the trace leading home

      — Поспи, ладно? — Джейден сжимает свободными от руля пальцами плечо Томаса. — Ты выглядишь настолько паршиво, что я начинаю тебя жалеть.       Томас трёт покрасневшие глаза, кривит рот в некоем подобии того, что у здоровых людей считается улыбкой, и, когда берётся за ручку, собираясь выйти наружу, пальцы, так и не исчезнувшие с его плеча, вдруг давят чуть сильнее. Он смотрит на Джейдена, и прозвучавшая следом в тишине салона, в тишине поздней ночи и целого квартала, фраза «я серьёзно» как будто бы приобретает совершенно иной смысл. Смысл, над которым Томас, возможно, и задумался бы, не находись его шея в опасной близости от метафорической гильотины с величественно выгравированными буквами «ФБР».       Он прощается с Джеем и ступает на асфальт, непроизвольно побольше набирая в лёгкие свежего воздуха и провожая взглядом удаляющуюся дальше по улице машину, под мысли о том, что последние два с половиной часа в офисе, вероятно, были лишними. Всего тридцать минут из них они провели с пользой, за обсуждением расследования, а всё остальное время потратили на болтовню, обмен шутками и новостями с дежурившим офицером, совершавшим обход, и на дозаправку кофеином. Хотя «потратили» звучит как-то грубо, Томас предпочёл бы заменить его на «запасали силы на день грядущий посредством…».       Переступая порог собственного дома, он подумывает хлебнуть чашечку-другую и, закрепив почву для будущего сердечного приступа сигаретой или, может, двумя, вернуться обратно. Он понимает, что это совершенно ужасная, катастрофически идиотская идея, потому что ещё с самых первых лекций в академии помнит, что хороший полицейский, будь он из рядового состава, среднего звена или из высших руководящих позиций, это тот полицейский, который относится к своим обязанностям без фанатизма. Да, можно любить свою работу, но не делать её центром повседневной жизни. Этот постулат Томас, конечно, помнит, только следует ему едва ли.       Может, всё дело в том, что, кроме работы, у него… ничего нет? Пусть к двадцати семи годам у него и остались какие-то базовые увлечения вроде почитать на досуге книжку или поиграть в приставку, но когда ему этим заниматься, если внутри его несчастной черепной коробки всё время копошатся мысли? Если он перестаёт думать о работе, что со временем уже стало его успокаивать, то непременно начинает думать о том, что в конечном счёте приводит к всепожирающему чувству апатии.       Он вздыхает, трясёт головой, и через несколько секунд губы разъезжаются в усталой улыбке, когда холостяцкое убежище укутывает обонятельные рецепторы ароматом кондиционера для белья и отдалённым запашком корвалола, что он идентифицирует как «здесь была миссис Пирс». Миссис Джолин Пирс, миловидная бабуля, живущая в доме напротив, по старой памяти и с помощью ключей, которые у неё в своё время не забрали, продолжает приходить и делать мелкие бытовые дела. Когда-то Томас, занятый сначала учёбой, а впоследствии стажировкой в полицейском участке, попросил её приглядывать за его собакой, пока ему не установят график. Та исправно выполняла просьбу и взамен ничего, кроме недолгой непринуждённой беседы, не просила. Позже, смекнув, что у пса Реми есть скорее хозяйка, чем хозяин, Томас с концами отдал животное на попечение Джолин.       Он делает мысленную пометку о том, что надо бы как-нибудь проведать старушку и их общего хвостатого знакомого, и, минуя гостиную, идёт прямо в спальню. Его единственная выгода в сегодняшней задержке на работе, за сутки сплетённая с долгим умственным трудом, заключается в том, что стоит ему только коснуться подушки, как он сразу же засыпает. Удаётся ли ему выполнить просьбу, ранее озвученную Джейденом? Да, более чем. В течение ночи его не мучают кошмары и беспокойные размышления, не донимают рассуждения о тупике в расследовании, так что он остаётся беспробуден почти до двенадцати часов. Это прерывается пропущенным вызовом; поднеся экран телефона к лицу, Томас понимает, что уже третьим по счёту. Не утруждая себя ответным звонком, он встаёт, заранее проклинает этот день и плетётся в ванную, не без усмешки вспоминая, как вчера вечером в него бросались освежителем воздуха и грозились написать донос о вреде окружающим.       