Последняя закладка

Ну, как обычно, блять, вечер, а мы с Давидом опять в рейд по этим ебеням, по дворам. Наша работа — это, знаешь, типа "санитары города". Отлавливаем всякую, сука, шушеру — алкашей, которые спят в подъездах, бомжей, которые в парках обитают, ну и всякий другой сброд, который по ночам шарится. Реально, к этому времени ноги уже отваливаются, как будто марафон пробежал. Ещё часа три осталось такого, сука, "труда", и можно будет домой, в койку, наконец-то расслабиться. Давид за рулём, везёт нас по этим ебеням, а я в окно тупо пялюсь, на эти унылые, одинаковые дворы. Какие-то детские площадки, побитые качели, облезлые панельки.

Залетаем в очередной двор, и я, чисто по привычке, сканирую взглядом местную зону. И тут, блять, возле старого дерева, два каких-то тела копошатся. Мелюзга, походу.

— Эй, Давид, глянь! — я тыкаю пальцем в их сторону. — Пакуем?

Давид только кивает, даже не замедляясь. Сразу выскакивает из тачки, я за ним. Рвёмся вперёд, как будто нас что-то реально гонит. Эти пацаны, как только нас увидели, сразу, сука, разбегаются в разные стороны, как тараканы от света. 

— Ты за того, — кричу напарнику, — я этого, что повыше, заберу!

Дыхалка уже, блять, на пределе, я задыхаюсь. Чёрт, этот чувак, оказывается, бегает неплохо, зараза! Но я его догоняю, хватаю за шкирку, прям за куртку, и сразу руки ему за спину, по-быстрому, чтоб не дёргался.

— Ты, блять, не дёргайся, — шиплю ему в ухо, пока его держу. А он мне в ответ только скалится, как будто ему похер вообще.

Пока его к машине веду, успеваю его разглядеть. На руках у него какие-то стрёмные наколки, типа костей или ещё какой хуйни. На шее, под воротником куртки, что-то мелькает, не разобрать. Глаза карие, мутные какие-то. На нём какая-то тряпка висит, а сам он такой тощий, что кажется, если его хорошенько прижать, он лопнет. Ну, типа, об его впалые скулы можно было бы, наверное, реально порезаться.

Подвожу этого мелкого, сука, упрямого к машине. Он, как чёрт, дёргается, пытается вывернуться. Я ему наручники покрепче затягиваю, чтоб не выпендривался.

— Ну чё, малой, чё ты тут забыл с корешом своим? — спрашиваю, осматривая его ещё раз, чисто так, для порядка. С ног до головы, как будто ищу что-то. А он, блять, только пялится на меня, рожу такую недовольную скорчил. Ну да, хули, не каждому понравится, когда его вот так, посреди двора, за жопу берут. Понимаю, в натуре, ситуация не ахти.

Понимаю, что этот ушлёпок не собирается мне тут ничего объяснять. Ну и хер с ним. Но зато вижу, как на горизонте появляется Давид. Запыхавшийся, но идёт. Один. Походу, его дружок всё-таки дал дёру.

— Давай, в отдел его, — говорит мне Давид, попутно доставая сигарету из пачки. — Чем быстрее сдадим, тем быстрее эту херню закончим.

Этот пацан, как только услышал слово "отдел", аж съёжился весь, блять. Дёргается, плечи сутулит, как будто его сейчас реально на кол посадят.

— Не надо в отдел… — мямлит он что-то невнятное. А куда тебя, блять, везти? В кружок "Юный алхимик"? Или может, тебе в детском саду горшок с цветами поставить, чтоб ты за ним ухаживал?

— Как звать-то тебя? — Давид, невозмутимо, как всегда, задаёт вопрос, выпуская струйку дыма в вечернее небо.

— Руслан, — он, наконец, опускает взгляд в асфальт. Блять, и тут меня пробивает. Даже жалко его стало, что ли. Худой, как жердь, вообще. И джинсы какие-то рваные на коленях, пиздец. Ну и мода у этих подростков, просто дичь какая-то.

— А сколько тебе лет, Руслан? — Давид продолжает свой допрос, всё так же спокойно.

— Шестнадцать, — говорит он. Тут уже ясно, что к родителям его надо. Но сначала, блять, обыск. Не за золотыми монетками они тут, я так думаю, копались. Давид кивает, видно, что-то в голове у него прояснилось.

— Может, обыщем его? — предлагаю я. — На всякий случай.

— А понятые где? Протокол уже оформили? Горе полиции, блять, — я просто ахуеваю, глядя на этого пацана. Серьёзно, ничем их сейчас не напугаешь. Эти подростки, они всё знают, всё умеют, им похуй на всё.

— В отдел его повезём, там родителей вызовем, — Давид прям выделил эти слова, с какой-то ненавистью глядя на парня. И я его понимаю. Усталость такая, блять, что кажется, проще его сейчас просто отпустить, чем с ним ещё возиться. Но, сука, премия сама себя не заработает, надо же хоть какой-то результат показывать.

Давид докуривает свою сигарету, тушит её об асфальт, и мы, без лишних слов, сажаем этого молодого "преступника" в машину. И везём его в отдел, разбираться, чё он там, сука, делал.

Уже в отделе, блять, усаживаю этого пацана за стол допроса. Я ему, типа, втираю, мол, давай номер одного из родителей, хочу позвонить, выяснить чё да как. А он, сука, только улыбается в ответ, плечами пожимает.

— Не думаю, что вы до них дозвонитесь, товарищ полицейский, — говорит он, с ехидной такой улыбкой. — Они, это… бухают.

