the trace leading home

      Постепенно у Томаса формируется и крепнет ощущение, что он был немного груб и бестактен, обращаясь к вселенной с вопросом, какого хуя она с ним так жестока, потому что в течение пяти дней, следующих с момента обнаружения четвёртой жертвы, посредством непрямых, но весьма изощрённых методов ему удаётся познать, как по-настоящему жестока она может быть.       Весь его кармический фестиваль начинается в воскресенье, когда находят труп Эбби Уильямс. Параллельно с тем, что он с огромным трудом перебарывает тоску по человеку, который ещё утром своим почти равнодушным «у тебя сейчас совсем другие заботы» неоднозначно намекнул ему, что на все поезда с возможностями и шансами он опоздал, Томасу приходится днём срываться на другой конец города в Бюро судебно-медицинской экспертизы, потому что он далеко не добряк Сэт, который может спустить Джине Вудс её королевские закидоны.       — Твоему лейтенанту уже сказано, что я проведу вскрытие не раньше, чем во вторник, — она заполняет какие-то бланки, когда он распахивает двери её зала, и поднимает недовольный взгляд на него лишь на секунду, как на какую-то мелкую мошку или комара, надоедливо пищащего около её уха.       — Я не лейтенант, и вторник меня не устроит, — его раздражённый голос эхом прокатывается по помещению.       — Да что ты? Тогда бери инструменты и вперёд. Камера двадцать два.       Томас изначально ехал сюда уже заведённый, и этот ответ лишает его ещё одной значительной части самоконтроля. И хоть он не в состоянии убавить собственной громкости, сократить количество жестикуляций или вернуть покрасневшему от злости лицу более натуральный оттенок, он изо всех сил во время своего гневного монолога старается подбирать слова, изо всех сил старается не перейти на оскорбления и угрозы. Он пусть и на повышенных тонах, но доходчиво пытается донести до Джины, что преступник ускорился, совершив два убийства за десять дней, и что ни у него, ни у его группы, ни у его начальства попросту нет времени ждать, пока она закончит разбираться с другими делами.       Тогда Джина тоже ненадолго выходит из себя, бросает планшет с закреплёнными листами на передвижную тележку с инструментами, стоящую рядом, и отвечает криком на крик, аргументируя свой отказ тем, что она не может разорваться, что в холодильнике позади неё лежит пять тел, что двое из них — детские, что по всем необходимо дать заключение, вернуть их семьям, позволить им похоронить этих людей. Томас машет головой и, перебивая её, рыком твердит, что, во-первых, её попытки вызвать в нём жалость не сработают, и во-вторых, чем быстрее она вспомнит, что, как закреплённый за оперативной группой консультант, она должна ставить связанные с расследованием процедуры в приоритет, тем будет лучше для всех.       Договориться им удаётся, конечно, не сразу, поскольку, выслушав его грозную тираду с абсолютно безэмоциональным, отстранённым лицом, на котором не осталось и следа от короткой вспышки ярости, Джина фыркает и тянется обратно за планшетом. Томас, глубоко вздыхая, силится понять её, войти в её положение и посочувствовать её рассказу о том, что из четырёх главных судмедэкспертов во всём городе осталась она одна, что сейчас на неё отовсюду валится бесконечная куча работы, что она сама едва успевает моргать в перерывах между принятием тел, но продолжать деликатничать с ней, объясняя, доказывая и упрашивая, он больше не в состоянии. Он лупит раскрытыми ладонями по секционному, благо, что пустому, столу и, подчёркивая, что неохотно, напоминает ей, что в любую минуту может направить весточку в Национальный совет судмедэкспертов с подписью своего начальника и шефа городского департамента полиции, в которой неприменно отметит неготовность и нежелание госпожи Вудс оказывать содействие в скорой поимке серийного убийцы. Завершив эту речь самой притворной улыбкой, он разворачивается и быстрым шагом направляется к выходу, на ходу советуя ей подумать над их разговором и заявляя, что ждёт отчёт о вскрытии в завтра утром.              