The end of Alone

Первый звонок ещё не прозвенел, а Уилл уже устал. Он сидел, уткнувшись лбом в холодное стекло фургона и считал столбы вдоль дороги. Один. Два. Три. Сбиться было легко, но он начинал сначала. Ему нравилось это бессмысленное занятие. За последние месяцы он вообще стал цепляться за подобные мелочи. Они помогали не думать. Ленора не стала домом. За почти три месяца она так и осталась временной остановкой, местом, где жизнь как будто встала на паузу. Уилл больше не чувствовал той паники, что преследовала его раньше, но вместе с ней ушло и всё остальное. Радость, злость, страх. Всё выровнялось до одной ровной линии. Иногда он ловил себя на мысли, что это пугает, но чаще, что ему просто всё равно. Мама ходила вокруг него осторожно, словно он хрупкая фарфоровая кукла. Джонатан исчезал в собственном тумане, на пару с Аргайлом. Эл жила в режиме постоянной обороны, школа превратилась для неё в поле боя. Уилл видел это. Если что-то и способно вывести его из этого внутреннего оцепенения, так это чужая боль. Особенно её. И ещё Майк. Имя возникало само. Воспоминания о том, каким он был раньше, всплывали неожиданно и всегда не вовремя. С ним Уилл когда-то чувствовал себя в безопасности. С ним он понял вещи, которые не хотел понимать. Он слишком хорошо знал, что чувствовать это неправильно. Что в этом нет места оправданиям. Слова отца, когда-то брошенные с презрением, всплывали в памяти сами собой, сколько бы он ни пытался их забыть. — Эй, мы на месте, — сообщил Джонатан, выдёргивая его из мыслей. Уилл даже не вздрогнул. Он просто выпрямился и вышел вслед за Эл. Школа встретила их шумом и голосами. Эл напряглась, и Уилл шагнул ближе, положив руку ей на плечо. — Я рядом, всё хорошо , — сказал он. — Потом будет легче. Он не знал, верит ли в это сам. Во дворе они двигались вдоль стен, стараясь не попадаться никому на глаза. Уилл понял, если быть достаточно тихим, ты исчезаешь для всего мира. В классе он сразу начал отсчёт. До перемены. До следующего урока. До момента, когда можно будет уйти. Он рисовал в тетради бессмысленные линии. Мысль о том, что день закончится и он сможет уйти в художественную школу, это мысль была единственным, что придавало происходящему хоть какой-то смысл. Там, среди красок и бумаги, мир становился тише, а внутри немного легче. И ради этих нескольких часов он продолжал считать секунды. Когда наконец-то раздался последний звонок, Уилл вздрогнул, скорее от радости, чем от неожиданности. Он закрыл тетрадь, в которую так и не записал ничего кроме рисунков, и выдохнул. Секунды больше не имели значения. Этот отрезок дня был позади. В коридоре он нашёл Эл почти сразу. Она выглядела уставшей. — Я пойду, — сказал он тихо, закидывая рюкзак на плечо.— Будь осторожна по дороге. — Хорошо, — кивнула она после паузы. — Увидимся дома. Дорога до художественной школы была недолгой. Уилл шёл пешком, позволяя шуму улиц постепенно сменяться тишиной. Здание художки выглядело неприметно. Старое , с выцветшей вывеской и широкими окнами, за которыми всегда горел свет. Он прошёл в аудиторию и, не раздумывая, направился в самый дальний угол. Он всегда садился там. Стул тихо скрипнул, когда он сел. Уилл вытащил из рюкзака свои вещи, аккуратно разложил карандаши, словно порядок вокруг мог удержать порядок внутри. Остальные ученики переговаривались, двигали мольберты. Преподаватель прошёлся вдоль рядов, остановился у доски, начал объяснять задание. Уилл слушал вполуха, но понимал всё. Перед ним лежал чистый лист. Он смотрел на белизну бумаги. Внутри была та же пустота. Он нарисовал линию. Одну. Неровную, дрожащую. Потом ещё одну, пытаясь поймать тень от вазы с искусственными подсолнухами на подставке. Получалось плохо. Он стирал, бумага мутнела и начинала слоиться. Сегодня всё идёт не так. Именно в этот момент дверь в студию распахнулась с таким грохотом, что Уилл вздрогнул, и карандаш выскользнул из пальцев, покатившись по полу. На пороге стоял кто-то, заслоняя собой свет из коридора. — Извиняюсь за опоздание! — прогремел голос с режущим слух акцентом. — Автобус, он... как его... сбежал от меня! Совсем сумасшедший город! Преподаватель, лишь вздохнул, указывая на свободное место. Новый ученик прошагал через студию, вообще не пытаясь быть тихим. Он был высоким, нескладным, в кожаной куртке, явно не по погоде, с тёмными взъерошенными волосами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью и даже не знали о существовании расчёски. Уилл опустил взгляд, желая, чтобы его стул слился со стеной. Шаги приближались. И... прошли мимо. Парень сел за соседний мольберт, грохнув на пол огромный, потрёпанный рюкзак.