И тут, блять, всё по полочкам стало раскладываться. Картина маслом. Давид просто вздыхает, такой разочарованный. Вот ради чего мы, значит, по этим помойкам шаримся, как бродячие псы, чтобы потом таких вот беспризорников вылавливать. Напарник меня окликает, кивает в сторону коридора. Выходим из кабинета, чтоб, значит, конфиденциально поговорить.

— Слушай, — говорит напарник, — ты можешь его к предкам отвезти, протокол там составить, всё по уму? У меня просто, блять, крайняк по другому делу завтра, мне выспаться надо, реально. — Он так умоляюще смотрит, а я, как обычно, тяжело вздыхаю.

— Хорошо, — киваю. Несмотря на всю усталость, всё равно надо помочь напарнику. Мужик он неплохой, дельный, своё дело знает.

Давид меня искренне благодарит, мы так, по-мужски, руки пожимаем, и он уходит в другой кабинет, собираться домой. Я же возвращаюсь обратно к пацанёнку.

— Адрес называй, тебя домой отвезу, — ставлю его перед фактом, глядя в эти, блять, щенячьи глаза.

Я ему наручники отстёгиваю, чисто для вида, сам отворачиваюсь на секунду, типа, даю ему возможность собраться. И тут, блять, он срывается с места! Резко подрываюсь за ним, хватаю его прямо у выхода из отдела. Хрупкое плечо его сжимаю в руке.

— Ты чё, бегаешь, сука? — я уже злиться начинаю. — Ладно, персонально тебя за ручку поведу, чтоб не потерялся.

И держу его крепко за плечо, вывожу на улицу. А он только цыкает. Ну да, блять, поцыкай мне ещё. Усаживаю парня в машину, он, наконец, называет адрес. И мы направляемся к нему домой. Молюсь про себя, чтоб он хоть какой-нибудь нормальный адрес назвал, а не какую-нибудь хуйню, чтоб я тут не катался просто так, в пустую. Иначе, сука, я его лично придушу, плевать на все законы.

Заворачиваем во двор, я Руслана под руку хватаю, а он опять дёргается. Ну, сука, нехуй злиться, сам виноват. Бегать не надо было. Мы заходим в этот засанный, вонючий подъезд. Парнишка ведёт меня на второй этаж, и я, кажется, уже начинаю понимать, какая квартира его. Через дверь слышится музыка, крики, какие-то вопли. Я ему киваю на дверь, а он губы поджимает. Начинаю стучать.

— Открыто, — говорит мне Руслан, как будто это не он здесь при чём. Я дёргаю ручку, и мы попадаем… блять, в какой-то натуральный притон. Но точно не в квартиру.

Заходим. Сразу в нос ударяет вонь — смесь перегара, какой-то затхлости и, сука, дешёвых сигарет. Реально, куда эти органы опеки смотрят? Какой-то полный пиздец. Я глазами ищу хоть кого-то, кто тут не спит или не валяется без сознания. Заходим в одну из комнат, даже не разуваясь, пацана за плечо держу, чтоб не сбежал опять. На диване, в полном отрубе, лежит баба. Похоже, мамаша. Нас как будто и не видят вообще. Понимаю, что это всё бесполезно. Тяжело вздыхаю и, поскорее, вместе с парнем выхожу из этой дыры.

Что делать теперь? Этого пацана здесь оставлять точно нельзя. На хер он тут нужен. Решаю, что лучше всего будет отвезти его к себе. Выходим на улицу, я опять его в машину усаживаю, и мы едем через пару дворов. Руслан молчит, как будто не живой. Паркую тачку во дворе, и мы с ним подходим к моему подъезду. Тут, слава богу, почище, чем у него. Завожу парня в квартиру, дверь на ключ закрываю.

— Проходи, разувайся, — командую ему. Сам тоже обувь скидываю и наконец-то выдыхаю. Дом. Родной дом.

— Чё вы? Бить меня тут будете? Пытать? — спрашивает малой, а я на него смотрю, как на полного идиота.

— Буду, если у тебя какая-нибудь дрянь с собой есть. Давай, карманы выворачивай, — я встаю напротив него, чтобы всё видел.

— Да нет у меня с собой ничего, блять. Не успел снять, вы подъехали, — он говорит это со злостью, аж лицо перекосилось. Кроссовки свои стягивает и спрашивает, где ванна. Я ему показываю дверь, и он, благополучно, за ней исчезает.

Пиздец, ну и парнишка. Переодеваюсь в домашнюю одежду, потому что эта форма уже, честно говоря, надоела. Прохожу на свою скромную кухню, роюсь в холодильнике, ищу, чем бы этого ребёнка накормить. Понимаю, что кроме пельменей у меня ничего нет. Ну ладно, надеюсь, он не особо привередливый. Ставлю воду кипятиться, и тут вижу, Руслан выходит на кухню. Глаза опустил и за стол садится.

— Останешься пока что у меня, завтра решим, что с тобой делать, — сам не знаю, откуда во мне столько доброты взялось за эти пару часов. Вроде бы всё последнее время раздражало, а тут взял и приютил какого-то левого парня.

Руслан поднимает глаза на меня и смотрит так, будто не понимает.

— Я не хочу вас напрягать, — говорит он. Ой, блять, ну прямо уж. Я скорее напрягусь, если тебя в том блядушнике оставлю.

— Пацан, нормально всё, — отвечаю уверенно, засыпая пельмени в кастрюлю.

Руслан сидел за столом, как будто приговор ждал, молчал, только глазами по кухне шарил, будто оценивал, сколько тут можно чего украсть. Тишина такая, аж уши закладывает. Я, значит, решил его разговорить:

— Ну чё, Руслан, как сам? На каких улицах ещё пропадал? — пытался как-то разговор поддержать, чисто по-человечески.

