро ты умеешь ставить себя на первое место, но в то же время никогда не понимал, почему всё это ты иногда применяешь не там, где нужно.       — Намекаешь, чтобы я сейчас просто забил и поступил так, как хочу, но даже понятия не имеешь, чего мне это стоит.       — О, ну так поведай мне, — с нарастающей издёвкой тянет он, отталкиваясь от стены и пихая руки в карманы штанов. — Расскажи, каково нынче думать обо всём и обо всех и плевать на собственные желания.       — Обо всех? — Томас хмурит брови и поднимает голову. — Думать обо всех, блять? — он с трудом осознаёт, почему именно это его так зацепило, но ударяться в рассуждения об этом ему становится некогда, когда он подрывается на ноги и толкает Джея в плечи. — Я думаю о тебе, долбоёб. О нас! О том, что будет с нами, когда всё покатится к чёрту. О том, будем ли мы ненавидеть друг друга или сделаем вид, будто нихера не было, и продолжим играть в дружбу.       — Вот именно! — он толкает в ответ, но предусмотрительно не напирает. — Ты подумал обо мне, о нас, о том, что будет, о том, что станет. А о том, что послезавтра на город может ёбнуться огромная комета, и все твои «а что, если», «а вдруг он…» превратятся в ничто, успел подумать?       Томас набирает в лёгкие воздуха, но вслух, кроме тяжёлого выдоха, ничего не пробивается. Он обессиленно опускает голову, двигает челюстями и изо всех сил перебарывает мысль всё бросить и свалить, потому что выслушивать правду не всегда приятно, потому что сучонок Хейз прав в том, что Томас умудряется подумать обо всём на свете, но как-то не находит в этом графике времени подумать о самом себе, о том, чего сам хочет и чего сам желает. Но, возможно, дело просто в том, что напротив него сейчас стоит не кто-то другой, не посторонний, не имеющий для него никакого значения, а именно тот, кого он знает большую часть жизни, кто всегда был готов прийти, независимо от того, где был и чем занимался, кто бросал свои дела, отменял встречи, менял планы, лишь бы оказаться рядом. Человек, который не прекращал тянуться за ним, который всё равно пытался, пробовал, который даже после неудач смиренно ждал и терпеливо надеялся, что однажды всё получится. Человек, который…       — Томми.       …снова тянется к нему, снова кладёт тёплые ладони на его щёки, снова заставляет смотреть на себя, потому что видит, что Томаса накрывает. И так всегда: Джей ловит, когда он падает, держит, когда он не может стоять, возвращает на землю, когда он зарывается так глубоко в себе, что едва ли видит выход…       — Томас, посмотри на меня, — …поднимает ему голову, когда он не в силах сделать этого сам. — Я всё ещё здесь. Тут, с тобой, и не потому, что ты подумал обо мне и сделал так, чтобы я остался, а потому, что я этого захотел. Я выбирал остаться, даже несмотря на то, что ты мудак, и я выбирал тебя из раза в раз, даже несмотря на то, что ты отворачивался и делал вид, что не замечаешь.       — Джей, я…       — Ты не знаешь, чем всё обернётся, боишься того, чего не можешь предусмотреть, но, может, хватит? Бояться неизвестности — нормально, Томми, но ненормально от неё постоянно бежать, считая, что так будет лучше, понимаешь?       В следующую минуту какой-то внутренний рубильник у него переключается, взгляд становится более осознанным, а движения — более уверенными, когда он прихватывает Джея за затылок и его губы впечатывает в свои. В этот раз его руки не статично скрещены на груди, а как змеи ползут по бокам, спине и останавливаются на пояснице. В этот раз их поцелуй взаимный, больше сравнимый со звуком выстрела, оглушающий, фантомно ранящий, разбивающий остатки прошлых сомнений, этот поцелуй очень скоро превращается в дикий, с периодической сменой ведущих. Этот поцелуй скорее драка, чем проявление чувств.       Томас подводит их к ближайшей стене, потому что слишком нуждается в опоре, которой в мягком теле Джея прямо сейчас не видит, упирается в неё рукой и свободной гладит нагревающуюся кожу, обводит маленький шрам у тазобедренной кости, задевая резинку штанов, проводит вверх по рёбрам, цепляется, давит. Заводит пальцы в его уже высохшие волосы, и пока балансирует на грани желания потянуть их назад и понимания, что это элементарно больно, Джейден, не испытывая никаких угрызений совести, сам тянет его за волосы, отводя его голову в сторону, чтобы припасть к вздувшейся от напряжения или нехватки кислорода вене на шее.       — Господи, Томми, дыши, — едва разборчиво произносит он. — Ты же знаешь, я плохо оказываю первую помощь.       — Она понадобится не мне, а тебе, если ты не замолчишь.       Ему нравится думать, что Джей замолкает, потому что ему пока ещё хватает мозгов воспринять это как честную и открытую угрозу, а не потому, что игнорирует его, точно зная, что может безнаказанно делать и говорить всё, что ему вздумается. Он продолжает исследовать его шею губами и языком, при этом мямлит что-то нечленораздельное, хотя в этот момент Томас вряд ли поймёт и признает, что звуки на самом деле издаёт он сам.       