the trace leading home

      После довольно короткой, но энергичной уборки, к которой безо всяких компромиссов привлекают исключительно Томаса, потому что его лейтенант — очень злопамятный человек, так и не простивший ему всего одну неосторожную оплошность за перерывом, вся следственная четвёрка, покидая офис департамента, наконец-то оказывается на улице. Отойдя чуть от ступенек, тот злопамятный человек вдруг становится доброжелательным и вежливым, когда спрашивает, не хочет ли кто-нибудь подкинуть его домой.       Они начинают негромко спорить, а Томас думает о том, что впервые за несколько недель уходит с работы раньше полуночи и по отношению к завтрашнему дню не с презрением, а с предвкушением. Он мысленно прокручивает возможные варианты поведения и дежурные, вспомогательные и даже искренние фразы, которые могут пригодиться ему в утренней попытке добиться информации из судебных архивов быстрее. Тогда он отдалённо слышит, что великая честь доставить Сэта Пармара домой достаётся Эшли, и отчётливо — знакомый звук автомобильного клаксона.       Отмахнувшись от шуток о карете и принце, он прощается с коллегами и, со снисходительной улыбкой мотая головой, двигается в сторону парковки, где по первому сравнению его ждёт старенькая «Тойота», а по второму — совсем ещё не старенький Джейден Хейз.       — И давно ты тут? — придерживаясь за крышу, он заглядывает в салон, откуда едва уловимо потягивает алкоголем, и слегка морщится. — Ты что, пил?       — Да. Совсем немного, — он в этом не сомневается, поскольку от самого водителя спиртным почти не пахнет, а вот от лежащей на пассажирском сидении бутылки вермута…       Когда следом он слышит «ровно семь лет», то его улыбка, в отличие от улыбки Джейдена, которая даже не меняет формы, исчезает. В измотанном сознании Томаса выстраивается чёткое понимание того, почему они должны были встретиться именно сегодня. Обычно они не договариваются о встречах, обсуждая время и место, один просто звонит с предложением, а второй либо принимает его, либо отклоняет, но в этот раз они договорились, и теперь Томас вспоминает, почему. Вспоминает, что тринадцатое июня семь лет назад стало для Джейдена днём, когда он потерял единственного члена семьи.       От двойняшек Хейз отказались вскоре после их рождения. Мамаша там была специфичная, с недиагностированной, но явно прогрессирующей шизофренией, однажды вызывала копов и заявила, что ей нашептали, мол, её дети станут великими, но убьют её, как только научатся пользоваться оружием, так что в три года тех забрали в приют. Их содержали и выхаживали там, надеясь, может, если не мать, то хотя бы отец оклемается и вернётся за ними, но, как выяснилось позже, тот снюхался и склеил ласты в каком-то притоне, после чего шестилетних Джейдена и Джейлин перевели в детский дом.       Желающих взять под опеку двух детей, ещё и взрослых, относительно статистики усыновления, долго не было. В тоненькой папке, которую по достижению совершеннолетия им вручили, значилось, что их отправляли в приёмные семьи дважды, но дважды по прошествии нескольких месяцев возвращали обратно, потому что все в один голос утверждали, что эта двоица неуправляема, агрессивна и замкнута. И ведь с чего же им такими быть? Их всего лишь родила больная женщина, которая систематически их избивала и морила голодом, и кроме которой у них никого не было. Разве это может быть поводом стать неуправляемыми, агрессивными и замкнутыми?       Когда Джей-Джеям, как прозвали их одноклассники, исполнилось по пятнадцать, они попросили больше не показывать их досье кандидатам.       Они закончили школу, получили от государства жильё, пусть и не в самом благополучном районе города, и наконец-то зажили. Джейден подал документы в полицейскую академию, а Джейлин, испытывая невероятную любовь к животным, поступила на ветеринара. Спустя год, накопив немного денег с сиротских пособий и с подработки в продуктовом, ей удастся переехать с подругой в съёмную квартиру, а спустя ещё полгода… ей навсегда останется двадцать один.       И теперь, глядя на её брата, того же ребёнка, только повзрослевшего и возмужавшего, Томасу кажется, что по затылку лавовой кашей растекается чувство вины. Он должен был в этот единственный день быть с ним рядом, поддерживать его, вытирать ему сопли и слёзы, но…       — Господи, Томми, — усмехается Джейден, — я отсюда чувствую, как ты думаешь. Перестань, — он вытягивается и легонько хлопает его по руке, — всё в порядке. У тебя работа, я понимаю.       