А он мне в ответ, с такой, блять, наглой ухмылкой:

— Да везде, где интересно было. А вы, типа, спасатели? Добрые дяди из полиции? — и смотрит так, будто я ему лично всю жизнь испортил.

Я аж дёрнулся. Блять, ну и наглец! Только из этой дыры вытащили, а он уже тут пальцы веером.

— Спасатели, — говорю ровно, стараясь голос не повышать. — Если тебе так проще. Мы, вообще-то, порядок наводим. А ты, Руслан, похоже, не совсем вписываешься в этот порядок.

Он только плечами пожал.

— Порядок — это скучно. Я люблю, когда движуха.

Приготовил пельмени, наложил ему полную тарелку. Он, кстати, ел так, как будто его месяц не кормили. Ни "спасибо", ни "пожалуйста", только чавкает, как свинья. Я тоже себе наложил, но аппетит, честно говоря, пропал.

— А родители твои, — начал я, — они вообще чем занимаются, кроме того, что пьют? Может, хоть работа какая-то есть?

— Работа? — он фыркнул, как будто я его оскорбил. — Мать, наверное, где-то убирает. Типа, уборщица. Отец… да хрен его знает, где он. Может, на стройке какой-нибудь, может, опять бухает где-нибудь. Я не знаю. И знать не хочу.

— Понятно, — сказал я, чувствуя, как злость внутри поднимается. —  Слушай, Руслан, вот так вот вечно жить нельзя. Тебе шестнадцать, это уже не детский сад. Надо что-то менять в жизни.

— А чё менять? — он посмотрел на меня с вызовом. — Мне и так норм.

— Норм? — я еле сдержался, чтобы не рявкнуть. — Ты реально считаешь, что жить в таком бардаке — это норм? На улице? Или в таких вот "квартирах"? Тебе надо учиться, работать, а не по дворам шляться и, наверное, закладки рыть.

— Учиться? — он опять усмехнулся. — Да ну нахуй. От этой учёбы только башка трещит. А работать… я лучше как-нибудь побыстрее заработаю.

Тут я уже понял, что с ним говорить — дело безнадёжное. Он как будто из другого теста слеплен. Наглый, дерзкий, и, похоже, вообще не вдупляет, что творит. В его голове, видимо, какие-то свои понятия о "нормальной" жизни. Всю дорогу, пока он ел, он так и продолжал — то вызов бросать, то какую-то дичь говорить. А я только про себя матерился. Как же я, блять, в такую ситуацию попал? Этот парень — настоящая головная боль. Но ничего, прорвёмся. Придётся с ним как-то разбираться.

Пельмени, конечно, были не ресторанные, но хоть какое-то подобие еды. Руслан, похоже, решил отплатить за ужин. Встал, значит, и давай посуду драить. Ну, думаю, хоть какая-то польза от него. После смены, сам понимаешь, любая помощь — на вес золота. Я прошёл в комнату, и тут меня осенило: куда этого пацана девать на ночь? Диван вроде и не маленький, но как-то стрёмно с ним рядом валяться, да и он сам, похоже, уже застолбил себе место. Уселся на диван, в телефон залип, как будто всю жизнь тут жил.

— На, переоденься, — я ему футболку старую и шорты из шкафчика достал.

Руслан оторвался от своего телефона, начал это дурацкое худи стягивать. Смотрю на его костлявое тело, и замечаю красные полосы по спине, рёбрах. Понял сразу — лупят его, но решил не лезть. В моей футболке он как будто потерялся, одну ключицу видно. Потом он ещё и свои рваные джинсы скинул, шорты натянул.

Я взял с дивана плед, подушку, и пошёл на пол стелить. Руслан смотрит на меня, как на придурка.

— А чё на пол? Давай на диване, — говорит. — Или тебе западло с нариком спать? — И с такой издёвкой.

Я аж зло посмотрел на него. Нахуя он мне сейчас признаётся, что наркоман? Меня аж мутить начало.

— Просто как-то странно с малолеткой на одном диване спать, — говорю, стараясь не показывать, что меня его слова всколыхнули. Про наркомана я промолчал.

— Я тебе пизда какая-то малолетняя? Ну ты и клоун, — резюмировал этот наглый шатен.

Я, кажется, скоро взорвусь. Кинул плед и подушку обратно на диван и сам лёг с краю, уступая место у стенки. Свет погасил, потому что уже реально вырубало.

Пытаюсь уснуть, но мозг, сука, отказывается отключаться. На периферии сознания улавливаю чужие слова. Сначала даже испугался.

— Меня вообще до этого мусора не ловили. Обязательно было именно этот двор патрулить? — слышу голос Руслана.

Я ахуеваю. «Мусора», блять. Звучит, конечно, неприятно, учитывая, что я сам, как бы, тоже человек, и тоже ношу эту форму. Но Руслан, кажется, думает, что у него запасные зубы есть, и он может их вот так вот раскидывать.

— Рот закрой, — говорю я, даже не поворачиваясь к нему. Бесит до жути. — Ты чё, уже в колонии сидишь, или в детском доме? Я тебя приютил, накормил, в камере не оставил, родителям-алкашам не отдал. А ты тут…

Руслан промолчал. Видимо, понял, что перегнул, и завернулся в одеяло.

— Данила, — бросаю я в темноту.

— Что? — он отзывается.

— Данила меня зовут. И забудь про выражение «мусора». Понял?

Слышу, как он там хмыкает себе под нос. Решаю, что спорить с ним сейчас бесполезно. Благополучно забиваю на это и пытаюсь заснуть.

Просыпаюсь, значит, не от будильника, а от того, что солнце уже где-то там, наверху, долбит в глаза. Реально обед, мать его, а я только встал. Выходной, ёпта. Смотрю — Руслана уже и след простыл. Ну и похуй, свалил и свалил. От него, в общем-то, большего и не ждал.

