the trace leading home

      Когда Томас с клокочущем в глотке желанием скурить две или двадцать сигарет переступает порог допросной комнаты, оставляя позади Сэта Пармара и Фрэнка Эдвардса, он невольно обращает внимание на свои наручные часы, которые показывают половину шестого. Он делает глубокий вдох, вспоминая, что капитан велел ему зайти вечером, и такой же глубокий выдох, осознавая, что тот не уточнил конкретное время. Решив, что этим временем вполне может быть «сейчас», он двигается по направлению к лифту. Поднимается на седьмой этаж, заворачивает за угол и, побарабанив костяшками по дверному косяку, проходит в кабинет.       Едва подняв взгляд на Милнера, он замечает, что тот, зажимая телефон между ухом и плечом, свободной от написания чего-то на листе бумаги рукой, вытянув и тряся ею, машет ему неоднозначным жестом. Томас вопрошающе вскидывает бровь и по безмолвно шевелящимся губам капитана читает «подожди». Кивает и выходит за дверь. Прижимаясь поясницей к стене, он старается сосредоточиться на собственном теле, на том, как стучит сердце, как ноет спина из-за продолжительного сидения на месте, на том, как покалывает шею, лишь бы только не думать о работе, о расследовании, о результатах допроса или о том, что в итоге в запросом.       Когда он понимает, что руки в карманах начинают постепенно сжиматься в кулаки, он решает рискнуть ещё раз: немного приоткрывает дверь кабинета, заглядывает и видит очередные жесты, однако в этот раз менее раздражительные и более приглашающие.       Через пару минут Милнер заканчивает говорить по телефону и, когда у Томаса от неизвестности непроизвольно сводит поджилки под коленями, рассказывает, что кое-каких успехов он достиг. Прося изначально сократить сроки рассмотрения и исполнения запроса оперативной группы до трёх дней, он понимал, что при такой наглости весьма высока вероятность отказа. Затем они с заместителем окружного шефа полиции немного разговорились, повспоминали былое, похаяли нынешнее, обсудили, что по городу как нельзя кстати колесит трудовая комиссия, которой только дай повод склепать на кого-нибудь дело о превышении должностных полномочий или нарушении законодательства, и договорились, что при всей неохоте ссориться с ней и получать предписания сократить сроки удастся лишь до семи дней.       Томас не уверен, рад он или расстроен. Он понимает, что даже со всей бюрократической лотереей у федералов получилось бы добиться меньшего времени, однако и неделя от окружного департамента — это не официальные неизвестно сколько. Он трёт лицо ладонями, вздыхает и искренне благодарит капитана за помощь, получая в ответ напоминание о том, что в случае, если этот след окажется ложным и запрос не принесёт никакой пользы, расследование неминуемо перейдёт под руководство Байрона Кирби. Он сдержанно кивает и покидает кабинет.       Ему кажется, что сегодняшний день послан ему в качестве наказания за какие-то страшные грехи, которые он совершил в прошлой жизни; сначала это утро с сопящим Джейденом у него на диване, потом сраный Кирби, строящий из себя местного владыку, потом этот несчастный Фрэнк Эдвардс со своим алиби, теперь ещё и запрос, ответ на который ждать неделю. От необдуманного порыва что-нибудь пнуть или ударить Томаса спасает накатившая разом усталость, он растирает виски и направляется в сторону комнаты оперативной группы. Когда там его встречает закрытая дверь, а за ней — ни проблеска света, он понимает, что это своеобразный знак: пора хотя бы на несколько часов забить на всё и просто отдохнуть.       Он вновь спускается на первый этаж, прощается с дежурным офицером, прикладывает пропуск к настенному считывателю и, выйдя на улицу и повернув голову влево, замечает Сэта, Скота и Эшли, стоящих около его машины.       — Если он сейчас же…       Когда Томас, не специально прерывая Скотта, интересуется, что они здесь делают и почему до сих пор не разъехались по домам, оказывается, что Сэт уже около тридцати минут пытается рассказать итоги повторного допроса, но, по скромному мнению Скотта, делает это с использованием чересчур большого количества ненужных деталей. Отшутившись о том, что Сэту, прочитавшему порядка двадцати раз Руководство по проведению допросов, необходимо хоть кому-то, кроме подозреваемых, продемонстрировать свои навыки, Томас говорит, что Фрэнк Эдвардс не тот, кого они ищут.       — Блять! — не сдерживается Скотт. — Значит, я зря…       — Эй, — Сэт прихватывает его одной рукой за плечи, — в расследовании ничего не бывает зря. Да, Фрэнк оказался не убийцей, а скорее просто мудаком, который периодически сбегает к любовнице, но без тебя мы бы не узнали и этого.       — Мужик готовил чеки для жены, якобы в качестве доказательства, что ездил к своей матери, — решает прояснить Томас, — а когда выяснилось, что в эту же ночь убили его старого знакомого, отдал эти чеки как своё алиби, потому что боялся, что обо всём расскажут его жене.       — Считай, что ты раскрыл своё маленькое дело, — гордо произносит Сэт, словно отец, хвалящий сына за пятёрку. — Подделка кассовых документов, предоставление ложного алиби… если судья не найдёт в этом умышленного препятствования расследованию, то Фрэнк отделается малым — административным штрафом и потенциальным разводом.       — И как это поможет нам?       — Ну, кроме того, что мы вычеркнем Фрэнка из списка подозреваемых, никак, Скотти, но ты всё равно молодец.       Томас улыбается, утешающе стуча парня по спине. В нём он видит самого себя несколько лет назад, видит того молодого, неопытного, неумелого пацана, только выпустившегося из полицейской академии и ещё даже на четверть не прошедшего настоящей практики. Он понимает Скотта Рейнорса, потому что понимает его неуверенность, его бескорыстное стремление помогать, иногда заглушающееся боязнью сказать что-то неправильное или сделать что-то, что не даст большой пользы. Томас думает, что в отделе информационно-технической поддержки напрасно посчитали Скотта «слишком зелёным», чтобы допускать до более серьёзных дел в его области, потому что мозги этого парня — алмаз, только пока ещё неогранённый.       Ненадолго потерявшись в собственных мыслях, он приходит в себя под недовольное «не называй меня малышом», когда Сэт в своей манере предлагает самому младшему из них бесплатное такси до дома. Тот, конечно, соглашается, пусть и неохотно, и они вместе, попрощавшись с оставшимися, уходят к дальней части парковки. Под воспоминания о семейной динамике в оперативной группе Томас усмехается и переводит взгляд на не менее потешающуюся над коллегами Эшли, прислонившуюся к капоту его машины. Он кивком указывает на переднее пассажирское сиденье, помня, что ещё утром обещал подвезти её домой, и сам усаживается на водительское.       По дороге, когда Эшли спрашивает про запрос в Центр судебных архивов, он кратко пересказывает ей разговор с капитаном Милнером, особенно подчёркивая, что никому, кроме них и Сэта со Скоттом, которым они расскажут послезавтра, не следует знать, что сократить сроки им помогает заместитель окружного шефа полиции, иначе трудовая комиссия очень быстро окажется на пороге их офиса и с огромным удовольствием вручит предписание сначала Стивену Милнеру, а потом и самому заместителю; предписания получат они, а людей пострадают из-за этого вдвое больше. Уточняющих вопросов Эшли не задаёт, однако спустя затянувшуюся паузу вдруг вслух задумывается, чем им до следующего понедельника, когда пройдёт ровно семь дней, заниматься.        — В смысле?       — Ну, я помогу Скотту перепроверить данные, которые у нас есть по всем жертвам, ты и Сэт соберёте общее досье по серии убийств, но всё это займёт от силы дня два или, если не особо упорствовать, три, а что дальше? — она усмехается. — Будем ходить и бесить Байрона показательным бездельем?       Томасу хочется сказать, что он совершенно не против такой затеи, что, если это заставит Байрона кипеть от злости и трястись от гнева, то он готов трудиться круглосуточно и напрочь отказаться от обеденных перерывов, но решает всё же сдержаться.       — Попытаемся поработать с психологическим портретом убийцы, — вместо этого предлагает он. — У нас есть кое-какие его внешние параметры, да и то весьма посредственные, но, может, если нас проконсультирует профайлер… — он пожимает плечами. — Может, если у нас будет заключение от него, если мы перешерстим все документы по жертвам, ещё раз проверим подозреваемых, снова попробуем найти между всеми связь, то и ждать ответа из Центра не придётся?       