Он был достаточно близко, чтобы Уилл почувствовал запах сигарного дыма и дешёвого одеколона.    Уилл тяжело вздохнул и потянулся за укатившимся карандашом. Его пальцы почти коснулись дерева, когда другая, более светлая и в ссадинах рука резко схватила карандаш первым. — Опа! Прости, прости, я не хотел пугать. Ты уронил, да? Уилл медленно поднял голову и встретился взглядом с новым учеником. Тот протягивал карандаш, держа его между пальцев. Уголки его рта были приподняты в полуулыбке. — А… да, — сказал Уилл, и голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Спасибо. — Пожалуйста, — новый ученик улыбнулся и протянул карандаш. Уилл взял карандаш, стараясь не касаться чужих пальцев, и тут же отвёл взгляд обратно к рисунку. — Я Борис, — как ни в чём не бывало добавил тот, уже усаживаясь удобнее. — Ну, вообще-то, Борис Павликoвский, но для тебя просто Борис. А тебя как зовут? Он говорил быстро, глотая окончания, с тем самым странным акцентом. — Уилл, — произнес он и снова попытался провести линию. Карандаш дрогнул. Уилл сжал пальцы сильнее. — Вилл? — переспросил Борис, коверкая имя на свой лад.  — Уилл. — Хорошо. А что ты рисуешь, Вилли? Он наклонился через проход, пытаясь взглянуть на  лист. Уилл инстинктивно прикрыл рисунок рукой. — Мы все рисуем одно и тоже. — Ага, — протянул Борис так, будто услышал нечто противоположное. — «Одно и то же» у всех почему-то всегда разное. Он не стал говорить дальше, просто откинулся назад на своём стуле, закинув ногу на перекладину мольберта. Стул жалобно скрипнул. Преподаватель бросил в их сторону предупреждающий взгляд, и Борис тут же изобразил самую невинную сосредоточенность из возможных. Уилл снова посмотрел на лист. Подсолнухи расплывались, теряли форму. Он провёл ещё одну линию медленно, осторожно. — Ты давно здесь? — снова заговорил Борис, уже тише. — В этой школе. — Несколько месяцев, — ответил Уилл после паузы. — Видно, — кивнул тот. — По тебе видно. Уилл ничего не сказал. Он не был уверен в том, что это, оскорбление или комплимент. Борис тем временем вытащил из рюкзака свой альбом, весь мятый, с заломами, испачканный чем-то тёмным по краям. Он раскрыл его и сразу начал рисовать. Уилл поймал себя на том, что его взгляд скользит не по собственному мольберту, а по движущейся руке соседа. Он начал рисовать, не глядя на вазу. Он просто водил по бумаге толстыми постелями, оставляя насыщенные, грязные полосы. Зелёная, коричневая, какая-то грязно-багровая. Получалось нечто бесформенное и агрессивное. — Ты не рисуешь задание, — заметил Уилл тихо, сам удивившись, что заговорил первым.— Это… подсолнухи? Борис хмыкнул, не отрываясь от своего рисунка. — Это то, на что похоже моё настроение после того автобуса. На подсолнухи не похоже, да? — Нет. — И слава богу. — он вдруг остановился и посмотрел на рисунок Уилла. — Твои… тоже не очень похожи. Он хотел сказать что-то вроде «Я просто плохо рисую» или «У меня сегодня не получается». Но слова застряли где-то в горле, превратившись в беззвучный выдох. Вместо этого он просто пожал плечами и опустил глаза на свои бледные, неуверенные линии. Борис больше не доставал его разговорами. Он утонул в своем мятом альбоме. Время в студии текло иначе, не так, как в обычной школе. Здесь минуты не нужно было отсчитывать. Они просто растворялись в скрипе карандашей, в запахе красок, в приглушённом гуле тишины, нарушаемом лишь шелестом бумаги и редкими шагами преподавателя. Уилл снова посмотрел на вазу с подсолнухами. Жёлтые, мёртвые пластиковые лепестки, поддельный солнечный свет от лампы. Всё точно как его чувства, выровненные до одной бесцветной линии. Он отложил карандаш. Взял кусок угля. Уилл прикоснулся им к белому листу. И не стал обводить контур вазы. Он закрыл глаза на секунду и прислушался к тому, что оставалось на дне. Туда, где под слоем апатии жило что-то тяжёлое, вязкое и тёмное. Он провёл первую линию. Длинную, неровную, тянущуюся сверху вниз. Потом ещё одну, пересекающую её под углом. Он перестал видеть подсолнухи. Он видел комнату, в которой всё замерло. Он видел тишину в доме. Он видел своё одиночество. Он водил углём, и с каждым движением на бумагу перетекала та самая гнетущая тяжесть, которую он носил в груди. Она выходила наружу, оседала на листе, и ему становилось…легче. Как будто он наконец-то признался в чём-то вслух, пусть и без слов. Преподаватель объявил об окончании занятия. Уилл вздрогнул, очнувшись. Его пальцы были чёрными, под ногтями забилась графитная