Потянулся, как старая развалюха, и пошёл на кухню. Кофе замутил, чтоб хоть немного в себя прийти. Смотрю — прилетает телега от Давида.

dkincc

Во сколько?

Настроение какое-то дурацкое, бухать совсем не тянет. Вспоминаю, как мне было шестнадцать — вот это были времена! По клубам шлялся, что только в себя не лил. А щас… возраст, брат. Стакан не лезет, воротит.

Закурил, окно распахнул. Погода — ништяк. Тепло, солнце светит. Ну, думаю, ладно, можно и сгонять. Ненадолго, но можно.

dkincc

Ок

Мне двадцать четыре, а я, прикинь, ни разу в стрипухе не был. Прикольно, да? Даже как-то азартно стало. А вдруг там какая-нибудь чика клюнет? А то секс с Леркой был, полгода назад. И последний, кстати. После этого начался цирк: ей все не так, внимания мало, любви не видит. А я, честно говоря, не мастер в этих сопливых проявлениях. Любил, внимание давал, подарки дарил — заебало, короче. Это женское нытьё меня достало, поэтому и расстались без проблем.

dkincc

Может, в стрипушник махнём?

Представляю, как Давид сейчас ахуел. Ну а чё? Он тоже один, никто ему потом мозги парить не будет. На разок — почему бы и нет?

Весь день провозился по мелким делам, как грёбаный домохозяйка. Сходил в магазин — закупил продуктов, ну там, всякой херни типа хлеба и молока, чтобы не сдохнуть с голоду. Потом немного прибрал квартиру, возясь с тряпкой, гоняя пыль туда-сюда. Вот когда Лера была, оно хоть как-то веселее было. Она, сука, хоть иногда помогала, ужин готовила, убирала за собой и стирала. А сейчас всё самому, блять, прямо как в армии — сам себе повар, прачка и уборщик.

Смотрю, время уже к семи вечера близится. Ну всё, пора. Я накидываю старое, но проверенное худи — чёрное, с капюшоном, чтобы лицо скрыть, если что, — и потрёпанные джинсы. Смотрю в зеркало, выгляжу, словно подросток-переросток, которому лет двадцать, но в душе ещё шестнадцать. Боюсь, как бы паспорт в этой ебучей стрипухе просить не начали. Усмехаюсь про себя, типа, ну что, дедуля, ещё есть порох в пороховницах? Пшикаюсь каким-то дешёвым одеколоном, чтобы хоть немного заглушить запах собственной безнадёги и сигарет, хватаю ключи — связку, где ключей больше, чем денег в кармане, — и выхожу на ебучий питерский вечер.

Вываливаюсь на улицу, а там уже темнота близится. Дышать тяжело, этот город, сука, всегда давит. Доезжаю до места назначения, слегка опоздав. Ну а хули, пробки, нихуя не поделаешь. В этом городе ты либо стоишь, либо бежишь, и третьего не дано.

Давид уже меня ждёт. Стоит, прислонившись к обшарпанной, исписанной граффити стене, под единственным тусклым фонарём, сигаретку дымит. Дым тянет в воздух, растворяется в едком запахе города. Сам, кстати, выглядит словно одичавший подросток-неформал: рваные джинсы, которые помнят ещё перестройку, растянутая футболка с какой-то непонятной группой, и на голове что-то вроде небрежно торчат волосы. Ну ничё, стильненько, свой пацан. Я даже не помню, когда последний раз видел напарника в таком одеянии. А то постоянно эта форма полицейская, от которой уже тошнит, да и взгляд у него сразу другой становится, чужой, официальный. А тут вроде свой, простой. Жмём друг другу руки — хватка крепкая, как у бультерьера, — и, не говоря ни слова, заходим внутрь клуба, спускаясь вниз по скользким, отполированным тысячами ног ступенькам.

На входе нас встречают секьюрити. Двое амбалов во всём чёрном, размером с холодильник, с лицами, будто кирпичом били. Один на меня подозрительно смотрит, глаза щурит, видимо, хочет удостовериться, есть ли мне восемнадцать. Аж льстит. Но пропускают.

Мы с Давидом оглядываемся. Софиты, прорезающие полумрак, били прямо в глаза, заставляя щуриться, как после долгого запоя. Воздух плотный, как кисель, пропитанный запахом дешёвого парфюма, пота, алкоголя, сигаретного дыма, который, казалось, висит в воздухе невидимой, но ощутимой завесой. Громкая музыка долбит по ушам, так что мозги вибрируют, заглушая любые попытки разговора, превращая его в крики. Басы проникают прямо в грудь, заставляя вибрировать внутренности, как в каком-то старом грузовике.

Барная стойка тянется через весь зал, сверкая бутылками всех цветов радуги, как витрина какого-то химического магазина. За ней, словно жонглёры, мелькают бармены, ловко смешивая коктейли и разливая пойло. Народ у стойки толпится, орёт, громко смеётся, пытаясь перекричать эту адскую музыку.

На небольших сценах, расположенных по периметру зала, под тусклым светом софитов, словно змеи, извиваются девушки. Их тела, смазанные чем-то блестящим, лоснятся, когда они крутятся на пилонах, демонстрируя акробатические трюки и откровенные движения. Каждая мышца напрягается, каждый изгиб виден. Их лица скрыты под слоем боевой раскраски и равнодушными улыбками.

За столиками, расставленными по всему залу, сидят мужики. Большинство — с пивным пузом, в мятых рубашках, с расстёгнутыми воротниками, от которых несёт вчерашним перегаром. Они смакуют пиво из высоких бокалов, их глаза не отрываются от танцовщиц. Слюни, казалось, текут не только изо рта, но и из самых глубин их уставших, давно уже ничего не хотевших душ. Некоторые пытаются что-то кричать девушкам, другие просто сидят, уставившись в одну точку, словно загипнотизированные. Одинокие, голодные волки, пришедшие сюда за порцией чужого внимания, пусть и оплаченного, пусть и фальшивого.

