Когда кажется - креститься надо

Тренировка перед произвольной программой была странной. Не в том плане, что элементы не поддавались или заходы были грязные, просто на льду царила такая атмосфера, что дышать становилось тяжело. Никто не переговаривался, все сосредоточенно откатывали материал. Повсюду слышался стук коньков об лёд, шарканье, шуршание одежды, сбитое дыхание. Иногда только прорывались голоса тренеров, подзывающих своих учеников, и отголоски наставлений. Пётр стоит около бортика, тяжело дыша. Он вытирает пот со лба и сосредоточенно слушает чужие наставления, кивает, едет дальше, прыгает, снова и снова. Останавливается, когда выходит время, и уходит со льда молча. Он снова сосредоточен, и Илье, который стоит на трибунах и смотрит, это кажется откровенно горячим. Они не виделись весь вчерашний день. Гуменник давал интервью, Малинин тоже, они тренировались в разное время, и Илья сгорал от нетерпения и желания снова столкнуться взглядами в коридоре и обменяться улыбками, или, например, повторить ту прогулку по парку.  Они тогда говорили обо всём и ни о чём одновременно, и Малинину никогда еще не было так спокойно. Было ощущение, что спокойствие и собранность Гуменника просто-напросто заразные, иначе как объяснить отступающую волну тревог и страха, когда чужие холодные пальцы сжимают его руку? Скоро очередь Малинина выходить на лёд.  Он спускается к нижним рядам и их взгляды наконец пересекаются. Петя устало улыбается, а Илья одними губами произносит: "Останься. Смотри на меня." И Петя остаётся. Со стаканчиком чего-то из местного автомата, он смотрит, вникает, пялится. Следит. Может быть даже анализирует. Илье всё равно, главное, что он рядом, главное, что он его видит, главное, что он сейчас досягаем. Малинин, наверное, никогда не признается, что создал отдельную папку для эдитов с Петей, что он пересмотрел каждое интервью по пять раз, что он абсолютно по уши. Это выбивает из колеи. Это не даёт нормально собраться. Он откатывает свою программу, но мысленно возвращается к силуэту Гуменника около катка.  Когда Малинин выходит со льда, Петя всё ещё там. Он подходит ближе, и Илья ждёт его, затаив дыхание. — Успехов. — Петя хлопает его по плечу, и это место горит огнём. Взгляд его глаз такой теплый, что внутри что-то снова давит, но Илья успел привыкнуть к этому чувству. Гуменник улыбается, открыто так, словно и не соперники они вовсе.  — Спасибо, Петь. Тебе тоже. — Он улыбается в ответ и подначивает его локтем. Петя смеётся и уходит в сторону раздевалки.  И когда голос объявляет выход Петра Гуменника на лёд, у Ильи подкашиваются колени.  Первые ноты звучат по ощущениям как гром среди ясного неба. Петя стоит в центре, в позе, готовый начать. Кто-то кричит: "За Родину!", и в этом моменте столько силы, что на глазах наворачиваются слёзы. Четвертной флип - чисто. Четвертной лутц - чисто. Четвертной риттбергер - чисто. Илья смотрит на его выступление и его резко бросает в холодный пот. Вся его бравада падает, и он резко становится маленьким мальчиком, только что вышедшим на лёд. Малинин всегда был уверен в своих силах, он не случайно зовется богом квадов, но при взгляде на статного, утончённого Петю, который проживает своего персонажа, который дышит им, отчего-то хочется встать и уйти.  Илью поражает то количество внутренней силы, которая есть в Гуменнике. Лёд - его стихия. С его высоким ростом он умудряется прыгать так, как будто он ещё чуть-чуть и взлетит. Каскад из четвертного сальхова и тройного тулупа он приземляет идеально. Все трибуны смотрят, затаив дыхание. Секвенция четвертного сальхова и двойных акселей выглядит как что-то сказочное и Илья оказывается в моменте какой-то дереализации. Тройной аксель получается с недокрутом, Илья это видит, и слегка прикрывает рот ладонью от волнения. Последний каскад - тройной лутц и двойной риттбергер, и люди взрываются аплодисментами.  Петя стоит посередине катка и принимает овации. Они все - ему. Он заслужил. Илья переводит взгляд на куб с оценками судей и его глаза оказываются где-то на уровне лба. Откуда столько жёлтых? Может быть, судьям стоит проверить зрение? И Пётр уходит готовиться к оглашениям баллов. Его 114 резко сменяются на 103, и кто-то охает. Ника Егадзе делает шуточный поклон в сторону Гуменника, тот улыбается и машет рукой. Ревнивый укол пронзает грудь Ильи, но он отмахивается от него и смотрит дальше.  Занизили. Обокрали. Засудили. И еще тысяча слов проносится в голове после оглашения результатов.  Пять квадов. Пять чистейших квадов. 103 балла.  На лице Гуменника ни капли удивления. Только тень разочарования промелькнула и скрылась. Петя всё так же спокойно улыбался.  А Илье было страшно выходить на лёд. Его не занизят, нет. Он чисто откатает. Он - легенда США. Вот только мысли возвращаются к прокату. И к собственной неуверенности.  Все после Пети падали. Недокруты, падения, и это все заставляет Илью вспомнить про мемы о банановой стратегии. Его глаз нервно дёргается. Хочется поговорить с Гуменником. Спросить, как он себя чувствует. Всё ли в порядке? Хотя очевидно, что всё далеко не в порядке, и будь Малинин на месте Пети, он бы рвал и метал, он бы вышел один на один с каждым из судей, он бы вызвал их всех на дуэль. Петя же уходит в микст-зону, оборачиваясь на Илью и подбадривающе улыбаясь.  