И Томми тоже понимает. Понимает, что сделал из работы оправдание, которым пусть и невольно, но прикрывался, понимает, что был хреновым другом, который периодически выбирал зарыться в офисе департамента полиции, а не провести это время с тем, кому безоговорочно доверил бы собственную жизнь. Томми понимает, что если сейчас у него есть шанс реабилитироваться, как-то исправить ситуацию, то он обязан этим шансом воспользоваться.       — Ладно, вылезай, — отступая назад, он несильно стучит по крылу автомобиля и замечает, что Джейден непонимающе косится на него. — Не смотри на меня так. Тут ещё полно копов, которые с удовольствием отвезут тебя в твой же участок за вождение в нетрезвом виде. А ещё в твоей тачке пахнет. Поедем на моей.                    Джейден послушно выходит из машины, а Томас, заняв его место, перепарковывает её поближе к своей. Когда он собирается пересаживаться, в поле его зрения случайно попадает та самая бутылка вермута, он берёт её, приподнимает, вертит и, повторно убеждаясь, что Джейден действительно выпил немного, прихватывает её с собой. По дороге к его дому они болтают, один рассказывает о том, как сегодня рано утром задерживал пьяную девушку, которая очень настойчиво хотела получить номер его телефона и чуть не оторвала именную нашивку, а второй — о том, что его расследование, наконец, сдвинулось с мёртвой точки, потому что они нашли достаточно существенное совпадение между всеми тремя жертвами.       Дома они сначала расправляются с выпивкой Хейза, а затем, решив, что могут позволить себе ещё немного, вспоминают о припасённой бутылке виски, которая была подарена коллегами в честь вступления в должность сержанта. На оставшихся около четырёхсот миллилитрах Томасу кажется, что вкус у напитка более горьковатый, чем должен быть, и тогда Джейден, заверив его, что всё это проделки отсутствия хоть какой-то закуски, ретируется на кухню. По-хозяйски там шарится, чем-то гремит, а возвращается оттуда уже с полной тарелкой еды.       — Где ты это взял? — спрашивает Томас, потому что уверен, что не видел у себя столько фруктов.       — В холодильнике?       И почему эта невинная фраза заставляет их засмеяться? Может, алкоголь, смешанный с усталостью и горем, трансформируется в нечто такое, что по смыслу подошло бы к термину «эйфория», или, может, им просто не хватало вот так посидеть дома, выпить и поговорить? Почему они так внимательно смотрят друг на друга и улыбаются? Это упоительное расслабление после долгого напряжения или сильное отчаяние, переросшее в потребность забыть о ней? Разве они не должны грустить, вспоминая Джейлин и представляя, какой и кем она могла бы сейчас быть? Разве не должны барахтаться в зыбком болоте печали, рассуждая о том, насколько всё могло бы сложиться иначе?       Состояние, которое испытывает Томас, сложно обличить в слова, но оно чем-то напоминает первые дни в академии. Дни, когда было тяжело из-за новой обстановки и окружения, тяжело из-за ожидаемо увеличенной нагрузки, из-за переживаний о настоящем и будущем. Дни, когда там на тебя отовсюду сыпятся обязательства и ответственность, а тут — пресыщают мысли о том, сколько ещё всего впереди.       — Томми, — он чувствует, как в волосы зарывается чужая ладонь, — ты снова это делаешь.       — Что делаю? — усмехаясь и продолжая крутить в пальцах уже ставшую мягкой крышечку от бутылки.       — Думаешь.       — Ну да, я ведь этим и зарабатываю.       Подняв глаза, он видит, что Джейден так и сидит рядом, поджав одно колено к груди, полубоком, чуть выше него, скатившегося вниз, подпирает левой рукой висок с той же стороны и из-под полуприкрытых век смотрит на его макушку.       — Знаешь, — говорит он, — иногда мне так хочется, чтобы ты не думал.       — Если не думать, то что делать?       — Не знаю.       — Не знаешь?       Томас насмешливо выдыхает носом, потому что весь этот разговор кажется ему до ужаса абсурдным и нелепым, пустым… но и одновременно содержательным. Он не станет признавать, что на самом деле пьян лишь отчасти, не станет признавать, что догадывается, что именно Джейден имеет в виду, не станет признавать и то, что он прав. Ему и самому бы хотелось иногда не думать. Нажать на какую-нибудь кнопку или потянуть за какой-нибудь рычаг, чтобы не разбираться со всем своим пчелиным ульем в голове.       Он намеренно не станет признавать, что понимает, к чему всё это может прийти, но…       — Да, не знаю, — …но рука, что ещё секунду назад копошилась в его волосах, съезжает ему на щёку.       