Мы с Давидом находим столик где-то в самом углу, подальше от сцены, но с хорошим обзором на весь этот цирк. Здесь было чуть тише, можно было хоть как-то перевести дух, не глотая весь этот адский коктейль из звуков и запахов. Я опускаюсь на скрипучий диванчик, чувствуя, как мягкая обивка проминается под весом, словно старая подушка. Давид присаживается напротив, ставит локти на стол, оглядывая зал с привычной, немного циничной усмешкой, словно оценивая товар.

Официантка, молодая девчонка с усталыми глазами и слишком яркой, стервозной помадой, тут же подскочила к нам. Положила перед нами заламинированное меню. Я беру его в руки. Оно липкое. Открываю. Названия коктейлей звучат как обещания несбыточных фантазий и утренней головной боли. Пиво, виски, водка — стандартный набор для тех, кто пришёл забыться и сжечь остатки своих нервов.

— Ну что, чем травиться будем сегодня, брат? — Давид наклоняется ко мне, чтобы перекричать музыку, его голос звучит хрипло, как у прокуренного диджея.

Я пробегаюсь глазами по строчкам, чувствуя, как усталость от всего этого ебучего дня накатывает новой волной. 

— Давай что-нибудь крепкое. И побольше. Чтобы эта музыка поскорее перестала казаться симфонией ада, а превратилась просто в белый шум.

Давид кивнул, уже зная, что заказывать, как будто мы тут завсегдатаи. Его взгляд скользнул по танцовщицам, задержался на одной, которая особенно ловко извивалась на пилоне, и вернулся ко мне. В его глазах читалось то же, что и в моих: привычная, собачья усталость от мира, который постоянно что-то требует и постоянно норовит тебя наебать, и лёгкое, но настойчивое предвкушение того, как алкоголь начнёт притуплять острые углы реальности, делая всё немного мягче, немного терпимее.

— Две порции зелёной феи, пожалуйста, — сказал он официантке, кивая на меня. Она лишь безразлично кивнула в ответ, её лицо не выражало ничего, кроме скуки, и пошла к бару.

Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза на секунду, пытаясь отфильтровать этот шум, эту суету, эту гниль. Но он проникал сквозь веки, заставляя голову гудеть. Открыв глаза, я снова оглядел зал. Все эти лица, все эти тела, все эти истории, которые никогда не будут рассказаны. И мы с Давидом, два копа, затесавшиеся в этот зверинец, чтобы найти свою добычу. Или просто сбежать от себя на пару часов в это мутное, гудящее нутро города.

Через пару минут перед нами вырисовываются напитки — две стопки с янтарной жидкостью, от которой уже веяло бедой. Я хватаю свою, даже не глядя, чокаюсь с напарником так, что зубы отдают, и опрокидываю залпом. Горло приятно, сука, обжигает, будто проглотил кусок огня, и мир вокруг сразу становится чуточку... понятнее. Или просто похуйнее.

— Чё, кстати, с тем пацанёнком вчерашним? — Давид ставит свою стопку на стол так звонко, что аж звенело в ушах. Глаза у него уже блестят, как у голодного кота, который почуял мясо.

— Приехали домой к нему, а там притон, не иначе. Я его, короче, у себя переночевать оставил, по-человечески, типа, мало ли что. А сегодня он уже свалил куда-то нахуй, — я жму плечами. Знаю, что Давид не осудит, не начнёт кидать мне свои ментовские нравоучения про "закон" и "порядок". Он сам такой же, повидал дерьма по горло, знает, как бывает. Удостоверяюсь в этом, когда вижу его молчаливый кивок — типа, понял, принял, сам бы так сделал, если б кто-то влип.

Время летит незаметно. Под эту ебучую музыку и крепкое пойло оно вообще сливается в одну мутную полосу. Мы с напарником уже изрядно пьяные, башка гудит, в глазах двоится. Мир вокруг танцует, девчонки на пилонах выглядят уже не как люди, а как какие-то вертящиеся привидения из дешёвого фильма ужасов. Решаем, что хватит уже просто так пялиться, нужно всё-таки взять себе по девчонке в приватную комнату, хоть немного развеяться, снять напряг. Давид встаёт, пошатываясь, и идёт договариваться с администратором. А я сижу и мажу пьяными глазами по этому балагану, где каждый пытается продать что-то или купить.

Мой взгляд цепляется за компанию молодых парней, которые сидели недалеко от нас, в другом углу. Не такие уж и отморозки, как все остальные, но всё равно видно, что свои, тоже с улицы. Я щурюсь, пытаясь сфокусироваться через этот алкогольный туман, и вижу, как Руслан, наклонившись над столом с купюрой, свёрнутой в трубочку, что-то вдыхает, а затем откидывается на мягкую обивку дивана. Улыбается, сука, довольный. Сидит в окружении таких же молодых оболтусов, которые ржут и пьют алкоголь. Меня аж злость берёт, несмотря на приличное пойло внутри, которое обычно всё глушит и делает похуй. А этого я, сука, выручил, притащил к себе, как щенка, а он тут... нюхает. Пидорас.

— Я договорился, пошли, выберем себе шлюх, — слышу на периферии, сквозь гул и музыку, хриплый голос напарника. Он уже вернулся, помахивает ключом от какой-то там VIP-комнаты, словно это главный приз в лотерее.

— Ты иди один, я чуть позже подойду, — отмахиваюсь от Давида, как от назойливой мухи, и резко, хоть и пошатываясь, встаю с дивана. В голове всё плывёт, как после центрифуги, но злость даёт какую-то ебучую ясность.