Весь понедельник Скотт Рейнорс занимается тем, что пробивает всю подноготную Эбби Уильямс, а Томас, Эшли и Сэт, сначала совместно, а потом раздельно, с целью составить полный её портрет и связать или убедиться в отсутствии её связи с предыдущими тремя убийствами, шатаются по её родным и близким. Те заезженной пластинкой в один голос твердят о том, какой чудесной, какой всеми любимой и уважаемой она была, о том, что никогда ни с кем не конфликтовала и никогда никого не задирала, только ни один из них не делает и крошечного упоминания о том, что она хотя бы каким-то образом, хотя бы косвенно, хотя бы на долю секунды в силу работы или жизненных обстоятельств была связана с государственными органами.       К концу дня, вернувшись в офис департамента, поднявшись на седьмой этаж и переступив порог комнаты, отведённой в качестве его метафорической пыточной, нервы у Томаса превращаются в сгусток оголённых, искрящихся под напряжением проводов, потому что…       — Где, блять, её ёбаный отчёт?! — …срывается, когда не находит его ни на общем столе, ни на столе у Скотта, ни на одной поверхности в принципе.       Если это её очередная попытка показать, кто здесь главный, то Томас очень вовремя соображает, что есть люди куда главнее их двоих, вместе взятых и по статусу помноженных. Он сердито отмахивается от ладони Сэта, осторожно опущенной ему на спину, необдуманно выплёвывает что-то грубое и вылетает за дверь.       Без стука ворвавшись в кабинет капитана Милнера, он крайне вежливо — не так, как у вселенной несколько дней назад — интересуется, на каком таком существенном основании Джина Вудс имеет право устанавливать свои правила?       — Почему я должен за десятидневный срок раскрыть серию, предъявить, блять, обвинение, предоставить улики и доводы, а потом ещё подготовить и передать материалы окружному прокурору, а эта сука решает, что все мы можем дружненько подождать, потому что у неё холодильники от количества тел трещат?       Ему невообразимо плевать на её занятость, на её усталость и изнеможение, ему катастрофически безразлична другая её работа, кроме той, которая имеет значение для дела, его не волнует, сколько трупов в день она вскрывает и сколько заключений даёт, он просит лишь об одном конкретном трупе и одном конкретном заключении. С её навыками она в силах управиться и за пару часов, а если ей не хватает рук, то пускай тащит к себе кого-нибудь из работников городского морга, чтобы послушно записывали под диктовку, или если не хватает времени, то пускай заваривает себе вёдра с кофеином и ночует в своём сраном Бюро.       В какой-то момент Милнер, тогда выглядящий действительно напуганным, хотя не отчаянными речами подопечного, а скорее его состоянием, которое лично он наблюдает второй раз за всю его службу, резко встаёт и обращается к нему по должности, зная, что это способно ненадолго остудить его пыл и вернуть на землю, напомнив, где он находится и с кем разговаривает. Томас, разумеется, замолкает; сжимает челюсти и смотрит в пол, запоздало полагая, что лучше бы сначала перебесился, а уже потом шёл сюда.       — А теперь сядь и объясни эту истерику как сержант полиции, а не как пубертатный подросток.       Итогом этих недолгих, но довольно эмоционально окрашенных объяснений, кроме всколыхнувшихся чувств стыда и вины, заменившими собой едва стихшее чувство гнева, становится крайне ненавязчивый звонок Джине Вудс с крайне учтивой и уважительной просьбой через «пожалуйста» заняться телом Эбби Уильямс.              