Синтаксис первого контакта

Руки Уилла так и остались поднятыми, когда двое солдат в тяжелых шлемах грубо схватили его под локти. — Вставайте, доктор, — рявкнул один из них, рывком ставя Уилла на ноги. Пальцы впились в кожу так сильно, что наверняка оставят синяки. Уилл не сопротивлялся. Ноги подкашивались после перегрузок и потери крови, колени дрожали, но солдаты держали крепко, почти волоком тащили по гравию, мимо съехавшихся к месту падения людей. Босые ступни расцарапались в кровь об острые камни, но он даже не почувствовал боли, адреналин все еще гудел в крови, смешиваясь с отголосками чужого сознания. Вокруг суетились техники, ученые, военные. Кто-то кричал в рацию, кто-то разматывал шланги, кто-то просто стоял и смотрел на него, на человека, который только что говорил с инопланетным разумом. Во взглядах читалось все: благоговение, ужас, любопытство, подозрение. Но никто не подошел. Солдаты расчищали путь, и толпа расступалась перед ними, как вода перед носом корабля. — Профессор! — донесся откуда-то сбоку отчаянный крик Дастина. — Эй, вы куда его?! Он же только что... он контактировал! Ему нужна помощь, а не... — Отставить! — рявкнул майор, появившийся из ниоткуда и перекрывший дорогу Дастину. — В карантин, быстро! Никаких разговоров! Уилл споткнулся о камень, едва не упав, но солдаты не дали, просто дернули сильнее, заставляя идти дальше. Гравий впивался в израненные ступни, каждый шаг отдавался болью, но он шел. Потому что выбора не было и спорить с автоматами бесполезно. У входа в главный модуль, залитый холодным светом прожекторов, стоял полковник Вебер. Он не двинулся с места, когда процессия приблизилась. Просто стоял, вцепившись руками в ремень, и смотрел на Уилла. Лицо его было серым, осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени, что казалось, он постарел на десять лет за те несколько часов, что Уилл провел внутри. Но в глазах горело что-то, чему не место было на лице сурового военного. Беспокойство? Живое, почти человеческое беспокойство... — Отпустите, — скомандовал он солдатам. Голос звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Но полковник, приказ генерала, надо немедленная изоляция объекта Байерс для... — Я сказал, отпустите. Солдаты переглянулись, но хватку разжали. Уилл покачнулся, едва устояв на ногах. Кровь на футболке уже подсохла, превратившись в бурую корку, размазанную по груди и животу. Лицо было бледным, как мел, на щеках были следы слез или просто влаги от холодного ветра. Босые ноги в грязи и ссадинах. Он стоял перед Вебером, такой жалкий, обессиленный, но с глазами, в которых все еще горел тот самый огонь, что зажег там, наверху. Вебер смотрел на него долгую, тяжелую минуту. Прожекторы гудели, отбрасывая длинные тени. Где-то вдалеке продолжалась суета, но здесь, у входа, время словно остановилось. — Вы были беспечны, доктор, — тихо сказал Вебер. В голосе не было обычной командирской жесткости — только усталость и что-то похожее на горечь. — До идиотизма беспечны. — Знаю, — ответил Уилл. Голос сел окончательно, превратился в хрип, едва различимый. Горло саднило от крика, которым он остановил солдат. — Скафандр сняли. — Вебер говорил отрывисто, словно перечислял пункты обвинения. — Под пули встали. Кровью истекли. — Он запнулся, сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. — Вы хоть понимаете, что могли умереть? Что я... — он осекся, не договорив. Уилл поднял на него глаза. В темноте, под светом прожекторов, лицо Вебера казалось высеченным из камня, но что-то дрожало в этом камне, что-то живое, что никак не могло пробиться наружу. — Понимаю, — выдохнул Уилл. — Но если бы я не снял скафандр, оно бы не вышло. Контакт бы не состоялся. Вебер закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них снова была привычная сталь, но теперь Уилл знал, что это лишь маска. — В карантин его, — сказал он солдатам. И тише, только для Уилла, добавил: — Я приду позже. Карантинный модуль оказался маленьким, стерильно-белым, с металлической кушеткой посередине и кучей аппаратуры по стенам. Воздух здесь пах спиртом и пластиком, таким  резко, химически, почти осязаемо. Лампы гудели ровно, монотонно, этот звук въедался в мозг, смешиваясь с остаточным гулом чужого сознания. Уилла усадили на кушетку, и следующие два часа превратились в пытку. Брали кровь. Много крови, столько, что закружилась голова. Иглы впивались в вены снова и снова, наполняя пробирки темно-алым. Делали ЭКГ, холодные датчики прилепляли к груди, к вискам, к рукам. Энцефалограмма, провода, опутывающие голову, как щупальца механического осьминога. МРТ на портативном сканере был гулкий, вибрирующий шум, от которого закладывало уши. Светили в глаза фонариком, заставляли следить за движущимися точками. Проверяли