Он отрывает руку от стены и всё-таки утоляет свою жажду потянуть за светлые волосы. С ещё большим удовольствием тянет снова, запоздало вспоминая, что какое-то время назад Джей назвал его мудаком, и, наклоняя голову вперёд, за это же прикусывает небольшой участок кожи на его надплечье, стараясь сдерживаться и не позволить себе озвереть окончательно, оставив целую дорожку из отпечатков собственных зубов. Стоять уже становится тяжело, находиться в одежде становится тяжело, он несильно отпихивает Джея от шеи, наверняка покрывшейся несколькими отметинами, которые придётся скрывать водолазкой, и взамен занимает его рот своим, пока, прихватив левой рукой его за талию, нащупывает им путь до спальни. По дороге, кроме того, что наконец лишают Томаса тёмно-синей рубашки, они собирают практически все углы, сметают что-то с тумб и роняют предметы с навесных полок. На почему-то уже расстеленную кровать они не ложатся, а падают. Тела друг друга уже не гладят, а нескромно помечают. Оторвавшись, в глаза смотрят не с любовью или хотя бы крошечным намёком на симпатию, а с нескрываемым желанием придушить за весь тот многолетний хаос, сквозь который они были вынуждены пробираться. Они кусаются, царапаются, сжимают, прижимаются, мнут, щипаются, но всё это едва ли приносит боль.       Томаса перестаёт волновать, что его решение может оказаться ошибкой, может стать необратимой катастрофой, его перестаёт заботить, что он может навредить Джейдену, потому что в каком-то смысле даже, наверное, хочет навредить, отомстив за все те провокации, подстрекательства и попытки вызвать у него ревность, его перестают мучать и одолевать сожаления, сомнения и нерешительность, у него нет никаких мыслей, нет размышлений и рассуждений, в нём самом нет ничего, кроме животного инстинкта, потому что всё, чего он действительно хочет, лежит перед ним.       Его пылкость вскоре понемногу начинает терять в своей первоначальной силе, но напряжение по-прежнему никуда не девается, поэтому очень кстати приходится быстро разгорающаяся инициативность Джея, который перекатывается так, чтобы оказаться на нём сверху. Он упирается руками по обе стороны от его головы и ненадолго замирает. Снова смотрит в глаза, но уже без желания придушить, а с чем-то другим, с чем-то более благоговейным и чистым. Он смотрит, как будто запоминая, как будто пытаясь впечатать этот образ в свою память, чётче сохранить воспоминание об этом моменте. Он смотрит, медленно моргая, обводя взглядом, кажется, всё, подмечая каждую морщинку, складку, пигментное пятно или родинку.       — Всё хорошо? — вдруг шепчет.       — Ты действительно интересуешься или спрашиваешь разрешения? — Томас скалится, произнося это на манер подобного вопроса, но озвученного больше часа назад.       — Издеваешься?       Что ж, может быть, он и догадывается об ответе, о том, что его самочувствие сейчас буквально очевидно, так что его улыбка медленно становится чуть шире, когда он неторопливо тянется вниз одной рукой, не занятой растиранием чужой кожи на боках и рёбрах, и с глухим звуком расстёгивает молнию на брюках. Ещё сильнее его забавляет то, как сразу после в глазах Джея будто бы вспыхивают электрические искры, как он облизывает нижнюю губу, на миг прикусывая её верхним рядом зубов, как он тяжело выдыхает и плавно перекатывается на бок, якобы невзначай придерживаясь за его бёдра.       — Что, теперь ты…       Только совсем не смешно становится, когда язык превращается в вату, а остатки того, что однажды было мозгами, напрочь расплавляются в вязкую кровяную кашу, неспособную думать и уж тем более анализировать, потому что, не успев договорить, он чувствует, как не теряющий времени и не колеблющийся ни секунды Джей обхватывает его член ладонью и застывает, проверяя реакцию. У Томаса бессознательно закрываются глаза, дыхание прерывисто функционирует через нос, челюсти сжимаются, приводя в движение желваки, и кулаки сминают материал простыни. Ему кажется, что он задыхается, что на лёгкие наматывают тонкую шипастую проволоку, кажется, что из комнаты с открым окном и дверью кто-то каждую секунду выкачивает воздух.       Джейден не останавливается, продолжая двигать рукой, чуть приподнимается, целует его в надплечье, в плечо, в напрягшийся бицепс, почти достаёт до сгиба локтя и возвращается выше, мажет языком по ключице, потом от шеи до ямки под ухом, прикусывая мочку. Джейден не останавливается, но делает всё так мучительно медленно, так томительно неспешно, будто бы искренне желает превратить всё существование Томаса в страдание. Но тут вдруг его рука замирает.       — Ну что, Томми, — он произносит это вполголоса, шевеля губами у левого виска, — теперь как? Всё хорошо? Или дальше будешь язвить?       Всё, чего Томас сейчас хочет, так это посильнее вмазать по его самодовольному лицу и заставить его замолчать, но понимает, что, вероятно, за это поплатится чем-то более нестерпимым. Он молчит, отказываясь играть в этот извращенский детский сад с местью и попытками проучить, но скорее невольно и больше инстинктивно, прогибаясь в пояснице, неуверенно ведёт тазом вверх, сам толкаясь в руку.       — Восприму это как ответ, — удовлетворённо протягивает Джей.