Во вторник утром, заезжая на парковку, Томас замечает около главного входа почти что прыгающую друг на друга ораву репортёров, которую с большим усердием удерживают несколько офицеров. Ему приходится заходить в здание через чёрный ход, ведущий сразу на второй этаж, затем возвращаться в холл на первом, чтобы соблюсти все эти очень важные ритуалы с прикладыванием магнитной карты и росписью в журнале дежурного. Хотя сегодня ритуалы оказываются ему весьма полезны, поскольку по пути к лифту он пересекается к девчонкой из канцелярии, которая как раз несла ему чудесного вида конверт с печатью Бюро судебно-медицинской экспертизы, подписанный — какая неожиданность! — главным судмедэкспертом города Хартмур Джиной Вудс. Томас бы, может, даже вскрикнул от радости, если бы не чувствовал себя как кусок мятой глины.       Днём, когда вместо обеденного перерыва он выбирает извиниться перед Сэтом, которому вчера нагрубил, комнату оперативной группы вдруг посещает капитан. Перекинувшись с парнями парой обыденных реплик и дождавшись Скотта и Эшли, он торжественно заявляет, что журналистам уже известно о четвёртом убийстве, им чрезвычайно необходимы комментарии, а шефу департамента — тишина и спокойствие перед офисом. Поскольку Томас является ведущим в расследовании, то великая честь поболтать с коршунами достаётся ему, а сопровождать его в этом подвиге предстоит ещё секунду назад тихонько усмехающемуся Пармару.       Томас думает, что уже просто не способен злиться, потому что свою месячную норму потратил на Джину с её отчётом и на выяснение информации по последней жертве, так что он молча соглашается, и следующие несколько часов они с Сэтом проводят за тем, что сочиняют как можно более правдоподобную и при этом не раскрывающую деталей дела речь.       О пресс-конференции объявляется стихийно, буквально за час до её начала, любезно приглашаются все те, кто ещё утром надрывал глотки перед главным входом. Всё проходит в душном зале, где лампы дневного света гудят, как разъярённые шершни, а запах пота смешивается с терпким ароматом парфюма. Томас стоит в своей парадной форме, произносит заготовленные фразы, парирует всегда срабатывающим «не имеем право разглашать эту информацию», смотрит пустым взглядом в камеры и считает, что выглядит как полный идиот, утешаясь лишь тем, что не он один.              В среду нервным тиком сводит уже оба нижних века, а мешки под глазами становятся настолько синими, что будь у него цвет кожи ещё чуть побледнее, то он вряд ли бы чем-то отличался от обледеневших «пациентов» Джины. Около часа дня, когда начинают расплываться буквы на бумаге и троиться фотографии на магнитной доске, он понимает, что пора чем-нибудь подкрепиться, но поскольку на аппетит он и не рассчитывает, ему остаётся утолять жажду. Проигнорировав кофемашину в комнате и прихватив свой литературный багаж, он идёт до кофейного аппарата, решая, что сегодня может позволить себе ненадолго впасть в сахарную кому, выбирая двойной американо с сахаром и добавляя тройную порцию сиропа. Забирая этот химозный коктейль с подставки и параллельно пытаясь вчитываться в тринадцать страниц описания ещё неразложившегося трупа, до которых не смог добраться вчера, он промаргивается, и как по взмаху волшебной палочки рядом оказывается адская гончая.       — Что, Кирби, кресло стало жать, решил прогуляться? — равнодушно тянет Томас.       — Не хами, сержант, а то…       — А то? — он с несущественным вызовом переводит взгляд покрасневших глаз на обманчиво улыбающегося подонка, протягивающего свои ручонки к картинкам на аппарате. — Слушай, раз так чешется забрать дело — валяй, — пожимает плечами. — Серьёзно, забирай, я с большим удовольствием буду вместо тебя ходить вокруг и подпёздывать, когда не лень.       После «что ты сказал?» и последующего за этим «что слышал», конечно, завязывается перепалка. К игре в кто кого больней уколет, заденет за живое или хитроумней оскорбит вскоре подключаются толчки и закатывания рукавов, это едва не перерастает в настоящую драку, если бы не подоспевшие вовремя офицеры, о чём Томас очень жалеет, потому что не отказался бы сейчас выпустить на ком-нибудь пар, особенно, если этим «кем-нибудь» будет сраный Байрон Кирби.              