рефлексы, стучали молоточком по коленям, по локтям, по запястьям. Щупали лимфоузлы, заглядывали в уши, в рот, даже в нос засунули какую-то трубку с камерой,  холодную, скользкую, унизительную. — Дышите. Не дышите. Повернитесь. Встаньте. Сядьте. Лягте. Еще раз. Еще. Уилл послушно выполнял все команды, чувствуя себя лабораторной крысой. Подопытным кроликом или экспонатом в кунсткамере. Люди в белых халатах сновали вокруг с озабоченными лицами, переговариваясь на профессиональном жаргоне, которого он не понимал. Они смотрели не на него, а на экраны, на графики, на цифры, ведь был для них просто набором данных. Просто телом, которое могло быть заражено чем-то неизвестным. Где-то там, в главном зале, другие ученые уже работали с результатами. Данные с камер Лукаса, записи Дастина, показания приборов, все это анализировали, систематизировали, пытались выжать максимум из исторического момента. А Уилл сидел здесь, в стерильной клетке, и ждал. Он слышал сквозь стены приглушенные голоса, возбужденные выкрики, иногда аплодисменты. Они праздновали. Они получили то, за чем пришли, данные, информацию, новую эру.А он был просто инструментом, который теперь проверяли на пригодность. Дверь открылась. Вошла доктор Джейн Хоппер. Она была в том же халате, с тем же аккуратным хвостиком, но глаза покраснели от недосыпа, под ними залегли тени, а на щеке темнело пятно,  то ли от кофе, то ли от грязи. В руках она держала планшет с результатами анализов и пластиковый стаканчик с водой. — Ну здравствуйте, профессор, — сказала она устало, присаживаясь на табурет рядом с кушеткой. — Опять вы натворили дел. — Это не я, — Уилл попытался улыбнуться, но вышла кривая, болезненная гримаса. — Это Оно. Джейн посмотрела на него долгим взглядом. В ее глазах не было официальной холодности, только усталость и что-то похожее на сочувствие. — Знаете, ваши показатели... — она постучала пальцем по планшету. — Нейронная активность зашкаливает. Выдай вы такие цифры в обычной жизни, то вас бы в психушку отправили с диагнозом «галлюцинации» или «острое шизофреническое расстройство». Но мы знаем, что вы там видели. Мы все видели. — Видел, — Уилл кивнул, чувствуя, как губы снова пересыхают. — Слышал. Чувствовал. — И как оно? — тихо спросила Джейн. Она отставила планшет и подалась вперед, и в этом жесте не было профессионального любопытства — только искреннее, человеческое желание понять. — Общаться с... нечеловеческим разумом? Уилл задумался. Как объяснить то, что нельзя передать словами? Как описать океан человеку, который видел только лужи? — Представьте, что вы пытаетесь выпить океан, — сказал он наконец, глядя куда-то сквозь стену. — Маленькой чайной ложкой. И океан при этом живой. Дышащий. Он хочет, чтобы вы его выпили, но вы не можете, ведь вы ю слишком маленький и он знает это, но все равно пытается влиться в вас, потому что... потому что он одинок. Потому что ему нужен кто-то, кто поймет. Джейн молчала, переваривая. Гул ламп заполнял тишину. — Оно не злое, — добавил Уилл, поворачиваясь к ней. В его глазах блеснуло что-то,  может быть, слезы, может быть, отражение ламп. — Я не знаю, зачем они пришли. Но они не злые. Они... потерянные. Они ищут что-то, сами не зная что. — Откуда такая уверенность? — Оно могло убить меня. — Уилл говорил тихо, но твердо. — Легко. Просто перегрузить мозг до отказа — и все. Но оно остановилось. Оно сказало: «Мы не умеем говорить просто». И пообещало попробовать. — Он горько усмехнулся. — Как с детьми. Джейн отвела взгляд. Взяла стаканчик с водой, протянула ему. — Пейте. У вас обезвоживание. Уилл взял воду дрожащими руками, припал к стаканчику. Жидкость обожгла горло холодом, но это было приятно,  почти как глоток жизни. — Вас будут допрашивать, — тихо сказала Джейн, когда он допил. — Генералы, политики, спецслужбы. Они уже ждут. Они захотят знать все. Каждое слово, каждый жест, каждую мысль, которую вы успели уловить. Вы готовы? Уилл посмотрел на свои руки,  в кровоподтеках от солдатской хватки, в царапинах от гравия, в следах от игл. — Нет, — честно ответил он. — Но разве у меня есть выбор? Джейн не ответила. Вместо этого она протянула ему таблетку, такую белую и маленькую. — Обезболивающее. И легкое успокоительное. Выпейте. Завтра будет трудный день. — Завтра? — Уилл усмехнулся, проглатывая таблетку и запивая остатками воды. — А что, сегодня уже не трудный? Она почти улыбнулась, ведь уголки губ дрогнули, разгоняя усталость. — Отдыхайте, профессор. Вы это заслужили. Она встала, поправила халат и направилась к двери. Но уже на пороге обернулась. — Кстати, — сказала она, и в голосе появились странные нотки, что-то похожее на смесь гордости и иронии. — Объект получил официальное название. М-12. — М-12? — Уилл нахмурился. Цифры