пыль. Он откинулся на стуле, впервые за весь день почувствовав не опустошение, а странную, изматывающую усталость. Он начал медленно убирать вещи, чувствуя, как тяжесть понемногу возвращается в конечности. Боковым зрением он видел, как Борис одним движением скомкал свой рисунок и забросил его в рюкзак. Уилл вышел в коридор. Холодный вечерний воздух встретил его у дверей, он сделал несколько шагов, засунув руки в карманы. — Эй, Вилли! Подожди! Шаги за спиной были быстрыми. Уилл обернулся. Борис догонял его, на ходу натягивая свою нелепую кожаную куртку. — Ты куда? — спросил Борис пыхтя. Он достал из кармана смятую пачку сигарет, вытащил одну и сунул в уголок рта, не зажигая. Резкий, неприятный запах табака донёсся до Уилла, и он едва заметно сморщился. — Домой, — коротко ответил Уилл, чуть отворачиваясь, чтобы вдохнуть больше холодного воздуха. — Я тоже. В сторону центра? Может, по пути? Уилл хотел отказаться. Сказать, что ему нужно в другую сторону. Придумать любую отговорку. Но что-то удержало его. Может, та яростная сосредоточенность, с которой Борис рисовал. Может, его бесцеремонность. А может, просто усталость от тишины. — Да, — неожиданно для себя сказал Уилл. — В ту сторону. — Отлично! — Борис широко улыбнулся, и в его глазах мелькнул огонёк, который Уилл не мог интерпретировать. Сигарета в уголке рта подпрыгнула. — Тогда пошли. Автобусов я больше сегодня не вынесу. Пойдём пешком. Они вышли на тротуар. Вечер уже окончательно вступил в свои права. Небо потемнело до глубокого синего, фонари зажглись один за другим и асфальт блестел после недавнего полива. Борис остановился у края тротуара, прикрывая сигарету ладонями от ветра. Он щёлкнул зажигалкой раз, другой. Огонёк вспыхнул, отразившись в его глазах и на секунду осветил резкие черты лица. Он затянулся глубоко, с каким-то показным удовольствием, и выдохнул дым вверх. — Ах, — протянул он, словно только сейчас по-настоящему выдохнул. — Вот теперь можно считать, что день закончился. Ты не куришь, да? — Нет, — ответил Уилл. — А хотелось бы?  — Не думаю. — И правильно, — кивнул Борис слишком быстро, будто этот ответ его ничуть не удивил. — Гадость редкостная. — он усмехнулся и сделал ещё одну затяжку. Они зашагали рядом по опустевшим вечерним улицам. Борис говорил почти без пауз, словно тишина его немного пугала. Он просто говорил о безумии американских автобусных маршрутов. О духоте в студии. О том, как скучает по настоящему дождю, а не этой мелкой мороси, как из лейки. Он спрашивал Уилла о городе, но не настаивал на ответах, если видел, что тот замолкает. — А у тебя что, друзей тут нет? — вдруг спросил Борис, когда они подходили к очередному переходу. Вопрос прозвучал беззлобно, просто из любопытства. Он наконец выбросил сигарету в урну, промахнулся, ругнулся себе под нос и всё-таки попал со второй попытки. Уилл замер. В голове пронеслись образы: Майк, Дастин, Лукас. Все они были там, в Хоукинсе. Горечь подступила к горлу, и он сглотнул её. — Они… далеко, — наконец выдавил он. Борис кивнул, будто этого объяснения было достаточно. — Ты давно рисуешь? — продолжил он, тут же перескакивая на другую тему. — В смысле, не в школе, а вообще. — Давно, — ответил Уилл после паузы. — Сколько себя помню. — Круто. Я вот начал, потому что иначе бы кого-нибудь прибил. — Борис сказал это так буднично, что Уилл даже не сразу понял смысл. — Рисовать дешевле, чем адвокаты. Уилл хмыкнул. Он сам удивился, что это вообще произошло.Борис тут же повернул голову, прищурился, будто поймал редкое явление. — Ого. Ты умеешь смеяться! — Это был не смех, — сухо сказал Уилл. — Неважно, — отмахнулся Борис. — Засчитаем за первый уровень доверия. Они шли бок о бок, не слишком близко, но и не на расстоянии. Борис продолжал болтать без остановки. И, к удивлению, он не раздражал. Он отвлекал. От собственных мыслей, от тяжёлой тишины внутри. — Слушай, — вдруг сказал Борис, сбавив тон. — Если я тебе надоел, скажи. Я могу и помолчать. Минуты три. Дольше не гарантирую. Уилл посмотрел на него. На его нелепую куртку, на руки с царапинами, на этот странный, живой взгляд. — Можешь говорить, — сказал он тихо. — Мне… нормально. Борис улыбнулся.  — Тогда держись, Вилли. Я тебе сейчас расскажу, как меня чуть не выгнали из прошлой школы. И он начал рассказывать. Быстро, сбивчиво, перескакивая с деталей на детали, жестикулируя, смеясь сам над собой. Уилл слушал вполуха, но впервые за долгое время не чувствовал необходимости считать шаги, столбы или секунды. Улица тянулась вперёд и путь до дома вдруг перестал казаться таким пустым.