Пытаясь делать вид, что ситуация по-прежнему находится у него под контролем, он искренне жалеет, что не выпил больше, потому что ещё бы бутылка-две чего угодно и не пришлось бы задумываться о том, что происходит. О том, случится ли что-то, окажется ли это непоправимой ошибкой, построит ли это нечто новое или разрушит то старое, что у них есть сейчас? Какова вероятность того, что Джей, что бы это ни значило, действительно устал и таким способом просто пытается отвлечься? Какова вероятность, что это временное помутнение рассудка потом не вызовёт у него отвращение? И если он в самом деле хочет расслабиться в том смысле, в котором предполагает Томас, то почему он здесь, а не у той девушки, о которой недавно рассказывал? Почему не возьмёт и не поедет к ней? Почему всё ещё сидит здесь и продолжает гладить ему щёку, как будто это что-то обыденное?       — Остановись, — на разгоне своей мыслительной деятельности он вздыхает, открывая глаза и осознавая, что всё это время держал их закрытыми.       — Почему? — голос Джейдена звучит тихо и почти оскорблённо, теперь он не так покорен, как несколько часов назад, когда выходил из машины, поэтому к просьбе остановиться не прислушивается.       — Ты напился.       У него это вызывает глухой смешок, который Томас читает как безмолвное «продолжай в это верить». Чтобы убедиться в его неправоте, он немного приподнимает и отводит голову вправо, обводит взглядом острые черты лица напротив, словно изучает, пытаясь запомнить, или рассматривает важную в деле улику, и когда он достигает тёмных серо-зелёных глаз, то перестаёт вертеть пальцами бутылочную крышечку.       Джей нешироко, устало улыбается, и Томаса посещает странная мысль, что эта улыбка — его персональная панацея. Он смотрит на неё, на слегка поднятые уголки и растянувшийся контур покрасневших губ, и ему начинает казаться, что его больше ничего не тревожит, не волнует и не беспокоит, что всё на свете теряет в важности, как будто постепенно становится малозначащим, несущественным, как будто любую ошибку или неверное движение эта улыбка способна превратить в настоящий пустяк.       — Зачем ты пытаешься решить за меня? — спрашивает тихо.       — Я не пытаюсь решить за тебя, я пытаюсь предостеречь.       — Предостеречь кого? Меня? Или самого себя? — он проводит большим пальцем по его виску, ведёт ниже, огибая левое ухо. — Ты… просто боишься, — шепчет, лениво вскидывая брови.       — Я тебя не боюсь, — ни секунды не раздумывая, выпаливает Томас.       — Не меня, — слабо покачивая головой. — Последствий, — Джей немного шевелится, как бы случайно придвигаясь чуть ближе, чтобы спустить ладонь на его шею. — Ты боишься последствий, Томми. Боишься стать противен мне, боишься быть отвергнутым. Так боишься потерять меня, что лучше закроешь глаза и сделаешь вид, что всё в порядке? Прикинешься слепеньким дурачком, который ничего не замечает и не понимает?       Хорошо, что это риторические вопросы, не требующие ответов, потому что у Томаса всё равно их нет. Вся эта ситуация накалилась уже давно, примерно с тех пор, как юными блюстителями закона они решили покурить травы под предлогом «ну, нам же надо понимать их состояние, когда мы будем их арестовывать». Состояние они, конечно, поняли, хотя всю следующую неделю друг на друга виновато косились, проснувшись тем утром на одной кровати с подозрительным отсутствием верхней одежды и тонкими царапинами, расползшимися по груди и уходящими куда-то за пояс штанов.       Ситуация накалилась давно и усугубилась год назад, когда офицеру Бойду дали повышение до сержанта. Алкоголь, своя и не своя компания, внезапная ревность — и вот они уже бешено целуются в туалетной кабинке бара. Чем Томас тогда думал? Да ничем. И именно поэтому сейчас жалеет, что практически не пьян.       — Что мне сделать, чтобы ты…       О, он сказал бы, что ему сделать. Для начала ему не помешало бы закрыть рот и одуматься, а следом было бы неплохо прекратить играть в психоанализ и разбрасываться правдивыми речами, но вместо того, чтобы это озвучить, Томаса хватает только на то, чтобы помотать головой и предпринять попытку подняться; попытку, которая с треском проваливается, когда его рубашку тянут назад.       — Хватит, — тон голоса у Джея вдруг меняется, из расслабленно-размеренного становится напряжённым. Когда Томас падает рядом, невольно прижимаясь плечом к его грудной клетке, он возвращает свою руку ему на шею и большим пальцем разворачивает его подбородок на себя. — Хватит, — повторяет, заводя её теперь назад и укладывая ему на затылок. — Ну же, Томми, перестань, — давит всеми пальцами на кожу, пытаясь подвести его лицо к себе. — Перестань думать.       Томасу не хватает времени, чтобы снова всё обмозговать, чтобы снова прокрутить все возможные варианты положительного и отрицательного исходов, чтобы снова прикинуть способы их решения, но этого же времени хватает Джейдену, чтобы, обманчивым движением отпустив его, заново потянуть на себя и словить его губы своими. Он не закрывает и даже не прикрывает глаза. Смотрит пристально, хищно и вместе с тем просяще, и эта его способность быть настолько разным одновременно пугает до жути.       Глядя в ответ, Томас понимает, что, каким бы хозяином своим чувствам ни был и какие бы аргументированные доводы, почему всё это плохая идея, себе ни приводил, его терпения хватит ещё секунд на десять, прежде чем он сорвётся. Он сорвётся, наделает глупостей, а потом будет винить себя, поэтому мысленно умоляет Джейдена опомниться, умоляет передумать и остановиться, однако канал телепатии у них, похоже, сегодня разлажен.       Всё идёт крахом, когда они наконец закрывают глаза, и Джей не только не успокаивается, но и беспрепятственно перетягивает его к себе на колени. Одной рукой Томас держится за его шею, а другой, как за спасательный круг — за спинку дивана, потому что считает, что, если коснётся его обеими, то, скорее всего, сойдёт с ума. Он позволяет ему вытащить заправленную рубашку из-под пояса и позволяет скользнуть под неё ладонями, позволяет огладить сверху вниз по позвоночнику и провести ногтями. Он позволяет ему делать всё, чего он хочет, а себе не позволяет ничего, и это очень скоро выводит Джея из себя.       — Блять, отключись! — достав одну руку, он хватает ею Томаса за подбородок. — Забудь обо всём, выбрось всё из головы. Сейчас тебе не нужно ни о чём думать, слышишь? — он перемещает её снова на затылок и, надавливая, сближает их лбы. — Я не сделаю ничего, что может…       Томас предполагает, что, наверное, где-то на его затылке и находится та чудо-кнопка, которая так сильно порой — и особенно сильно сегодня — ему нужна, потому что следующее, что он делает, он делает как будто инстинктивно, по инерции, не думая, сам целует и сам стягивает с Джейдена футболку, начинает хаотично водить по его груди, очерчивает ключицы, мнёт, не специально прищипывая, кожу на боках и спине. Ему хочется открыть глаза и увидеть то, чего он касается, рассмотреть то, чего намеренно сторонился, но он боится.       Из-за всё ещё бьющегося в подкорке страха, что всё ненастоящее, что это плод его больного воображения, что, стоит ему только поднять веки, как всё исчезнет, он припадает губами к чужой тёплой шее и оставляет себя на попечение лишь осязания. Он чувствует, как крупные пальцы рисуют на его коже бессмысленные узоры, чувствует, как они перебираются ниже, ниже, как, надавливая, проходятся по пояснице. Чувствует, как от мокрого следа, оставленного на надплечье, расходятся фантомные колючки от контраста с воздухом, как поднимается температура соприкасающихся грудных клеток, и чувствует, что становится тяжело дышать.       — Всё хорошо?       Томас сомневается, уместно ли здесь «хорошо». Будь он в языковом сознании, то обязательно бы подобрал с десяток подходящих эпитетов, но сейчас? Находясь в этом положении и этой ситуации? Сумев наконец заткнуть собственные мысли и выключить то, что отвечает за рациональность поведения?       — Томас, — Джейден, не дождавшийся никакой реакции, осторожно пытается отстранить его, называет полным именем, и от того, с какой интонацией и тональностью у это выходит, ему перемалывает кости. — Томас, — повторяет, — посмотри на меня.       Он вообще едва ли осознаёт, что от него хотят, когда его отрывают от нагретого тела и заставляют выровняться. Наверное, ему всё-таки придётся открыть глаза, потому что он опять слышит своё имя, и если услышит ещё хоть раз, то не уверен, что сможет себя сконтролировать или как минимум не рассыплется в бесформенную кучу, как ненадёжная песочная поделка.       — Вот как мы поступим, — строго произносит Джей, когда Томас снисходит до зрительного контакта. — Я продолжу тебя целовать до тех пор, пока не перестану чувствовать губы, затем снова спрошу, всё ли хорошо, и если ты снова не ответишь, то мы остановимся и пойдём спать. Договорились?