Томас, конечно, сам в это верит с натяжкой, процентов на сорок, но ведение расследования — это в целом игра в русскую рулетку, никогда не знаешь, какая именно пуля пробьёт и из какого именно из сотни револьверов, нацеленных вокруг головы, эта пуля вылетит.       За обсуждением пользы и вреда профайлера они вскоре добираются до дома Эшли. Она, выходя из машины, настоятельно советует Томасу отдохнуть, потому что на его мешки под глазами уже страшно смотреть, прощается и, ступая на бордюр, желает хорошего выходного, на что он грозит ей пальцем и напоминает, что в их офисе это дурная примета; уже несколько раз, и не только с Томасом, случалось так, что после подобных пожеланий выходной заканчивался, даже не успев начаться.       Глядя на то, как перед Эшли открывается дверь и как её с порога утягивают в объятия, Томасу приходит в голову мысль о том, что здорово иметь кого-то, кто всегда с нетерпением ждёт тебя домой, и одновременно с этой мыслью рядом становится та, которая напоминает ему, что конкретно его уже не ждёт даже пёс Реми. Какое-то едва ощутимое, но неприятное чувство селится на уровне чуть ниже грудной клетки, колет в рёбра и отдаёт куда-то назад, ближе к позвонку. Томас бессознательно тянется в карман за телефоном. Разблокировав его, наводит большой палец на иконку с трубкой, открывает вкладку «избранные» и ещё около трёх минут безотрывно смотрит на контакт, подписанный как «Джей».       Этот контакт не отвечает ему ни на первый, ни на второй звонок.       По пути домой Томас до скрипа сжимает руками руль и думает, что, если честно, всё справедливо. Джейден предпринимал в отношении него сотню разнообразных попыток, маскировал их под случайные встречи, случайные предлоги, взгляды и касания, он столько раз пытался объяснить и доказать ему, что мир не рухнет, солнце не погаснет и планета не перестанет вращаться вокруг своей оси, если хотя бы ненадолго просто перестать думать и взвешивать, если хотя бы ненадолго отключить свою рациональность и поддаться своему искреннему желанию, каким бы странным, глупым, легкомысленным или рискованным оно ни было.       Паркуя и заглушая машину, он думает, что Джей имеет полное право сердиться на него. Выходя из салона и неспешно шагая к крыльцу, думает, что, вероятно, именно об этом вчера ночью ему и было сказано. «На сколько ещё меня хватит? Или сколько ещё выдержишь ты?» — может это «сколько» схлопнулось в одно? Может, в то время, как Томас начал принимать, что всё это на самом деле не игра, и Джейден действительно испытывает к нему нечто больше, чем просто дружескую симпатию, Джейден же стал осознавать, что впустую бьётся в закрытую дверь, которая лишь иногда приоткрывается, изнутри отсвечивая ему шансом, а потом резко захлопывается, стоит ему только сделать шаг.       Томас бросает ключи на небольшой столик в прихожей, приходит чуть вперёд и, завернув, спиной падает на диван. В поле его зрения попадает кухонная тумба со стоящей на ней кофемашиной и тарелкой рядом, и он несдержанно усмехается, понимая, что Джей в самом деле доел за ним тост. Такой крошечный, в целом незначащий ничего жест, но после которого почему-то кажется, что, может, ещё не поздно? Он ослабляет галстук, снова берётся за телефон. Жмёт на контакт и одновременно — пальцами на корпус. В ответ — гудки. Гудки, опять гудки, никакого стандартного «алло?», никакого саркастичного «кто это опомнился?», даже равнодушного «ты что-то хотел?» нет, только гудки и в конце предложение оставить голосовую почту.       Он не глядя откладывает телефон в сторону. Горько усмехается на резко выстрелившую мысль о том, что три безответных звонка — это цена его попыток поступить правильно. То ранее неприятное чувство постепенно преобразовывается в нечто более ощутимое, как будто сдавливающее виски и глотку, более яркое, обрастающее новыми оттенками страха и вины, которые заставляют думать не о том, что будет после, а о том, что этого «после» может вообще не быть.       Ему хватает пары минут, чтобы подорваться на ноги, схватить ключи, завести машину и выехать на дорогу. Он понятия не имеет, что собирается говорить или делать, но, вспомнив однажды прочитанную или услышанную фразу Фрейда, гласящую, что нельзя одолеть дракона, не столкнувшись с ним, едет к своему дракону навстречу. Путь ему кажется втрое короче обычного; вероятно, он даже не единожды нарушает скоростной режим. Когда он останавливается, ступает на асфальт и торопливо, едва не переходя на бег, шагает к знакомому дому, вся его решимость теряет несколько пунктов силы, потому что он видит, что на подъездной дорожке не стоит старой «Тойоты», внутри не горит свет и решётчатая дверь перед входной заперта. Джейдена нет.       