В четверг днём, когда ему наконец-то удаётся задремать, прикрыв отёкшее от недосыпа и усталости лицо обзорными фотографиями с места последнего преступления, его будит Эшли и, осторожно приподняв с его глаз листы, говорит, что его вызывает капитан. Глядя на её печально-сочувствующее выражение лица, у него не находится и грамма сил объяснить, что всё, что на самом деле его сейчас ждёт — это нервный срыв, инфаркт или, возможно, паралич, так что он послушно встаёт, допивает остатки выветрившегося и потерявшего вкус энергетика из банки и выходит из комнаты.       В прохладном кабинете Стивена Милнера, вразрез предположениям, которые он строил по пути сюда, его встречают не крики, не ругательства и уже ставшие привычными фразы о выговоре и занесении в личное дело информации о том, что он придурок, оскорбляющий и теперь провоцирующий драки с федеральными агентами, а в первую очередь незнакомый мужчина с вьющейся копной на макушке, примерно его лет и роста, в сером костюме-двойке с жилетом и чёрной рубашкой под ним. Когда он строго, но приветливо улыбается и поправляет очки на носу фалангой указательного пальца, Томас лениво вскидывает брови и переключает внимание на капитана.       — Что это за тип?       По ходу рассказа, обрастающего деталями из упоминаний отдела поведенческого анализа в окружном департаменте полиции, Томас с небольшой задержкой начинает припоминать, как, кажется, в понедельник Сэт в разговоре с ним использовал слова «запрос» и «подождать», тогда они показались напоминанием о том запросе, который на прошлой неделе они составляли и с великим трудом уже направили, но теперь реальная картинка складывается воедино.       Несколько дней назад, ещё до обнаружения четвёртого тела, подвозя Эшли Лейн домой, Томас обсуждает с ней возможность обращения к услугам профайлера, чтобы в ожидании ответа из Центра судебных архивов попробовать больше сосредоточиться на самом убийце, а не на его жертвах. В какой-то момент Эшли решает поделиться этим с Пармаром, который, найдя эту идею весьма удачной, идёт с капитану с просьбой. Тот ему объясняет, что и без того малочисленный штат городского департамента наличие профайлера не предусматривает, однако, если в таковом у них есть необходимость, они могут запросить его у окружного.       — Так что… — Милнер пожимает плечами, — этот, как ты выразился, «тип», сержант Бойд, и есть присланный вам профайлер.       Профайлер, оказавшийся весьма лояльным к употреблению нейтрального «тип» вместо своего имени и отреагировавший на это лишь краткой усмешкой, представляется Ричардом Мортоном и протягивает руку для рукопожатия. Томас, отыскав в своём едва функционирующем теле остатки воспитанности и приличия, дружелюбно пожимает её, случайно задевая подушечками небольшой шрам на ребре его ладони.       Профессионализмом — или элементарной человеческой внимательностью — Ричард блещет уже через пару минут по дороге к комнате оперативной группы, когда называет Томаса «классическим примером нехватки мелатонина», подчёркивая почти статически полуприкрытые веки, круги под глазами, лёгкий тремор в пальцах и хрипотцу в голосе.       Через минуту, представляя это дитя запроса в окружной департамент ребятам, Томас, как будто в доказательство его недавним словам, невольно зевает. Затем трёт ладонями лицо, пытаясь прогнать сонливость, и, пока все, упоминая должности и имена, обмениваются любезностями, отходит к холодильнику, чтобы подцепить оттуда банку тауриновой жидкости со вкусом апельсина. Последние сутки он готов на неё молиться, потому что, кажется, сейчас это единственная в мире вещь, способная хоть ненадолго вернуть ему концентрацию и умственную работоспособность.       