the trace leading home

      — Я продолжу тебя целовать до тех пор, пока не перестану чувствовать губы, затем снова спрошу, всё ли хорошо, и если ты снова не ответишь, то мы остановимся и пойдём спать. Договорились?       Он слабо кивает, подаётся вперёд, а Джейден улыбается ему в губы и думает, что такой Томми ему нравится больше. Такой Томми не изводит себя всевозможными вопросами и не тратит время на их размышление, он не ищет ответы, не копается в собственных мыслях и не пытается поступить «правильно». Такой Томми напоминает свежий пластилин из упаковки — ещё твёрдый, но стоит лишь нагреть, и станет более податлив.       Он понимает, что «нагрел» ещё недостаточно, потому что Томми заметно колеблется. Да, он делает первые шаги, по крайней мере, старается и, может, даже пересиливает себя, но в его движениях, в предпринимаемых им действиях не достаёт той уверенности, с которой он под ручку ходит по офису департамента полиции. Его сознание всё ещё там, в мыслях, оно анализирует, просчитывает и оценивает, пусть и не так активно, как в любую другую секунду. Его сознание не позволяет сконцентрироваться на чувствах и ощущениях, а топит в рассуждениях и взвешивании, что хорошо и что плохо. Джей его не винит, нет: всё-таки тяжело в миг перестать быть идиотом, если ты всю жизнь им был. Хотя Томми, разумеется, далеко не идиот, он просто любит прикидываться таким, когда ситуация выходит у него из-под контроля, а голова не может подсказать, как поступить и как с этим потом разбираться.       Он надеется, что эту голову наконец сумел покорить, когда Томми крепче обхватывает ладонями его лицо и, двигая коленями, встаёт на ноги, затем тянет его на себя и вздрагивает, когда тёплые руки ложатся ему на талию. Поднявшись, Джейден не торопит его, не подталкивает, не пытается лидировать в этой игре, потому что знает — внутри Томми, каким бы решительным он сейчас ни казался, идёт ожесточённая битва между импульсивностью и рациональностью. И эта битва для Джейдена буквально искусство. В последний раз он видел её проявление год назад, когда Томми перебрал с выпивкой, когда вжал его в стенку туалетной кабинки в баре, когда несвязно бормотал что-то про людей, которые слишком часто и настойчиво трогали Джея, и про то, что сам не понимает, на кого или на что злится больше.       Но Джейден как был терпелив тогда, выслушивая сумбурный эмоциональный монолог, так терпелив и сейчас, когда Томми по-прежнему ничего не предпринимает; он продолжает целовать и не убирает рук с его лица, он продолжает сбивчиво дышать и жаться теснее, продолжает давить пальцами на кожу, но всё ещё стоит на месте — в буквальном и переносном значениях. Тогда внутренняя битва начинается у самого Джея, он не уверен, совершить ли шаг-подсказку или позволить Томми и дальше мучать их обоих.       Выбрав первый вариант, он осторожно, ненавязчиво наступает на него, как бы просто становясь ближе, чтобы Томми пришлось отступить назад, а затем проделывает это ещё раз, и ещё раз, и ещё раз до тех пор, пока они не окажутся в спальне. Не встречая никакого сопротивления, ни физического, ни словесного, ни даже звукового, он бережно опускает их тела на кровать. Отрывается от его губ, переключается на скулы, на подбородок, на шею, на ключицы. Покрывая его судорожно вздрагивающее тело, он даёт ему ещё немного времени, ещё один шанс, потому что чувствует, что в этот раз терпение начинает подводить. И, вновь вернувшись к его лицу, глядя на его закрытые глаза, он вспоминает об их уговоре:       — Всё хорошо?       Проходит секунда, две, три, и где-то на десятой ответ как будто очевиден. Под выпаленное шёпотом «блять» Томми хватается за него, льнёт к его губам своими и целует. Но в этот раз иначе. В этот раз более увлечённо, более бездумно, отчаянно. Сначала Джейдену кажется, что вон оно, вот тот Томми, которого он так ждал, но затем тот мягко отстраняется и смотрит прямо в глаза. Джей замечает слегка сведённые к переносице брови и подрагивающие ресницы, замечает во взгляде голод, но голод, подёрнутый пеленой, и всё понимает. Понимает, что победило во внутренней борьбе Томаса.       Он улыбается, стараясь сделать это искренне, и перекатывается на спину.       — Джей, я…       — Томми, ты же сам знаешь — если начнёшь говорить, то сделаешь только хуже, — он поворачивает к нему голову, видит его поджатые губы и то, как он нервно массирует подушечки пальцев. — Расслабься, — произносит со смешком, — нам не впервой.       Джейден на секунду зажмуривается, вздыхает, затем приподнимается на локте. Он мажет взглядом по его хмурому выражению лица, по вздымающейся и опускающейся оголённой груди, по напряжённому животу, мажет взглядом и не понимает, почему именно Томас Бойд? Почему никто другой из школы или академии? Почему не кто-нибудь из участка? Почему никто из целого мира? Почему именно этот чудо-экземпляр, который одновременно изводит его и притягивает?       — Как думаешь, — он ловко целует его в висок и встаёт с кровати, — на сколько ещё меня хватит? Или сколько ещё выдержишь ты? — снова улыбается, зная, что это поможет сгладить серьёзность вопроса, подмигивает и выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь.       Джейден падает на диван, закидывает руки за голову и сам размышляет над собственным вопросом, чем, впрочем, занимается уже несколько лет, по кругу предлагая встретиться, находя поводы что-нибудь выпить или где-нибудь оказаться вдвоём. Он пытается играть в подстрекательство, когда распахивает перед Томасом дверь собственного дома, стоя без футболки, он пытается сманивать прикосновениями, улыбкой, побуждающим на действия томным шёпотом, пытается провоцировать, сеять в нём ревность, но практически все эти многочисленные и разнообразные попытки заканчиваются одним и тем же — вопросом, чуть ли не становящимся риторическим, «как долго это будет продолжаться?». Он думает, что было бы куда проще, если бы Томас просто сказал «нет», но он этого не говорит, а из раза в раз поддаётся, из раза в раз добровольно — более или менее — ведётся на уловки, уступает, подчиняется, а потом резко вспоминает, что это не в его стиле, и останавливается.       Он слышит за стеной шаги и усмехается — ну ещё бы, у Томми постепенно включается голова, ту сейчас наверняка одолевают целые мыслительные бури, которые навряд ли её хозяину сегодня позволят уснуть. Когда на глаза надавливают усталость и выпитый алкоголь, Джейден переворачивается на бок, суёт руку под диванную подушку и снова усмехается — что ж, он с удовольствием отдохнёт за них обоих, всё-таки не ему одному страдать бессонными ночами, верно?              Несколькими часами спустя он хотел бы проснуться от тёплого тела, жмущегося к нему со спины, или, как диснеевская принцесса, от поцелуя принца, который всё-таки поразмыслил над его вопросом и наконец прозрел, он хотел бы проснуться миллионами других способов и в миллионах других мест, но просыпается под звуки выстрелившего тостера, ощущение затёкшей спины и ароматы молотых зёрен. Он открывает один глаз, потому что в другой бьёт назойливый солнечный луч, и оборачивает голову назад. Смотрит, как Томми наливает кофе, как надкусывает поджаренный хлеб, как несколько секунд стоит, уперевшись ладонями в столешницу, как растирает виски — он действительно не спал? — и трёт тёмную макушку, взлохмачивая волосы.       Джейден отворачивается, утыкаясь лицом в спинку дивана, и неслышно усмехается — вот он, классический Томас Бойд: мучается, потому что всю ночь не спал, а не спал, потому что думал, а думал, потому что вовремя не сумел перестать это делать.       Он дожидается, пока Томми уйдёт, осторожно прикрыв за собой дверь, а затем приводит своё туловище в сидячее положение. Он тащится в ванную, умывается прохладной водой, наивно надеясь, что она поможет остудить и смыть мысль о том, что его снова кинули, потом ненадолго заглядывает в хозяйскую спальню, одалживает у него футболку, потому что своя пахнет алкоголем и неудавшимся вечером, и плетётся на кухню. Там замечает стоящую на тумбе около кофемашины кружку, берётся за её ручку, намереваясь допить любезно оставленный, но наверняка уже подостывший напиток, и натыкается взглядом на впечатанное в неё изображение пса Реми, вспоминая, что эту кружку подарил Томасу на двадцать третье день рождение. Сентиментальный сукин сын, ничего не сказать.       Когда ни на холодильнике, ни на листке бумаги, ни на хотя бы салфетке не находит ничего напоминающего записку вроде «ушёл на работу, люблю» или «я знаю, что мудак, но мне пора работать», а через несколько минут не найдя в телефоне ни трогательных сообщений, ни душещипательной голосовой почты, Джейден полагает, что вчера повёл себя несколько несдержанно и слишком перегнул палку. Возможно, ему следовало быть более… деликатным? Не требовать, а попробовать сыграть фишками Бойда? Не подстрекать и провоцировать, а объяснить и привести аргументы?       