Опаздывающий Томас совсем не торопится. Вообще-то он очень расчётливый парень, поэтому вчера между шутками с дежурным Беннетом отдал ему свой пропуск, вежливо поручив приложить его к входному считывателю до девяти и расписаться за него в журнале входа-выхода, так что формально он уже как два с половиной часа добросовестно исполняет свои служебные обязанности. Не самое умное решение, конечно, поскольку в здании городского департамента полиции камер видеонаблюдения больше, чем в штаб-квартире Пентагона, но у Томаса уже заготовлен ответ на случай, если кому-то будет не плевать. Хотя вместо прохода через главный вход он всё равно выбирает подъём по лестнице. И, ступив на этаж, отведённый сотрудникам, расследующим тяжкие и особо тяжкие преступления, вместе со звуками, доносящимися с конца коридора, осознаёт одновременно две вещи: первая — его коллеги, при всём их невероятном профессионализме, полные придурки, и вторая — если к такому же выводу придёт их шеф, то всем им светит как минимум выговор.       — Блять, убери это!       — Да брось, чувак. Глянь, какая она милая.       — Убери, я сказал! Убери или я применю тайзер!       — Ого, прямо как настоящий коп?       Остановившись в дверях, оперевшись плечом на проём, он усмехается, вспоминая, что от своих более опытных коллег часто слышал, что в какой-то момент оперативная группа становится тебе семьёй. Что ж, в таком случае сейчас он — отец, наблюдающий за нерадивыми детьми. Он вздыхает и ведёт головой чуть вправо, где видит Джину Вудс, усердно ковыряющую упаковку порционных сливок.       — Что происходит? — спрашивает, подойдя к ней.       — У Сэта змея, а у Скотта герпетофобия, — она не поворачивается, когда отвечает, не меняет тон голоса, оставляя его характерно для себя равнодушным. Если бы не её движения, которыми она размешивает кофе в бумажном стаканчике, она и вовсе казалась бы каменной статуей.       Возвращаясь к тезису о семье, в оперативной группе Джина нечто вроде троюродной сестры маминой бабушки — её участие важно, но в непосредственном расследовании минимально, она, осуществляющая роль консультанта, отвечает только за исследовательское потрошение тел и за составление и направление судебно-медицинских заключений. Томас пусть и ценит её, но недолюбливает, потому что она очень… как бы это сказать… своеобразная. Она одна из четырёх главных судмедэкспертов Хартмура, она, бесспорно, высококлассный специалист, но периодически грубит, дерзит и пуха на себя набрасывает столько, словно от неё зависит благо всей цивилизации.       — Откуда у него змея? — угрозы физической расправы и насмешливое улюлюканье заставляет вновь обратить внимание на кружащих по комнате парней.       — Без понятия, — Джина прихватывает свой стаканчик, — видишь ли, мне насрать, — и, пожав плечами, двигается в сторону выхода, откуда, на секунду замерев, добавляет: — Ваш отчёт на столе. Пока.       Томас, уже привыкший к её бестактности, только раздражённо вздыхает, думая, что до тех пор, пока та не требует преклонять перед её величеством колено, может и потерпеть. В это время он слышит вблизи панический крик, граничащий с писком, на выдохе шепчет «боже» и, отталкиваясь от тумбы с принтером, смещается к соседней, чтобы налить себе кофе.       