the trace leading home

      — Так, Бойд, давай-ка кое-что проясним.       — А давай ничего прояснять не будем, и ты просто скажешь, поможешь мне или нет.       У Томаса очень скоро кончится терпение. Мало того, что сегодня он чувствует себя как пережаренный, переваренный, а после и перекрученный в блендере овощ, потому что сна этой ночью ему досталось от силы пару часов, мало того, что он почти полтора часа ждал, пока его великолепие Байрон Кирби снизойдёт до смертных и решит всё-таки показаться в офисе департамента, так этот мудак ещё и ведёт себя так, будто он должен пасть перед его ногами и слёзно умолять о помощи.       — Конечно, помогу, — он мечтательно откидывается на спинку кожаного кресла. — Я помогу советом. И мой совет: передайте дело.       Томас усмехается, пропуская воздух через ноздри, и в отвращении кривит лицо.       — Да? Чтобы вас снова назвали героями, а местных копов — бесполезными мешками, живущими на налоги честных граждан?       — Слушай, — Кирби на секунду поджимает губы, — я просто хочу, чтобы каждый занимался тем, что у него получается лучше всего. Если у нас лучше всего получается раскрывать преступления, а у вас — выписывать штрафы за неправильную парковку и наказывать воров сумок, что ж… — он разводит руками.       — Для чего тебе это дело, а, Байрон? — Томас суёт сжатые кулаки в карманы штанов и прищуривается. — Всего-то серия из трёх убийств. Не работорговля, не похищение и не удерживание в заложниках. Это даже никак не связано с детьми или через кого вы там умело манипулируете людьми. Так чего ты хочешь? — приподняв плечи, он делает шаг вперёд, надеясь, что опытный и, возможно, где-то в глубине клеток мозга разумный федерал увидит в этом жесте сигнал о том, что Томас пусть и неохотно, но готов сотрудничать.       — Единственное, чего я хочу, Бойд, так это чтобы ты покинул мой кабинет.       — Да брось, мужик, — он делает ещё шаг и оказывается напротив стола, упирается в него, склоняясь над столешницей. — Давай, внесём хоть немного честности. Что ты хочешь? Чтобы мы посвятили тебе как можно больше страниц в материалах к заключительному отчёту? Чтобы написали, что без твоего участия раскрытие дела было бы невозможным? Или чтобы сразу послали весточку в ваш Центральный офис с просьбой поставить тебе памятник на главной площади Хартмура?       Томас понимает, что с таким подходом, скорее всего, лишь сильнее отталкивает его от мысли помочь, но, вместе с тем, зная его характер, он полагает, что может сыграть с ним в «слабо», надавить на чувство собственной важности. Байрон должен разозлиться, но разозлиться правильно, так, чтобы заявить, что ему неинтересны никакие материальные блага, что он если и помогает, то помогает исключительно безвозмездно, что его имя вовсе необязательно указывать в документах — но только чтобы об этой великой щедрости в итоге узнали все, чтобы каждая псина в городе тёрлась ему об ноги в качестве благодарности.       — Мне ничего не нужно, — с гаденькой ухмылочкой отвечает он.       — Ничего, кроме?..       — Справедливости, Бойд. Я лишь хочу справедливости.       И тогда у Томаса сгорают все предохранители и в пыль рассыпается терпение. Он бьёт раскрытыми ладонями по столу и нависает над ним уже в половину верхней части тела.       — Какой, сука, справедливости?! Неужели ты не понимаешь, что сам этой ёбаной справедливости сейчас препятствуешь?!       Он практически перестаёт контролировать самого себя, злость накрывает глазным давлением, учащённым пульсом и диким, едва преодолимым желанием бросить стул, стоящий слева, в тупую башку Кирби, чтобы в её разлетевшихся кусочках попытаться найти хотя бы намёки на мозг. Он осознаёт, что ещё две-три минуты и сюда войдут люди; охранники, коллеги, уборщики, да даже если сам президент полезет выводить его, то Томас без раздумий вцепится зубами Байрону в глотку и выйдет отсюда только с ним.       — Зря, — поведя бровями, строго произносит он. — Не стоило так со мной разговаривать.       — Да что ты? — скалится Томас. — И что теперь, а? Потребуешь извинений? Устных, письменных? Может, ещё, блять, скататься в окружной департамент и заверить их для тебя, сраный ты…       — Сержант. Тебе пора, — слышится голос позади.       Он оборачивается и на выдохе резко опускает голову, чуть отводя её в сторону. Отталкивается от стола, думая, что какое же это невероятное везение позволить Стивену Милнеру стать свидетелем таких чудных обстоятельств, пришёл бы он только на несколько минут раньше. Томас выходит из кабинета Кирби, целенаправленно хлопая за собой дверью в надежде, что та слетит с петель, даже не беря во внимание тот факт, что прямо за ней, всего в паре сантиментов, стоит его начальник.       Он стремительно шагает к лифту, гаркая кому-то подбежавшему «не сейчас», спускается на первый этаж и под косые взгляды вылетает на улицу.       Этот ублюдок Байрон намеренно его бесит, намеренно выводит из себя, хотя изначально Томас шёл к нему более чем спокойным, почти дружелюбным. Этот ублюдок специально доводит его до точки кипения, чтобы потом сказать «смотрите, это он психопат, а не я лишённая эмпатии тварь». Этот ублюдок сознательно не говорит «нет, я вам не помогу» или «ладно, я помогу, но вот мои условия», потому что хочет поглумиться, хочет в очередной раз доказать всем своё превосходство, свою значимость, хочет, чтобы его просили, умоляли, ведь он же агент Федерального, сука, бюро, а не какое-то мелкое отребье из городской полиции. Этот ублюдок строит из себя гения, хотя в действительности не раскрыл ничего крупнее сети малолетних наркоторговцев.       Томас останавливается у своей машины, мельком замечая отсутствие ещё с утра стоявшей здесь «Тойоты», и не знает, что ему сейчас хочется сильнее: отпинать Кирби за то, что он мудак, или отпинать самого себя за то, что как трус сбежал из собственного дома. Выбор падает на нейтральное — на ствол дерева, потому что не испытывает особого желания как попасть под отстранение с последующим увольнением, так и наведаться в больницу с самоповреждениями.       Он понимает, что должен остыть, успокоиться, не дать этому инциденту встать выше логики. Почему он вообще так завёлся? Он ведь рассчитывал, что потенциально подобное может произойти, осознавал, что Байрон не кинется с великим энтузиазмом помогать в каком-то расследовании, не принадлежащем ему. Может, Томас мало предложил в самом начале? А может, ёбаный Байрон Кирби просто не способен на помощь?       Минует около пятнадцати минут, прежде чем он окончательно приходит в себя. Ему так или иначе пришлось бы, потому что, когда он поднимает голову и случайно цепляется взглядом за занавешенное жалюзями окно на седьмом этаже, то вспоминает, что там его ждут люди, которых он не имеет права подвести. Не имеет права подвести как их самих, так и их надежду, с которой они всё утро сочиняли запрос для Центра судебных архивов.       Он возвращается обратно в офис, обратно в наполненную напряжённой тишиной комнату. Пусть по лицам присутствующих и видно, что они уже в курсе дела и догадываются об исходе попытки Томаса, он всё равно вкратце пересказывает им историю своего недолгого общения с Байроном, не забыв упомянуть о том, что тот обязательно однажды сгорит на карательном костре «своей сраной справедливости». Когда они осознают, что ускорить сроки рассмотрения и исполнения запроса через федералов им не удастся, то начинают прикидывать, как ещё они могут это сделать. Тогда Томас вспоминает, что, когда в последний раз заглядывал в кабинет к Милнеру, то заметил у него на стене фотографию с окружным шефом полиции.       Сначала к этой идее относятся скептически, потому что больше часа назад Милнер видел, как Томас брюзжал слюной на агента Федерального бюро, но потом всё же соглашаются, осознавая, что из оставшихся вариантов у них только незаконное проникновение в Центр судебных архивов. Когда Сэт встаёт и говорит, что занесёт копию запроса в канцелярию, чтобы не терять времени в случае, если Милнер откажет, а Эшли заявляет, что всё-таки попробует убедить Кирби, в качестве главного аргумента используя своё обаяние, Скотта вдруг осеняет, что у него тоже есть новости.       — Алиби Фрэнка Эдвардса на первое убийство фальшивое.              Томас глубоко вздыхает. Когда у него начинает дёргаться нижнее веко, он проводит ладонями по лицу, думая, что сегодняшний день не мог быть ещё лучше, и вскидывает брови в призывном для Скотта жесте продолжать вещать.       — В общем, — он подкатывается на кресле к общему столу поближе и кладёт папку с собранными в ней алиби подозреваемых, — вчера я заметил, что в обоих чеках идентично не пропечатаны некоторые буквы. И мне показалось странным совпадением, что именно на этих двух заправках, находящихся друг от друга примерно в ста, ста пятидесяти километрах, одинаково неисправно работают кассы. Но дело в том, что офицерам, которые работали на месте, оба кассира подтвердили присутствие Фрэнка.       — Не понимаю, — Сэт хмурится и чешет затылок. — Эдвардс действительно выезжал за город, действительно был на этих заправках, но нам зачем-то сунул поддельные чеки?       — Кроме того, — Скотт отлистывает назад несколько страниц, — первый кассир заявил, что Фрэнк останавливался у них примерно в десять-тридцать вечера, второй сказал, что видел его ближе к полуночи. Вот записи с камер двух заправок, где засветился Фрэнк, — он разворачивает папку к трём недоумевающим лицам. — Посмотрите, время с чеков не совпадает ни с временем на камерах, ни со словами кассиров.       — Погрешность в несколько минут я бы ещё могла объяснить, но в часах? — задумчиво тянет Эшли.       — Фрэнк, сука, Эдвардс, — усмехается Сэт. — Он печатал эти чеки по предположениям, во сколько будет приезжать на эти заправки.       — И? Этого хватит на обвинение в подделке документов и с натяжкой в препятствовании расследованию, но не в убийстве, — говорит Томас, бегая глазами между графой «показания свидетелей», снимками с видеокамер и чеками.       — А что, если эти два кассира — его знакомые, а? — предполагает Сэт. — Что, если Фрэнк подговорил их соврать и подменить записи с камер? Что, если и на второе убийство его алиби фальшивое? А если он может знать настоящего убийцу? Или что…       — Всё, Сэт, хорош, я понял, — Томас усмехается и стучит его по плечу, — нам надо поговорить с Эдвардсом, ты прав.       Он поднимается на ноги, просит Сэта и Эшли найти Фрэнка и очень вежливо, соблюдая все нормы полицейского сопровождения, привести его сюда для беседы, Скотту воздаёт похвалы за проделанную работу и советует перебираться к ним в отдел, а сам направляется к кабинету начальника.       Предвкушая не самый радужный приём и, по меньшей мере, какой-нибудь летящий ему в голову предмет, стоит лишь переступить порог, его разочаровывает отсутствие Милнера на рабочем месте, однако уже через секунду он натыкается на него идущим со стороны кабинета Кирби. По его полу-раздражённому, полу-расстроенному выражению лица, Томас понимает, что у этих двух только что состоялся весьма занимательный разговор, в котором один из них изо всех сил старался преподнести свою наглую рожу в выгодном свете.       Милнер кивком указывает на свою дверь, а после тем же жестом — на стул напротив стола. Томас морщится, устало вздыхает и, ожидая долгий и нудный монолог о том, как нехорошо грубить федеральному агенту и называть его плохими словами, закатывает глаза, будто бы ему и без того проблем в жизни мало. У него нет времени на эти разборки, ему неинтересно, что именно и в каком контексте донёс Байрон, потому что этот напыщенный мудак мать родную сдаст, если это потом хоть чуточку положительно на нём скажется. Томасу некогда обсуждать, какой он негодяй, потому что в очередной раз повысил голос на старшего в звании и должности, некогда обсуждать, какой он мерзавец, потому что в очередной раз не соблюдает субординацию, ему вообще сейчас очень сильно плевать на эти детские разборки, и если его хотят уволить или отстранить, то пусть скажут об этом прямо.       — Я не собираюсь тебя отстранять и тем более увольнять, господи, Томас, — Стивен как-то искренне кривится, будто бы сама мысль об этом ему в самом деле неприятна. — Как сержант ты не имел права так себя вести, и я обязательно занесу это в твоё личное дело, такова уж процедура, сам знаешь, — он нешироко разводит руками, поднимая плечи, и подаётся вперёд. — Но как человек… я тебя понимаю. И хочу, чтобы кое-что понял ты: Байрон Кирби действительно… своеобразный человек, но он здесь не в наших в интересах, а интересах Бюро. Чтобы поддержать ваш запрос, достать информацию о совпадении по именам жертв или хотя бы предоставить Скотту доступ к судебной базе, ему нужно послать в агентство собственный запрос, согласовать его со своим начальником, тому согласовать с его начальником и так по цепочке.       — И что? — хмыкает Томас. — Нет, я признаю, что виноват и всё такое, но в чём была его проблема просто сказать «нет, Томас, я не стану тебе помогать, проваливай»? Для чего было устраивать цирк? К чему эти…       Он чувствует, что снова начинает закипать, так что ненадолго замолкает. При всей периодической невыносимости Стивена Милнера он всё равно испытывает к нему глубокое уважение, хоть тот в это и не верит, когда заглядывает в сточку «дисциплинарные нарушения» в его личном деле, поэтому не станет распинаться и тратить время на обсуждение действий, поступков, слов и в целом существования Байрона Кирби. Вместо этого он оборачивает голову назад, останавливая взгляд на определённой фотографии.       — Ну, очевидно, ФБР в лице Кирби нам не помогут. Что насчёт шефа окружного департамента? — и снова смотрит на Милнера.       — Серьёзно? — усмехается он. — Вроде не первый год расследуешь дела, а посчитал нас с ним друзьями лишь потому, что у нас есть совместная фотография? Которая сделана формально? На мероприятии?       — Понятно. Ну, попытаться ведь стоило?       Томас пожимает плечами и натянуто улыбается, понимая, что в целях экономии времени, раз Сэт поехал за Фрэнком, честь доставлять запрос в канцелярию автоматически переходит ему, и вместе с этим понимая, что ему придётся вспомнить от десяти до ста лестных комплиментов, чтобы задобрить милую леди, работающую там, чтобы она отправила эту проклятую бумажку сегодня, в лучшем случае — в ту же минуту или хотя бы в течение часа, как возьмёт её в руки. Он встаёт, но едва касается ручки двери, как капитан вдруг снова подаёт голос.       — С шефом Болтоном нас и знакомыми не назвать, — неторопливо протягивает он, — но с одним из его заместителей… — когда Томас разворачивается, то видит, как тот с лёгкой хитринкой улыбается и вытягивает руку, указывая взглядом на запрос. — Давай сюда.       Отдав его и договорившись, что зайдёт к Милнеру вечером, Томас возвращается в свою скромную следственную обитель. Там его обонятельные рецепторы практически сразу мрут под воздействием сильного запаха мясного тако и горчицы, которой Скотт щедро залил свой обед — на деликатный вопрос «нахрена так много?» он отвечает, что острая пища помогает ему сконцентрироваться и лучше думать. В попытке перебить эти ароматы Томас заваривает кофе и, наполнив кружку, усаживается за общий стол, считая, что и ему не помешает подумать.       Он берётся за папку с третьей жертвой, но вместо того, чтобы перечитывать информацию в ней, падает в неё лбом. В сознании восьмым кругом ада вращаются фразы, сказанные ему вчера вечером, разные фразы, сказанные с разной интонацией, но одним и тем же почти умоляющим голосом. Он жмурится, заводя руки за голову и скрепляя их в замок на затылке, давит, надеясь, что так сумеет вытолкнуть из себя ненужные мысли, но этим лишь добавляет воспоминаний: о тёплых ладонях на спине, о красных мягких губах, о тёмных серо-зелёных глазах, смотрящих на него так честно и открыто.       Он думает, что, может, зря так себя повёл? Может, зря изначально поддался, но затем резко отстранился, как только ситуация перешла из его контроля в горизонтальное положение? Зачем он вообще на всё это согласился? Зачем повёз Хейза к себе и пил с ним? Зачем позволял к себе прикасаться? Он знает, что должен что-то предпринять, что-то сделать или хотя бы объяснить, но считает, что ничем хорошим это не кончится, что рано или поздно эта страсть между ними потухнет и останется только куча неверных решений, с которыми им придётся разбираться.       