царапнули сознание. — Почему? Это же наш, локальный. Один из двенадцати. — А вы не знаете? — Джейн приподняла бровь. — Сегодня, когда вы там были, внутри, все двенадцать объектов одновременно изменили пульсацию. Впервые за все время. Синхронизировались до миллисекунды. Как будто... как будто они слушали. — Она помолчала. — Аналитики говорят, что это был момент единства. Двенадцать объектов стали одним целым. Поэтому — М-12. Множественное единство или единая множественность. Смотря как переводить. Дверь закрылась, оставив Уилла одного в гудящей белизне. М-12. Множественное единство. Двенадцать точек зрения, двенадцать существ, двенадцать частей одного разума. Уилл откинулся на жесткую подушку, закрыл глаза. В темноте век снова поплыли символы, медленные, успокаивающие. «Пойми нас». Он почти слышал это,  не ушами, а чем-то другим, тем, что проснулось внутри после контакта. Сколько он так пролежал, минуту, час, вечность? — он не знал. Но дверь снова открылась, впуская холодный свет коридора. Вошел генерал Райс. За ним был майор и тот самый оперативник в штатском, с планшетом наперевес. Лица у всех троих были каменными, непроницаемыми. Только в глазах оперативника горел холодный, расчетливый огонь — огонь человека, привыкшего вытаскивать информацию из самых неоговорчивых свидетелей. — Доктор Байерс, — начал генерал без предисловий. Голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась тяжелая, давящая сила. — Вы должны рассказать нам все. Каждое слово, каждый образ, каждое ощущение. Что сказал объект? Кто они? Зачем пришли? Что им нужно? Уилл медленно сел на кушетке. Голова кружилась, но он заставил себя смотреть прямо в глаза генералу. — Я уже рассказывал, — тихо сказал он. — Вы рассказали обрывки, — перебил оперативник, шагнув вперед. В его голосе не было грубости, была только ледяная, профессиональная настойчивость. — Метафоры, образы, ощущения. Нам нужны факты, доктор. Конкретика. Что именно сказал М-12? Какими словами? В какой последовательности? — Там не было слов, — Уилл покачал головой. — Не в нашем понимании. Это были... мысли. Образы. Символы. — Тогда опишите символы, — наседал оперативник. — Мы нарисуем, сопоставим, проанализируем. Каждая деталь важна. — Я не могу, — выдохнул Уилл. — Их было слишком много. Они менялись быстрее, чем я успевал запоминать. Это как... как пытаться запомнить в секунду больше 100 слов на непонятным языке. — Доктор, — голос генерала стал жестче, — мы понимаем, что вы устали. Что вы пережили колоссальную нагрузку. Но поймите и вы: от ваших слов может зависеть безопасность планеты. Мы должны знать, с чем имеем дело. Дружественный контакт? Враждебный? Или что-то среднее? Уилл смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается холод. Не тот холод, что поднялся из бездны объекта, а другой, липкий, тяжелый, земной. Холод страха перед своими. Они стояли перед ним, трое сильных, уверенных мужчин, привыкших командовать, решать, нажимать на кнопки. Для них он был просто источником информации. Просто деталью в большой машине. Просто телом, из которого нужно вытрясти данные. И он вспомнил, как существо смотрело на солдат с оружием. Вспомнил его мысль: «Твои сородичи боятся». Вспомнил, как оно вышло не потому, что хотело говорить, а потому, что знало: если не выйдет Уилла убьют. Они бы убили. Эти люди, стоящие перед ним, — они бы убили не колеблясь. Просто нажали бы на спуск, потому что испугались неизвестного. — Ну? — поторопил оперативник. В его голосе появилось нетерпение человека, привыкшего получать ответы быстро и без колебаний. — Что оно сказало, доктор Байерс? Мы ждем. Уилл сжал руки на коленях. Пальцы дрожали, то ли от холода, то ли от напряжения. Сказать правду? Что они потерялись? Что ищут что-то, сами не зная что? Генерал Райс услышит в этом слабость. Или угрозу. Или, что хуже...увидит возможность использовать. Армия захочет оружие. Ученые — технологии. Политики — рычаг давления. Они начнут охоту. Будут пытаться выведать секреты, заставить сотрудничать, подчинить. А если М-12 не захочет? Если ответит так же своим молчанием? Или, хуже, защитой? Соврать? Сказать, что существо требовало подчинения? Угрожало? Тогда они начнут готовиться к войне. Ударят первыми. И контакт, первый и единственный, закончится кровью. — Доктор Байерс, — голос генерала прозвучал тише, но от этого не менее опасно. — Я задал вам вопрос. Уилл поднял глаза. Перед ним стояли люди, готовые стрелять в него час назад. Люди, которые видели в М-12 угрозу, а не возможность. Люди, для которых он сам был всего лишь инструментом и он вспомнил последнюю вспышку узоров. «Пойми нас». Не «спаси нас», не «помоги нам», не «защити нас». «Пойми». Потому что понимание — это единственное, что может спасти. И тех, и других.