Он пожимает плечами, не задавая лишних вопросов — знал, что лучше не лезть, когда я такой. Медленно, не торопясь, уходит в сторону длинного коридора, который ведёт в эти ебучие приватные комнаты. А я, ни секунды не сомневаясь, направляюсь прямиком к столу, где сидит Руслан, чувствуя, как адреналин, смешанный с алкоголем, начинает бурлить в венах, готовясь взорваться. Сейчас будет разговор. Или драка. Скорее всего, и то, и другое.

Подхожу к их столу, ребята сразу взгляд на меня переводят. У Руслана тоже взгляд поднимается, но какой-то он мутный, пустой, словно через него смотришь. Типичный взгляд наторчавшегося идиота. Злость ещё больше захлёстывает.

— Пошли, — говорю, даже не здороваясь, и хватаю этого чертёнка за рукав кофты, дёргаю вверх, чтоб вставал.

Он, сука, брыкаться начинает, вырывается, как будто я у него последнюю конфету отнимаю, а его друзья начинают масла в огонь подливать, хорохориться, типа, за своего.

— Ты чё творишь, дядя? Парня в покое оставь, — говорит какой-то такой же шкет, весь татуированный, как новогодняя ёлка, и, судя по взгляду, тоже нанюханный, ему сейчас только волшебной палочки не хватает.

— Ты рот закрой свой нахуй, иначе я сейчас наряд сюда вызову, и всех вас повяжут, как сосулек весной, — огрызаюсь, потому что заебали эти малолетки, качающие права, будто они тут пупы земли. Да по вам дубинкой плачет тюрьма. Продолжаю Руслана на себя тянуть, он, как бревно, сопротивляется, но всё-таки встаёт, губы поджимает, морщится, как будто я ему зуб выдираю без наркоза.

— Пацаны, он мент. Тише себя видите, — улавливаю из его перекошенного рта. Он ещё и предупреждает своих, пидорас. Смотрю на этих оболтусов, которые сразу притихли, глазки в пол, в своё дешёвое бухло уставились, будто там что-то интересное увидели. Сразу смелость куда-то испарилась, как будто её и не было.

Руслана под мышку хватаю и веду на выход, как строптивого телёнка. Там сталкиваюсь с этими амбалами, которые себя охраной называют. Выглядят угрожающе, но мозгов, кажется, немного.

— Вы чё, мужики? Без работы остаться захотели? — огрызаюсь, смотрю на их тупые, недоумевающие лица. — Хули сюда малолеток пускаете, спрашиваю? — киваю на Руслана, дескать, вон, полюбуйтесь, ваша работа, вы тут должны порядок блюсти.

Они молчат, хлопают своими глупыми глазами, как будто я им тут квантовую физику объясняю. Я ответа не дожидаюсь, и, не церемонясь, вывожу парня на улицу, подальше от этой клоаки, где он чуть не утонул. Толкаю его к обшарпанной стене и вешаю пощёчину, жгучую, отрезвляющую, чтобы этот наркоман хоть немного в себя пришёл.

— Ты чё, сука, долбаёб такой?! — кричу, аж чувствую, как краснеть начинаю от злости. — Я тебя блять напоил, накормил, спать уложил, как ребёнка малого. Ты нахуя потом со своими будущими уголовниками сидишь и эту хуйню употребляешь, а? Ты чем думал, блять? Я тебе, сука, шанс дал вчера на нормальную жизнь, как человеку!

Руслан молча стоит, щёку после удара трёт и морщится, будто я ему зубную боль вызвал. Смотрит исподлобья, как побитый щенок.

— Я тебя об этом не просил… — глухо проговаривает и глаза опускает в грязный асфальт, будто там что-то важное ищет.

У меня конкретно взрывается башка. Хватаю его за шею, как волка за загривок, головой в стену вжимаю, чтобы он хоть немного почувствовал реальность, и нависаю над ним, чтобы он понял, кто тут главный.

— Не просил, сука?! Ах, ты, блять, не просил?! Тогда сейчас поедем в отдел, и будем оформляться по полной программе, понял?! И похуй мне на твоих бухающих родителей, которым на тебя насрать с высокой колокольни. Они, сука, на корячках ко мне приползут, чтобы тебя закрыли! — кричу ему прямо в лицо, сдавливая шею так, что он начинает хрипеть. Ударить его хочется просто до невозможности, всю эту дурь из него выбить. Но бить подростка, даже в целях воспитания, как-то не по понятиям. Хотя он сам нарывается.

Руслан руки дрожащие тянет к моим, как будто просит пощады, пытается отвертеться, чтоб я его отпустил. Я ещё раз, для закрепления эффекта, вношу ему оглушающую пощёчину, от чего тот вроде как в себя приходит, но глаза всё равно какие-то мутные, стеклянные, будто он вообще не здесь.

— Домой поехали, долбаёб, сука, малолетний, — хватаю его за плечо, держу крепко, чтобы не сбежал, как в прошлый раз, и сам к телефону тянусь, чтобы вызвать такси. Хватит с меня этого дерьма.

— Не надо домой… Меня не ждут там, — мычит он сдавленно, и я понимаю: сейчас пытаться ему затирать о жизни — это полный бред. Разговор со стеной, нахуй. Стены, кстати, слушают лучше, чем этот малой, потому что хотя бы не мычат в ответ. Просто пустота, блять, смотрит.