Следующие полчаса уходит на то, чтобы ввести Ричарда в курс расследования, хоть он в самом начале и заявляет, что по пути в Хартмур уже изучил высланные вместе с запросом материалы. В конечном итоге, по наступлению тишины он, обмолвившись, что полное и более детальное заключение подготовит и передаст к середине завтрашнего дня перед своим отъездом, сосредотачивается на магнитной доске.       — Хорошо, — на выдохе произносит он, — сразу могу сказать, что вы ловите абсолютно нормального серийного убийцу.       — Подожди, — Томас хмурится, приподнимая заваленную на кулак голову, — ты только что использовал «нормальный» и «серийный убийца» в одном предложении?       Ричард слышно усмехается и, развернувшись ко всем лицом, принимает на себя роль университетского преподавателя, с важным видом вещая, что, как правило, одной из причин, по которой убийцы становятся серийными, является стремление воспроизвести весь спектр чувств и эмоций, которые они испытали, убив впервые. Поскольку прежние «подошёл-застрелил» или «подошёл-зарезал» уже не приносят удовольствия, им приходится совершенствоваться: находить новые места для убийств, новые методы, тактики, орудия.       — Но ваш преступник такой модели поведения не следует, он не усложняет, не экспериментирует, не ищет «того самого» способа, за четыре убийства он не изменил буквально ничего.       — И это делает его «нормальным»?       — С точки зрения криминального профайлинга более чем.       Понимая, что с очевидно изнурёнными здесь людьми будет проще говорить на языке схем, Ричард плавным движением, как бы подтягивая длинную часть на себя, переворачивает магнитную доску на чистую сторону. Выводя на ней маркером слово «хладнокровие», он объясняет, что убийца, в отличие от своих шаблонных собратьев, не гонится за чувствами и эмоциями, а действует методично, из раза в раз выбирая один и тот же сценарий преступления.       — Кроме того, он не проявляет жестокости, — выписывает это слово под предыдущим, соединяя их стрелкой. — Посмотрите, — перевернув доску обратно, указывает на фотографии ран, сделанные во время исследования тел, — от двух до трёх ударов ножом — хватит, чтобы убить, но не заставить страдать. Элементы удушения, — указывает на снимок едва заметных вмятин, — как своеобразная попытка облегчить их мучения.       — Господи, если в конце ты скажешь, что он ещё и для приюта бездомных котят волонтёрит, то я даже не буду делать вид, что удивлён, — Сэт устало массирует виски.       — То есть он… что? Маньяк милосердия? — хмурится Скотт.       — Нет, — усмехается Ричард, — милосердие подразумевает жалость, а ваш убийца не жалеет. Но и не получает удовольствия от процесса, значит… для него это… скорее работа.       Когда он делает «эффективность» второй веткой, идущей от «хладнокровия», то отступает немного вниз и параллельно друг другу неумело рисует нож и луну, ненадолго останавливаясь на времени и орудии преступления. Он заявляет, что нож — весьма распространённый и популярный среди убийц инструмент, однако в их случае нож был выбран именно из расчёта на быструю нейтрализацию и минимизацию длительности сопротивления. На вопрос Эшли о том, почему из тех же расчётов не было выбрано огнестрельное оружие, Ричард поясняет, что они имеют дело с весьма организованным и расчётливым человеком, который наверняка знает, насколько несложно отследить владельца пистолета, даже десятки раз перекупленного или перерегистрированного.              Опираясь на время совершения всех убийств, он говорит, что вечер и ночь — тоже довольно традиционный вариант, который позволяет предположить сразу несколько версий: во-первых, в это время суток если и бродят по улицам люди, то они наименее бдительны, следовательно, риск, что кто-то заметит убийцу, становится крайне мал; во-вторых, только в это время суток убийца может быть активен — возможно, остальной его день занимает работа или учёба; в-третьих, поздний вечер и ночь — сами по себе прекрасная маскировка.       — Если подытожить…       — О, нет, Скотти, ради всего, что тебе дорого, давай не будем, — стонет Томас. — Если я помещу сюда, — стучит карандашом по виску, — ещё хоть букву нужной информации, всё вот это, — укладывает ладони себе на макушку, — неминуемо взорвётся.              Вечером Томас отводит Ричарда в левое крыло седьмого этажа и знакомит с временно отведённым ему небольшим кабинетом, который позволит ему в тишине и спокойствии составить своё профайлерское заключение, не отвлекаясь на посторонние раздражители типа периодически заглядывающих офицеров или уборщиков, которых не удастся прогнать даже угрозой смерти. Затем он возвращается в комнату оперативной группы, где едва успевает закрыть за собой дверь, как до его слуха, будто ударом по тарелкам из барабанной установки, доносится фраза «нам надо серьёзно поговорить», сказанная с такой существенной суровостью, что он на секунду ощущает себя пятилетним пацаном, которого вот-вот отругает недовольная мать. Подняв голову, он понимает, что в роли этой недовольной матери выступает Сэт Пармар, и несдержанно усмехается, потому что вдруг вспоминает, что этот строго глядящий на него человек ещё недавно пугал Скотта карликовой змеёй.       Он вздыхает, надеясь услышать какую-нибудь чушь вроде новости о неминуемом природном катаклизме, который они не переживут, или только что поступившей информации о пятом убийстве, ни по одному из параметров не совпадающим с предыдущими четырьмя, или радостное известие, что Байрон Кирби насмерть подавился едой или отравился собственным высокомерием, но тут Сэт неожиданно быстро — или это так сказывается заторможенная усталостью реакция — подходит к нему почти вплотную. Поднимает на уровень его глаз карманное зеркало Эшли и спрашивает:       — Кого ты здесь видишь, Томми?       И тогда ему становится искренне жаль Здоровяка, потому что, очевидно — предсказуемо и вовсе не удивительно, — от переутомления у него тоже начала ехать крыша. Он с прищуром смотрит на него поверх круглого обрамления, разрываясь между тем, чтобы предложить ему вздремнуть или всё-таки обратиться ко врачу, но Сэт дёргает бровями в свойственной ему манере, так, как будто действительно ждёт ответа. Томас растерянно переключает внимание на стоящих позади Эшли и Скотта, выглядящих уж больно взволнованно, и немного перестаёт улавливать суть происходящего. За неимением альтернативы и при отсутствии хоть каких-то объяснений, он, чуть отведя голову назад, фокусирует взгляд на отражении.       Приходится сдержаться, чтобы не спросить «кто это, блять, такой?», потому что, разумеется, он осознаёт абсурдность этого вопроса. Из маленького зеркальца на него пристально смотрит незнакомец и брат-близнец одновременно, смотрит кто-то, видом напоминающий больше бездомного, какие на постоянной основе безвозмездно арендуют лавочки в парках, чем на действующего сержанта полиции, кто-то с бледным, осунувшимся лицом, с красно-синими подтёками вен под нижними веками и с расползшимися по белкам глаз напряжёнными кровеносными сосудами.       Когда в его взгляде Пармар ловит смену с непонимания на прозрение, то резко убирает зеркало. Выдержав недолгую театральную паузу, он подчёркнуто жалостливым голосом принимается за пламенные речи, в разных формулировках донося, что кое-кто быстрее угробит самого себя, чем раскроет дело и посадит преступника, что отсутствие здорового отдыха и хотя бы минимального питания скоро превратят его в ходячий труп, а трупы, как известно, могут быть полезны исключительно на секционных столах перед рядовыми сотрудниками морга или судмедэкспертами, поэтому, если в ближайшее время Томас не планирует оказаться перед Джиной Вудс во всей своей нынешней красе, то ему следует воспользоваться либо телефоном и приложением вызова такси, либо ключами от собственной машины и умением ей управлять.       И Томас не находит ни сил, ни хотя бы реального желания с ним спорить.