От этого внутри что-то снова с громким звуком падает. Наступает очередь Малинина.  Музыка начинает играть, и Илья уже чисто по мышечной памяти начинает программу, едва ли не вздрагивая. Кажется, будто он совсем не готов. Четвертной флип - есть. Илья скользит по льду дальше, заход, аксель... бабочка. Это выбивает из колеи. Это сбивает настрой. Четвертной лутц - приземлён чисто. Двойной риттбергер - бабочка.  Илья начинает панически быстро дышать. Ему нужно двигаться дальше, но хочется спрятаться, уйти, сбежать. Начать всё с начала.  Четвертной лутц - падение. Потеря каскада.  На глазах наворачиваются слёзы, по трибунам идёт шёпот, кто-то вскрикивает от неожиданности и тут же замолкает.  Малинин продолжает. Хотя, если честно, уже не видит смысла. Взгляд замыливается, но Илья часто моргает и движется вперёд. Четвертной тулуп, ойлер, тройной флип. Двойной сальхов - снова бабочка. Падение. Финальное сальто. Хотелось упасть и разбиться. Проваляться на льду до конца, без сознания, наверное, просто перестать чувствовать подступающую горечь и тошноту. Илья закрывает лицо руками. Трибуны хлопают ему, но он понимает - этих аплодисментов он не заслужил. Он, наверное, больше ничего не заслуживает. Восьмое место. Отец зарывает пальцы в волосы и даже не обращает внимания на сына. В горле ком. Гуменник - шестой. Он его обошёл. Гуменник без рейтинга. Без федерации. Без команды. Он здесь совсем один, и он выполнил одну из самых сложных программ. Чисто выполнил, так, как не смог Илья.  И он не знает, что чувствовать. Зависть, злость, обида, печаль, больное восхищение - всё сливается в один большой комок, и Илья уходит. Сбегает, даже. Мельком поздравляет Шайдорова, даёт какое-то коротенькое интервью и пытается выйти.  Всё, что ему сейчас нужно, это поговорить с Петей.  Малинин находит Гуменника в раздевалке. Тот совершенно спокоен, настолько, что Илью это выводит из себя. Пётр оборачивается на хлопок двери. Он видел выступление Ильи. Он знает, что Малинин восьмой.  Его успели пожалеть примерно все, кто его видел после оглашения баллов.  Вот только Малинину не нужна жалость. И он боялся увидеть эту жалость в глазах Пети. Боялся, что он, как и все, начнёт его утешать, а ему не нужно это утешение, ему не нужно сочувствие, ему вообще ничего не нужно. Только чтобы чужие сильные руки обнимали его и прижимали к себе. — Дерьмово, да? — Гуменник вырывает Илью из потока мыслей. Он выглядит таким красивым сейчас, в тускловатом свете фонарей раздевалки, с этим своим пучком, профилем этим аристократичным. И Малинина снова мажет, он даже перестаёт злиться.  — Дерьмово, ещё как. Но разве тебе не обидно? — Голос предательски надламывается и Илья чувствует подступающие слёзы.  — Почему мне должно быть обидно? Я сделал всё, что было в моих силах. И чисто откатал. Остальное от меня не зависит. Мне и так, и так не дали бы медаль, это понятно. Но я понимаю, как обидно тебе. — Гуменник встаёт со скамьи, и, о боже, какой он высокий.  — Тебя ведь засудили! Это просто очевидно.  — А на тебя многое навалилось. Просто не давай этому себя сломить. Ты сильный, ты самый талантливый фигурист из всех, кого я знаю. Не кори себя.  — Я подвёл страну. — Из глаз начинают катиться обжигающе горячие слёзы, плечи начинают дрожать и уголки губ падают вниз. — Ты просто устроил ей встряску. Всё ещё впереди, Илья. Просто помни об этом.  И Гуменник выглядит таким умиротворённым, и он настолько спокоен, и он поддерживает его, Малинина, и весь мир сейчас крутится и сливается в один шумный круговорот, который резким писком останавливается, когда Петя его обнимает. Реально обнимает, крепкими своими руками, холодными пальцами поглаживая затылок, иногда переходя на горячую шею, и от этого контраста бегут мурашки, и Илья утыкается куда-то в плечо, беззвучно плача. Малинин поднимает свои ясно-голубые глаза и тянется к лицу Пети. Медленно так, давая Гуменнику возможность уйти, отодвинуться, отвернуться, всё, что угодно. Но Петя подаётся вперёд и целует. Жадно, сминая чужие губы, остервенело, так, будто он вечность хотел пить и теперь добрался до живительной влаги. Для Ильи весь мир меркнет. Он цепляется за чужую спину, стонет в поцелуй, прижимается ещё ближе, хотя казалось бы, куда, и когда воздуха не остаётся совсем, он отстраняется, замечая тонкую линию слюны между их губами. — Я, кажется, влюблён в тебя. — Илья смотрит в глаза напротив, и ожидает ответа, затаив дыхание. — Когда кажется - креститься надо. — Петя, смеясь, целует его снова, мягко наклоняя свою голову. Возможно, Малинин не замечал, что взгляд Гуменника всегда был направлен на него. Возможно, Малинин понятия не имел, что является частью стратегии. Возможно, Малинин не видел интервью, в которых Петя расхваливает его на всю страну. Но он точно знает, что всё, происходящее здесь - реально, и никакая горечь от проигрыша не перекроет его личную победу - Гуменник теперь только его.