Или в этот раз он по-настоящему спугнул его? Сковырнул нечто в его сознании, заставил это что-то замолчать, заставил поддаться, но вместо него наказание понесёт Томас. Его чудесная голова не даст ему покоя, она будет работать и терзать его с удвоенной силой, ведь помимо мыслей о расследовании дела в ней будут кишеть мысли о том, что с ними двумя будет дальше. Джей осознаёт, что занимает в его жизни далеко не последнее место, поэтому ему жаль, что Томасу придётся встать на перепутье, придётся решить, принять всё и научиться жить с этим или обдумать всё со всех возможных сторон и, что наиболее вероятно, поплатиться за это.       В любом случае, чего он так сильно боится? Последствий, в которых их дружба закончится? Что ж, она так или иначе однажды закончится, так почему не взять от неё всё, что они могут взять сейчас? Зачем эта игра в кошки-мышки? Может, если Томми смотрит на это по-другому, так почему просто не возьмёт и не скажет? Почему за попытками не усложнять он усложняет ещё сильнее? Джей понимает, что, неспособный найти и вникнуть в ответ хотя бы одного из вопросов, начинает злиться, поэтому, пихнув в рот последний кусок тоста, подцепив с крючка в прихожей куртку, выходит за дверь, проворачивает в скважине ключ и бросает тот под коврик.       В безрадостной, но хотя бы в непродолжительной прогулке до офиса департамента, где был вынужден оставить машину, он размышляет о том, что с точки зрения морали поступил вчера как последний урод, раз принял седьмую годовщину смерти сестры за повод напиться. Вечером он должен был ехать не в супермаркет за вермутом, а в цветочный за букетом, потому что Джейлин никогда не нравились одиночные цветы в плёнке, она любила красивые обёртки, побольше декоративных веточек и украшений. Вечером он должен был думать о ней, а не о Томми, их довольно странных отношениях и причинах, почему они вообще странные.       Садясь в машину и выезжая с парковки, он невольно тормозит и задерживается взглядом на чёрном «Форде» — Томми, очевидно, уже на работе, наверняка ходит там по коридорам с важным видом и пугает новоприбывших офицеров. Эта мысль заставляет Джея несдержанно хихикнуть, потому что и это тоже часть классического Томаса Бойда: чужим он старается казаться злым и страшным серым волком, который может клацнуть зубами и случайно откусить тебе голову, однако в действительности не может решить самую простую моральную дилемму без десятичасовых размышлений.              Когда он приезжает на кладбище, постепенно начинает покрапывать дождь. Забрав с заднего сидения неброский букет красных лилий, он по памяти идёт к маленькому прямоугольному камню, на котором, ему даже не нужно смотреть на него, чтобы знать, ровными буквами высечено «Джейлин Хейз, 23.07.1997 — 13.06.2018». Иногда Джею кажется, будто всё было бы хорошо, будь она рядом с ним. Она бы успокоила, она бы отвлекла, посоветовала бы забить и забыть, двигаться дальше, жить эту чёртову жизнь и не оглядываться. Иногда Джею хочется сказать ей, что это она во всём виновата. Что не переедь бы она с той подружкой, не уедь бы из «семейного» дома, всё было бы по-другому.       Опуская цветы на немного заросшую травой землю, он задумывается о том, что она сказала бы, если бы увидела его сейчас? Благодарила бы или порицала? Обняла бы так крепко, как свойственно только ей, или влепила бы пощёчину, которая по силе могла бы как привести в чувство, так и убить? Он рвёт траву вокруг её могилы, отбрасывая на нечищеную тропинку, и сердится, что не может поговорить с ней о том, что болит, что ноет, что тревожит и тисками сводит голову, поговорить о том, что делать, как поступить и куда идти.       — Если ты злишься, — негромко произносит он, стирая пыль и налетевший мусор и верхушки камня, — то знай, что мне тоже жаль.       Он на секунду закрывает глаза, представляет, как она в своём любимом чёрном свитере с дыркой на локте, с растрёпанными короткими волосами, которые вечно собирала в пушистый хвост и с той самой вежливой ухмылкой, появляющейся чаще, чем светит солнце, смотрит на него и качает головой.