Спустя несколько минут он возвращается в салон машины с пугающим чувством завершённости, словно теперь действительно всё, словно больше нет ничего, что он мог бы предпринять. Он вжимается затылком в подголовник, с нажимом накрывает верхним рядом зубов нижнюю губу, закрывает глаза. Старается не думать о том, что Джей сейчас где-то и с кем-то, потому что это уже не должно его заботить, старается не думать, что Джея сейчас кто-то касается, потому что это уже не его дело, старается не думать, что все свои шансы, сотни и тысячи шансов он собственноручно, сознательно потерял.       От прежней решимости, ещё недавно сопровождающей его, остаётся лишь её крошечная копия, когда он отъезжает от дома Джейдена на несколько километров, буквально до ближайшей парковки, потому что сил ехать домой уже нет. Нет ни сил, ни желания заново окунаться в эту метафорическую помойку из воспоминаний, которую сам создал и сам же очернил. Он глушит мотор, регулирует наклон кресла, чуть откидывая спинку назад, и скатывается немного вниз. Он не уверен, попытается ли всё исправить завтра или, может, смирится и оставит Джея в покое, но наверняка знает лишь одно: в сегодняшнем дне он существовать больше не хочет.              Отсутствие мягкого матраса и скорое приближение старости даёт о себе знать в четыре утра. Томас с трудом разлепляет глаза и оглядывается по сторонам, возвращая себе память о причине, по которой просыпается с невыносимо ломящей спиной и страшно гудящей головой. Растирает замёрзшими ладонями лицо, прогоняя остатки сна, затем сверяется с временем, прикидывая, что абсолютно точно проспит весь свой выходной, и заводит машину. Когда он собирается включить заднюю передачу, чтобы выехать с парковочного места, его телефон, до этого мирно валяющийся на соседнем сидении, разрывается неожиданно громкой вибрацией. Томас смотрит на экран: 4:17 и входящий звонок от Сэта, что в совокупности даёт отвратительное предчувствие, что что-то не так.       — Томас, — строгий голос Пармара снова убеждает его в теории, что посреди ночи или в самое раннее утро не бывает хороших новостей, — у нас четвёртая.       Понимая, что речь идёт явно не о четвёртой прибавке к зарплате, Томас ограничивается безэмоциональным «где?» и усталым, граничащим с раздражительностью «скоро буду». Он едет почти что машинально, на автомате переключает передачи и сбавляет скорость перед пешеходными переходами, едва ли осознаёт, что тормозит на красный свет светофора или сворачивает по улицам, даже включая поворотники. Его «скоро буду» в самом деле становится «скоро», потому что ему хватает пятнадцати минут, чтобы добраться до названного Сэтом адреса.       Покидая салон автомобиля, он мерзляво содрогается, отмечая сначала, что за последние сутки погода переменилась из довольно жаркой в достаточно прохладную, а потом, что оказывается он в без малого самом тихом и спокойном районе Хартмура, который без зазрения совести можно было бы даже назвать «безопасным»; из самых громких и по совместительству последних преступлений здесь — кража кошелька и пьяная драка, где в первом случае вор вернул украденное через полчаса и добровольно, а во втором всё закончилось слёзными объятиями и предложением продолжить развлекательные мероприятия.       Перебегая дорогу, он замечает огромных размеров дуб, растущий между двух огороженных жилых участков, ширина его ствола вполне сгодится в качестве дома для семьи карликов, а зелёная крона так высоко уходит наверх, что стоящему на земле Томасу кажется, что она как будто достаёт до облаков. У основания этого величественного монумента менее величественно лежит тело — чьё именно, ему разглядеть тяжело из-за столпившихся вокруг криминалистов, сотрудников скорой помощи и патрульных.       — Если ты сейчас скажешь о ножевых в спину, то я застрелюсь здесь же, — равнодушно заявляет Томас, подходя и пожимая руку Сэту.       — Тогда подожди, сперва сбегаю к ребятам за защитным плащом, — он укладывает ручку в середину кожаного кейса и кивает на труп, рядом с которым укладывают чёрный мешок. — Эбби Уильямс, тридцать девять лет. Криминалисты уже нашли ножевые на спине, но более подробно о времени и причине смерти Джина напишет в отчёте, как только получит тело.       — И, как в трёх предыдущих случаях, никто ничего не видел, никто ничего не знает, — Томас думает, что произносит это про себя, тихо и как себе заметку, однако протяжное «да» от Сэта его в этом разуверяет. — Кто её обнаружил?              — Патрульный.       — Патрульный? — он хмурится.       — Патрульный! — хлопок сзади по лопатке оказывается таким же неожиданным, каким неожиданным оказывается появление Джейдена. — Привет, Томми.       Он мимолётно, больше даже приветственно, чем искренне, улыбается, но даже этого Томасу хватает, чтобы ненадолго отключиться от реальности. Он смотрит на него, на его форменную тёмно-синюю куртку, из-под которой проглядывает такого же цвета рубашка, на его слегка поблёскивающие, но утомлённо-печальные глаза, на растрёпанные волосы, и все карты просто сводятся к тому, что Томас Бойд — идиот. Идиот, который вечером, не найдя Джея дома, сделал выводы, с действительностью не имеющие ничего общего: «Тойоту» на подъездной дорожке он не увидел, потому что та наверняка стояла где-то вблизи третьего полицейского участка, а свет в доме не горел и решётка была закрыта, потому что Джейден просто работал.       От собственной глупости Томасу очень чешется приложиться головой обо что-нибудь твёрдое, но предполагая, что это вызовет некоторые недоразумения и вопросы, решает сдержаться и воплотить это в жизнь где-то подальше от ненужных глаз.       Когда он более-менее выкарабкивается из размышлений, то слышит, как Джейден рассказывает, что прибыл сюда на сообщение о каком-то пьянице, который кричал на прохожих; он приехал, провёл с ним разъяснительную беседу о том, что нехорошо кричать рано утром в жилом районе, как, впрочем, и в любом другом, а тот пожаловался ему, мол, где-то здесь потерял свой рюкзак. Отправившийся на его поиски, Джейден нашёл не рюкзак, а тело, лежащее у дерева лицом вниз, о чём доложился сначала старшему своей смены, а затем диспетчеру, передавшим ему первоначальный вызов.       Пока Сэт прилежно записывает его показания, Томас вздыхает, запрокидывает голову к нему и очень вежливо интересуется у вселенной, какого хуя она с ним так жестока, какого хуя за несколько дней одарила его столькими событиями, сколькими не одаривала, наверное, за всю его жизнь, да ещё и оставила его всё это разгребать, вот только когда он собирается начать разгребать, она снова гадит ему под дверь очередным событием.       Сокрушаться на вселенную он перестаёт в тот момент, когда чувствует лёгкий толчок в плечо и различает приятно-низкое «держите, ребята». Джейден, подобно ангелу-спасителю, только в тёмно-синем одеянии и без нимба, протягивает им по маленькому стаканчику кофе, предупреждая, что тот, вероятно, уже остыл, поскольку катается с ним в патрульной машине порядка тридцати или сорока минут. Сэт рассыпается в благодарностях, разве что руки ему не целует, но когда вроде как даже грозится, его окликает один из криминалистов, поэтому он вынужденно ретируется.       Томас думает, что лучше бы позвали его, потому что Джейден стоит и никуда не уходит, а слова как-то к языку не липнут. Это неловкое молчание душит так, что хочется прокашляться, заодно выплюнув из себя всё то, о чём переживал ещё несколько часов назад, когда прыгал в свою машину, рвясь к дому Джея, и когда на ней же отъезжал оттуда на какую-то парковку, не понимая, что делать дальше. Это неловкое молчание душит и мучает настолько, что больше невыносимо.       — Джей, мы можем…       — Томми, — Джейден практически сразу отводит взгляд и голову в сторону, — у тебя тут под деревом мёртвая женщина лежит, — и возвращает её в исходное положение, слишком отчуждённо глядя Томасу в глаза. — Мне кажется, у тебя сейчас совсем другие заботы, — он легонько хлопает его по плечу и напоследок, перед тем, как убрать руку, несильно его сжимает. — Здоровяк всё записал, так что… — делает шаг назад, — я поеду.       Это «я поеду» будто бы бьёт Томаса огромной кувалдой, это почти что прощающееся «я поеду» перебивает лишь мысль о том, что Эшли сглазила единственный выходной.