Сорокапятилетний Сэт Пармар, который очарованными глазами любуется змейкой, ползущей по его предплечью, единственный в их группе лейтенант, потому в семейной иерархии заслуженно занимает роль старшего ребёнка. В его обязанности входит ровно столько же, сколько в обязанности Томаса, только в случаях неудач в расстрельном списке он значится вторым. Он добрый, весёлый мужик с проклёвывающимся кризисом среднего возраста, комплекцией превосходит практически любого, кто встаёт с ним рядом, и прозвище «Здоровяк» тем самым вполне оправдывает. Он — полная противоположность своему образному младшему брату, двадцатитрёхлетнему Скотту Рейнорсу, который, держась одновременно за сердце и голову, бубнит ему сейчас какие-то ругательства. Скотт невысокий, худощавый паренёк, нелюдимый, довольно закрытый, но дружелюбный и эмпатичный, здесь он технический эксперт и компьютерный волшебник.       Томасу с превеликим удовольствием хотелось бы и дальше наблюдать за их несерьёзными перепалками, однако тут Пармар, как бы между делом, вспоминает, что утром случайно пересёкся с капитаном, который очень настойчиво искал с ним встречи, и тогда едва не поперхнувшийся Томас чувствует, как эшафотная петля на его горле затягивается сильнее.       Шагая по коридору, он понимает, что список причин, по которым его может вызвать начальство, весьма обширен. Начиная с того, что он всё ещё не выдвинул обоснованного обвинения ни одному из подозреваемых по делу или того, что прилюдно послал агента ФБР, заканчивая тем, что вчера допустил постороннего в комнату, где ведётся расследование, самовольно отдал свой пропуск и опоздал. И это только небольшая часть его заслуг. Нет, Томас, конечно, не своевольный бунтарь, которому чхать на правила, просто он… иногда немного импульсивен и смотрит на вещи несколько иначе, чем капитан.       У того в кабинете разительно прохладнее, чем во всём остальном офисе, и пахнет спёртым воздухом из-за старого кондиционера. Передняя и левая стены, напоминая полицейский китель, увешаны наградами и благодарственными письмами — Томас уверен, что если бы по правой стороне не стояли окна, то и та была бы украшена точно новогодняя ёлка. За тёмным дубовым столом сидит худолицый Стивен Милнер, перед ним ноутбук, из встроенных колонок которого доносятся уж больно знакомые Томасу голоса.       — Сэр… — начинает он, полагая, что лучшая защита та, что заблаговременна.       — Я разочарован, — пугающе спокойно произносит Стивен, останавливая видео. — Знаешь, сколько пунктов из Руководства по проведению допросов ты здесь нарушил? — и отрывает страшно холодный взгляд от монитора. — Восемь.       — Мы были уверены, что…       — Восемь, мать вашу, пунктов! — и, наконец, случается это: он срывается, бьёт по столешнице и вскакивает на ноги. — Какого чёрта ты тут один стоишь?! Тащи сюда своего лейтенанта!       — Сэр, Пармар не причём, — отрезает Томас. — Вы же сами видели, что он пытался…       — Вы что, вообще ничего не соображаете? Это, — он, грубо развернув ноутбук экраном от себя, стучит пальцем по нему с обратной стороны, — это что угодно, но не допрос.       Томаса искренне злит, когда люди перебивают его, при этом ожидая каких-то объяснений, однако сейчас никакой злости он не испытывает, потому что понимает, что несколько минут назад, когда колонки компьютера его голосом воспроизводили «заканчивай пиздеть, Морли!», капитан смотрел запись вчерашнего допроса. Понимает, что капитан видел неконтролирующего ситуацию Сэта Пармара, испуганного Клайда Морли и замахивающегося на него Бойда, которого пару лет назад, между прочим, самолично рекомендовал на должность сержанта.       Чувствует ли Томас стыд за то, как провёл допрос? Нет. Чувствует ли стыд за то, что разочаровал начальство и подвёл группу? Тысячу раз да.       — Вот там, — уже подуспокоившийся и вернувшийся туловищем обратно в кресло Стивен указывает на дверь, — и вот здесь, — стучит ребром ладони по шее, — у меня сидит чёртов Байрон Кирби, который пока очень вежливо рекомендует мне передать дело под его начало и отстранить тебя, а что делаешь ты? Берёшь и специально даёшь ему повод?!       Томас не спорит и не собирается, он только смиренно ждёт, пока Милнер закончит его отчитывать и скажет что-нибудь конкретное: попросит написать заявление и сдать свой пистолет или исключит его из оперативной группы и посадит в архив наводить порядки. И Стивен действительно спустя около десяти минут говорит кое-что конкретное.       — Я даю вам десять дней, — со вздохом оглашает он. — Десять дней, иначе я буду вынужден прислушаться, — к кому и о чём — Томас знает, поэтому продолжает молчать.       Через меньше чем минуту он покидает кабинет капитана с чувством нарастающего отвращения к этому делу, с острым желанием навестить Байрона в его покоях на другом конце коридора и со скверной идеей подделать улики против Морли, превратив их из косвенных в прямые.       Вернувшись в комнату, отведённую для его группы на время ведения расследования, он замечает, что в ней стало слишком тихо. Нет ни ругающегося Скотта, ни причины его раннего инсульта в виде карликовой змеи, лишь тот, кто её сюда притащил, стоит перед перед магнитной доской.       — Сильно влетело? — обернувшись, спрашивает он.       — Забей, не больнее обычного, — Томас проходит вперёд и усаживается на стул. — Чем занимаешься?       — Я… — он разворачивается всем телом, и только теперь становится заметна коробка, которую он держит. — Знаешь, я тут думал… может, нам начать всё заново? — он ставит её на пол и упирает руки в бока.       — Заново?..       — Да. Ты… — он приподнимает плечи, слабо покачивая головой. — Ты оглянись. С какого раза во всей этой куче бумаг ты найдёшь нужную? А это, — указывает большим пальцем себе за спину, — из порядка на этой доске только очередность жертв.       — Ладно, я понял, — усмехается Томас, — мы устроили бардак. И что дальше?       — А дальше… — с едва уловимыми нотками интриги протягивает Сэт. — Дальше на правах лейтенанта я поручаю тебе съездить за Эшли в пятый участок, они там без неё, кажется, жить не могут. Потом вы с ней прокатитесь до ближайшей забегаловки, возьмёте побольше еды и вернётесь сюда, — он отступает назад и на макушке складывает руки в замок. — А мы со Скоттом в это время займёмся этим, — и ленивым движением головы описывает круг.       Томас совсем немного упрямится, противопоставляя идейности Пармара его прекрасных детей, ждущих своего папу дома, его чудесную жену, наверняка приготовившую какой-нибудь кулинарный шедевр на ужин, его стопроцентное нежелание торчать в душном офисе в тридцатиградусную жару, но его запал очень быстро иссякает, когда он вспоминает об озвученном ему недавно сроке в десять дней, о чём решает не сообщать; в целях сохранения боевого духа, разумеется, а не потому, что своим срывом на вчерашнем допросе сильно разгневал капитана и случайно подрезал им всем время.       Если честно, то он искренне думает — и постепенно начинает в это верить, — что, если федералы заберут у них дело, то всем станет легче дышать. Придётся, конечно, какое-то время отбиваться от нападок журналистов, которые, как коршуны, слетятся на новость об их некомпетентности, но на самом деле это меньшее из зол. Может, те преуспеют там, где не преуспели они, пустят на расследование больше ресурсов, людей, и докопаются до урода, который уже месяц безнаказанно режет народ.       Но пока ещё у его оперативной группы есть энтузиазм, пока ещё не совсем угасла надежда, пока они ещё сами не впали в отчаяние, наверное, стоит попытаться. Так что Томас соглашается с предложением Сэта, выполняет всё по его виш-листу, включая принудительное изъятие Эшли Лейн с территории пятого полицейского участка, где она ещё недавно работала, но где никак не могут смириться с её переводом, и вместе с ней и пакетами, под завязку набитыми едой, возвращается обратно в офис. Поднимаясь в этот раз на лифте, а не по лестнице, он наскоро печатает Джейдену, с которым договаривался встретиться, сообщение о том, что сегодня не получится, поскольку Здоровяка схватил маниакальный эпизод — благо, что образно, — а в ответ получает покорное «хорошо» и шутку о том, что если всё выйдет из-под контроля, то не помешает воспользоваться транквилизаторами.