Джейден всегда был таким, его не заботило, что случится завтра, через месяц или год, он делал так, как ему хочется, невзирая на то, чем это может обернуться. Он отшучивался, что оставит сожаления на день, когда будет находиться на грани жизни и смерти, что обязательно пожнёт последствия, но не сейчас. Он мог принять важное решение за пять, десять минут, в то время как Томас тратил на это недели, пытаясь воедино сложить пазл так, чтобы потом какие-нибудь высшие силы не воздали ему по хребту. В этом смысле они с Джейденом всегда отличались, но почему-то их неотвратимо тянуло друг к другу: сначала общие интересы, события, взгляды, но потом откуда-то появилось оно, это примитивное животное влечение.       Томас искренне не понимает, как должен быстро что-то решить в том, что может оказать непосредственное влияние на его жизнь, на каждый из её аспектов. Но, возможно, если решение не примет он, его примут за него? И совсем не факт, что это решение ему придётся по душе. Он не знает, что собирается делать, но когда не глядя лезет в карман штанов и нащупывает телефон, от любого действия его избавляет заглянувший в комнату Сэт, сообщивший, что на первом этаже их ждёт весьма недовольный Фрэнк Эдвардс. Благодарный всем божествам, Томас поднимается на ноги.       Спустившись на лифте и свернув в коридор, разветвлённый на несколько комнат, они быстро добираются до нужной двери, которую караулит местный офицер. Томас проходит внутрь первым и, мгновенно чувствуя перепад температур, мерзляво съёживается. Он занимает место на стуле в углу комнаты, поскольку по пути сюда договаривается с Сэтом, что вести допрос будет он, иначе ситуация грозит превратиться в ту же, в какую превратилась несколько дней назад с Клайдом Морли.       — Фрэнк, — приветливо начинает Сэт, — хочу сразу прояснить: мы не выдвигаем против тебя никаких обвинений и ни в чём тебя не подозреваем.       Томас сдерживает усмешку. Это классика — заставить человека, находящегося в комнате допроса, верить, что здесь он оказался исключительно в целях дружелюбной беседы. С другой стороны, нельзя сказать, что Сэт лжёт: Фрэнку действительно не предъявлено обвинений, и подозреваемым он фактически не является, поскольку его алиби сочли достаточным.       — Да? Вы поэтому выдернули меня с работы и опять притащили сюда?       Фрэнк сидит на диване у левой стены, у него скрещены на груди руки и едва заметно подёргивается колено. Это может говорить либо о том, что он в самом деле злится из-за того, что его неожиданно забрали с работы и привезли в офис департамента полиции, либо о том, что он нервничает, поскольку догадывается о возможной причине своего нахождения здесь.       — Мы всего лишь зададим тебе пару вопросов по поводу дела, о котором ты уже знаешь, а затем отпустим, — Сэт разворачивает папку, которую прихватил с седьмого этажа, и несколько секунд перебирает в ней бумаги. — Чёрт, как тут холодно.       — Ага, обогреватель тут не помешал бы.       Томас знает, что и это часть искусства допросов. Он сам нередко пользуется этим приёмом: подмечает какие-то детали в обстановке, положительно оценивает что-то из элементов одежды допрашиваемого, заводит с ним несущественный разговор о каких-нибудь мелочах, тем самым делая того более сговорчивым и расположенным к диалогу.       — Итак, я бы хотел уточнить вот что, — Сэт поднимает глаза на Фрэнка, у которого уже менее напряжены плечи и практически не шевелится колено: тактика «спросим и отпустим» работает безотказно. — Ты сказал, что на момент убийства Джейкоба Мосса уезжал из города и вернулся только под утро, верно?       — Верно. Слушайте, мне очень жаль, что с Джейкобом так всё случилось, да, у нас были кое-какие недопонимания и конфликты, но если вы намекаете, что это я его убил, то это бред. Я уже предоставил всё, что подтверждает мою непричастность, чего ещё вам надо? — эта крохотная вспышка гнева, эта быстрая речь, в которой подчёркивается сожаление о гибели Мосса, в которой Сэта наводят на мысль, что у Фрэнка есть алиби, всё это подсказывает Томасу, что они более чем на верном пути.       — Мы ни на что на намекаем, — вкрадчиво, но строго произносит Сэт. — Я напомню, что ты ни в чём не обвиняешься, мы просто хотим уточнить некоторые детали.       Он замолкает и под видом неторопливого копания в документах даёт мужчине немного времени переварить сказанное. Эдвардс видно заведён, и хоть его поза теперь более расслаблена, чем несколько минут назад, он по-прежнему видит напротив врагов. Томас решает прибегнуть к ещё одной уловке и ненадолго выходит из комнаты, чтобы принести пластиковый стаканчик тёплой воды. Протягивая его вежливо улыбнувшемуся Фрэнку, он догадывается, что это побудит его задуматься, что здесь ему не желают зла, что здесь он может чувствовать себя безопасно.       — Ты… не помнишь, в каком часу приезжал на заправки? Хотя бы примерно? — отрывая взгляд от бумаг, спрашивает Сэт.       — Не помню, — спустя недолгую заминку отвечает он.       — Ладно. Может, помнишь, какое время суток было? День, вечер?       — Вечер, вроде, — хмурится. — Да, точно, вечер. Было довольно темно.       — Ты ехал в какое-то конкретное место или?.. — Сэт покачивает головой, делая вид, будто бы на его руках этой информации нет; так он позволит Фрэнку считать, что его показания сейчас будет не с чем сравнить, поэтому он может либо сказать правду, либо сказать её же, но уже в некоторых частях изменённую.       — Я ехал к больной матери в соседний город, — Фрэнк отставляет стаканчик на стоящий рядом стол и упирается ладонями в место выше коленей. — Она плохо ходит, так что я иногда приезжаю к ней, чтобы помочь.       Это короткое пояснение, о котором никто не спрашивал, и более спокойный, даже несколько трагичный тон голоса сигнализирует о том, что Фрэнку стало чуть комфортнее здесь находиться.       — Давно она так? — с неподдельной искренностью интересуется Томас, слегка сводя брови к переносице и поджимая губы, стараясь создать вид по-настоящему сопереживающего человека.       — Год или полтора. Она пару раз в неделю ходит на физиотерапию, чтобы поддерживать мышцы ног в нормальном состоянии, но в тот день она позвонила мне и сказала, что у неё сводит колени или что-то в этом роде.       — Почему она не вызвала скорую? — спрашивает Сэт.       — Не знаю, — Фрэнк пожимает плечами, — она обычно всегда сначала звонит мне.       Уловив эту перемену в его настроении, когда от напряжённости и скованности не осталось практически ничего, Сэт решает, что теперь наконец может перейти к сути текущего мероприятия.       — Знаешь, мы тут перепроверяли чеки с обеих заправок, которые ты нам предоставил, и оказалось, что информация на них не совпадает с показаниями кассиров.       На услышанное выражение лица Фрэнка никак не меняется, он всё ещё немного отстранён, поэтому не сразу замечает, что перестал давить пальцами на колени. Он молчит, но уже не смотрит на Сэта, который намеренно не продолжает говорить, чтобы дать Фрэнку возможность самостоятельно выдвинуть версию о том, почему могли не сойтись показания кассиров с чеками. В таком случае он может неосознанно выдать какую-то информацию, которую скрыл при первоначальном допросе, или даже совершить признание.       — Как думаешь, почему? Есть какое-нибудь предположение?       — Нет, откуда я могу знать? — Фрэнк мотает головой, подключая к сказанному жестикуляцию, чего до этого не делал. Почему? Потому что, возмущаясь, говоря правду или рассказывая о больной матери, просто не видел в жестикуляции надобности.       — Конечно, ты и не должен знать, — Сэт продолжает играть в доброго полицейского, он откладывает папку на стол и, упираясь локтями в колени, подвигается к Фрэнку чуть ближе. — Но ты можешь предположить, верно? Попробуй предположить, почему чеки не сходятся с тем, что говорят кассиры.       — Ну… ну, я не знаю… может… может, они заработались и просто забыли, во сколько я приезжал, или, может… может, у них часы сломались, не знаю…       — А говоришь, не знаешь, — улыбается Сэт, — я ведь ни слова не сказал о том, что не сходится именно время, Фрэнки.