Через пару минут подъезжает такси — старая иномарка, пропахшая чужими перегарами и дешёвым ароматизатором. Я, не церемонясь, толкаю Руслана на заднее сиденье, сам заваливаюсь рядом. Мы едем ко мне, и я чувствую, как этот малой весь вечер мне испортил. Ни секса, ни расслабления, ни нормального бухла, только головная боль с этим утырком. Всю ночь, походу, буду нянькой. Смотрю на него, изучающе. Глаза его пустые, как два провала, где когда-то была душа. Оглядываю татуировку на шее — какая-то непонятная вязь, похожая на молнию. Взгляд на кисти чернильные перевожу, там тоже какие-то символы, почеркушки, которыми весь его внутренний мир, видимо, исписан. А он сидит и глазами мигает, как сова на ярком свету, слюну сглатывает, с трудом. Просто как оболочка, тело без хозяина, аж смотреть страшно. Как будто он уже не здесь, а где-то далеко, в своих наркоманских мирах, где всё похуй.

На пороге моей квартиры оказываемся через полчаса. Я парня хватаю за шкирку, как котёнка, и тащу в ванную. Дверь захлопываю ногой. Над ванной наклоняю, включаю воду — холодную, сука, на полную, чтобы мозги на место встали. И его голову под эту ледяную струю опускаю.

— В себя приходи, еблан! — кричу ему над самым ухом, чтобы пробило насквозь. А тот водой давится, кашляет, глаза зажмурив, и дёргается, как рыба на крючке. Вода с волос стекает по лицу, смывая остатки этой дури.

Я его дёргаю ещё раз, грубо нагибая чуть ли не к самому дну, чтобы прочухался. Он вырывается, брыкается, как дикий зверёк, и ему всё-таки удаётся меня оттолкнуть, так что я отлетаю от него на пару шагов, чуть не поскользнувшись. Смотрю ахуевшими глазами на этого ошалелого, а Руслан замахивается и кулаком мажет мне в скулу, но промахивается, блять, из-за своей косорукости.

— Отъебись! — орёт он мне в лицо, воздух жадно глотая, как будто его только что вытащили со дна колодца. В его голосе не страх, а какая-то дикая, животная ярость. Вот это, сука, уже похоже на него.

Руслан с места срывается, меня отталкивает и быстро протискивается через дверь, как напуганный котёнок. Я успеваю сориентироваться, чёрт, он шустрый, и бегу за ним в коридор, хватаю за запястья, как за наручники, и останавливаю. А тот вырываться  начинает, сука, дёргается, как будто его током бьют.

— Отпусти! Мне идти надо! — кричит на меня, хмурится весь, словно солнце в глаза бьёт.

— Идти? Куда, блять, идти? Мы щас вместе пойдём. Прямиком в отдел, услышал меня? — я дышу загнанно, слова вылетают чётко и быстро, как очередь из автомата. Тот воздухом давится, замолкает сразу, пытаясь руку от моих пальцев освободить. Потерпит, сука. Я ему не мать Тереза, и не нянька.

— Мне правда… надо… — глухо, почти шёпотом, говорит он, брови домиком строит, пытаясь изобразить несчастного. А меня это никак не цепляет. Я таких «несчастных» на улице десятками видел, и каждый второй пытался разжалобить, чтобы съехать с темы. Я толкаю его в комнату, почти пинком.

— Переодевайся и ложись, — констатирую я, без всяких там «пожалуйста» и «будь добр». Сам двери перед его лицом закрываю, чтобы он, блять, не вздумал опять куда-то свалить. Подхожу к порогу, достаю ключ из скважины и прячу его под коврик в самом углу. Да, я дошёл до такого.

Пиздец. Иду в душ, чтобы скинуть напряжение и всю эту вонь с себя. Голова плывёт, самому бы уже спать лечь, либо сексом заняться с красивой девчонкой, которая не будет мне компостировать мозги. Но, сегодня меня явно ждёт лишь первый вариант, и без девчонки. Руслан, сука… Стою под тёплой струёй, напряжение смываю, чувствую, как вода смывает эту грязь, а вместе с ней — часть злости. Затем в полотенце оборачиваюсь, и тут до меня доходит, что не взял домашнюю одежду. Полотенце на талии фиксирую, шикая от холода, и выхожу.

Захожу в комнату, а Руслан уже переоделся. Сидит на краю дивана, сгорбившись, и с кем-то судорожно переписывается в телефоне, пальцы по экрану летают, как бешеные. Он взгляд на меня, как щенок, поднял — такой вот, виноватый и немного испуганный. Осмотрел с ног до головы, задержавшись на полотенце, и слюну нервно сглотнул. Я к шкафу метнулся, достал одежду — старую футболку и растянутые треники — и начал переодеваться прямо при нём. Стеснение меня давно покинуло, осталось только равнодушие к этому миру. Да и какая, нахуй, разница? Оставалась лишь злость на Руслана и саму эту ебучую ситуацию. Обращаю внимание, что он на меня пялится, когда я футболку уже натягиваю, не отрывает глаз.

— Чё? — всё-таки интересуюсь я, оборачиваясь к нему. Голос сухой, без эмоций.

— Красивый… — мямлит он, а потом глаза в телефон опускает, будто испугался собственного языка.

Я брови на переносице свожу, смотрю на него, как на идиота. Ну точно. Это последствия порошка, который сейчас явно в нём преобладал больше, чем адекватный разум. Надо будет утром провести воспитательную беседу, когда этот мутный взгляд хоть немного прояснится. Если прояснится вообще. А пока что… пока что нужно просто пережить эту ночь.

Я плюхаюсь в кресло напротив, достаю пачку. Предлагать ему не стал, потому что знаю: на его состоянии сейчас любая сигарета, даже самая поганая, пойдёт за деликатес. Да и не хочу я его в этой наркоманской дыре поддерживать. Прикуриваю сам. Дым горький, но привычный, успокаивает нервы. Руслан сидит на диване, продолжает тыкать в телефон, но уже без прежнего рвения. Видно, что отходняк потихоньку накатывает. Глаза всё ещё мутные, но уже не такие пустые. Скорее, в них появляется тревога.

Я оттягиваю затяжку, смотрю на него, как на экспонат в музее. Худой, бледный, только эти патлы торчат во все стороны.

Вдруг телефон в его руке вибрирует. Он дёргается, как от удара, смотрит на экран, а потом резко прячет телефон под подушку. Глаза на меня, как загнанный зверь, поднимает.

— Кто? — спрашиваю, просто так, для проформы.

Он молчит. Губы поджимает, кадык дёргается.

— Ну? Я тебя, сука, спрашиваю, кто там звонит тебе в такой час? Твои дружки-наркоманы или те, кому ты задолжал? — голос мой жёсткий, без соплей.

— Никто… Ошиблись, — мямлит Руслан, пытаясь отвести взгляд. Но не тут-то было.

Я встаю, подхожу к дивану, руку протягиваю: 

— Давай телефон сюда.

Он ещё пытается сопротивляться, цепляется за подушку. Но я сильнее. Сжимаю его запястье, так что пальцы немеют, и выдёргиваю трубку. На экране пропущенный от "Ден Злой". Мне одного имени достаточно, чтобы понять, что тут не просто "ошиблись номером".

— Ден Злой, значит? — я смотрю на Руслана. — Это тот самый Ден, который пару месяцев назад одному пацану пальцы дверью прищемил, потому что тот за закладку просрочил? Тот самый, который в прошлую зиму одному барыге все зубы выбил?

Руслан сидит, как вкопанный. Весь его боевой дух, вся его «независимость» куда-то испарилась. Он сглатывает слюну, глаза бегают по комнате, ищет выход. А выхода нет.

— Я… я ему должен… — наконец выдавливает он. — Немного.

— Немного? — усмехаюсь. — У таких, как Ден, "немного" быстро превращается в "много", а потом в "всё", что у тебя есть. И не только у тебя. Это, сука, наркота. Там всегда так. Сколько?

Он молчит, и я чувствую, как моё терпение лопается, как старая струна. Хватаю его за воротник, поднимаю с дивана. Он лёгкий, как будто и не ел вовсе.

— Сколько, блять?! — давлю на него.

— Десятку… — шепчет он. — Завтра надо отдать.

Десятку. Десять тысяч. Для Дена Злого это, может, и не деньги, но для этого пацана… Это целое состояние. И я понимаю, что завтра Злой приедет не за десятью тысячами. Он приедет за Русланом. Или за тем, что от него останется.

Я отпускаю его, он падает обратно на диван, как мешок с картошкой. И тут меня осеняет. Вся эта хуйня, которую я сегодня видел: притон, этот клуб, его поведение — это не просто подростковое "я крутой". Это отчаяние. Это попытка забить свою голову, чтобы не думать о том, что его ждёт завтра.

— И что ты собирался делать? — спрашиваю, голос уже не такой злой, скорее, усталый. — Идти к нему, чтобы он тебе голову открутил, или пытаться где-то эти деньги найти?

Руслан молчит, смотрит в пол. Он знает. Знает, что ему пиздец. И в этот момент я вижу в его глазах не просто наркоманскую муть, а настоящий, животный страх. Страх загнанной крысы. И он, сука, наконец-то прорывается. Он начинает дрожать, плечи опускаются.

— Я не знаю… — выдавливает он из себя, и голос его срывается на всхлип. — Я просто… я не знаю.

Вот она. Драма. Не в пафосных словах и не в громких поступках. А в этом жалком, испуганном пацане, который дошёл до ручки. И которого я, по какой-то странной причине, не могу просто выкинуть на улицу. Не сейчас. 

Я докуриваю сигарету, тушу бычок в пепельнице. Встаю. Подхожу к окну. За окном — мрак и огни большого, равнодушного города. Этот город — огромный муравейник, где каждый сам за себя. И где такие, как Ден Злой, — это короли. Короли мусорных баков и тёмных переулков.

— Ладно, — говорю, не оборачиваясь. — Ложись спать. Завтра утром будем думать. И больше никаких Денов. И никаких клубов. Понял?

Он тихо шмыгает носом. Я слышу, как он ложится на диван, поворачивается к стене. Этот малой — полная катастрофа. Но, блять, что-то в нём не даёт мне его бросить. Наверное, потому что когда-то я сам был таким. Только без десяти тысяч долга Злому.

Я знаю этого Дена. Он уже давно на слуху у всей полиции. Не в лучшем смысле, разумеется. В том смысле, что когда о нём говорят, у оперативной сводки появляются красные пометки «особо опасен». Он не просто какой-то там мелкий барыга или хулиган. Он — реально система. Система, которая перемалывает таких, как Руслан, и выплёвывает потом. Система, которая держит в страхе весь район. Его имя — это не просто кличка, это предупреждение. Предупреждение о том, что будет, если ты перейдёшь дорогу.

И вот сейчас этот Руслан, который ещё вчера казался мне каким-то потерянным, но вроде как нормальным парнем, которому я решил дать шанс, вляпался в самое сердце этой системы. Прямо в пасть к Злому. И я понимаю, что завтрашнее утро будет не просто «разбираться». Это будет битва. Битва не за Руслана, а за то, чтобы этот мелкий ублюдок не стал очередным винтиком в машине насилия.

Я стою у окна, смотрю на проезжающие машины, на их фары, которые расплываются в темноте, как чьи-то несбывшиеся мечты. Руслан тихо посапывает на диване. Надеюсь, ему снятся не Злой и не долги. Надеюсь, ему снятся обычные подростковые сны, которые ещё не успели быть изгаженными реальностью.