Другая сторона Ноа Себастьяна

Полдень в Уитби выдался суровым, как и полагается северному побережью. Свинцовое море с грохотом разбивалось о подножия утесов, рассыпаясь мириадами ледяных брызг. Беатрис приехала ровно в двенадцать. Когда Ноа вышел из отеля в своей новой фланелевой рубашке и тяжелом свитере, она невольно залюбовалась: он больше не выглядел как чужестранец, заброшенный сюда случайным ветром. Теперь он казался частью этого пейзажа. — Готов услышать, как поют камни? — спросила она, когда они вышли на тропу, вьющуюся по самому краю обрыва. — Готов, — кивнул Ноа. Они долго шли вдоль кромки берега. Ветер заставлял их говорить громче, и, возможно, именно эта стихия помогла Ноа раскрыться. Глядя на бесконечный горизонт, он вдруг начал рассказывать о том, о чем молчал во всех интервью. — Я вырос в месте, где тишина была врагом, — произнес он, щурясь от ветра. — В моем детстве было много хаоса, много слов, которые ничего не значили. Я начал писать стихи, когда понял, что бумага — единственное место, где я могу контролировать этот шум. Сначала это были просто попытки объяснить себе, почему мир такой колючий. Позже я понял: если я облеку свою боль в рифму, она перестанет меня душить. Она станет ритмом. Беатрис слушала, не перебивая. Она чувствовала, как за словами о ритмах скрывается маленький мальчик, который просто хотел быть услышанным в пустоте. — Музыка пришла позже, — продолжал он. — Но стихи всегда оставались фундаментом. Я до сих пор чувствую себя скорее поэтом, который вынужден кричать, чтобы его услышали сквозь грохот гитар. Они спустились к «Пещере Робин Гуда» — огромному гроту в скале, обнажившемуся во время отлива. Внутри пахло старым океаном и мокрым камнем. Когда очередная волна откатывалась назад, воздух, проходя сквозь узкие расщелины в сводах, издавал протяжный, вибрирующий звук, похожий на низкий стон органа. Они присели на плоский камень у входа в пещеру. Песчаный пол был усыпан мелкими ракушками, а шум моря здесь превращался в глубокий, убаюкивающий гул. Наступила тишина — та самая, которую они так берегли. Ноа смотрел на свои руки, потом на перебинтованное запястье Беатрис, лежащее рядом на камне. Импульс был внезапным, лишенным всякого расчета. Он медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его пальцы были холодными от ветра, но прикосновение оказалось обжигающим. Сердце Беатрис пропустило удар. Она почувствовала тяжесть его руки, тепло, проникающее сквозь кожу, и немое обещание в этом жесте. Внутри всё затрепетало от волнения, но она заставила себя остаться неподвижной, не отнимая руки, но и не отвечая на жест. В этой пещере, под пение скал, это прикосновение казалось почти священным нарушением границ. Прошло несколько долгих, тягучих минут. — Пора уже домой, — негромко произнесла Беатрис. Её голос слегка дрогнул, выдавая её внутреннее смятение. — Скоро прилив закроет дорогу. Ноа медленно убрал руку. Он почувствовал, как между ними вновь возникла невидимая стена, только на этот раз она была соткана из неловкости. Обратный путь прошел почти в полном молчании. Когда они вернулись к отелю, Ноа, как и всегда, проводил её до машины. Он закрыл за ней дверь, и когда машина тронулась, он почувствовал, как в груди поселился холодный, липкий страх. Поднявшись в номер, он начал мерить комнату шагами. «Я всё испортил, — думал он, глядя на свою ладонь, которая еще помнила тепло её руки. — Она уехала так быстро. Неужели этот жест показался ей слишком наглым? Или я разрушил ту хрупкую чистоту, что была между нами?» Он стоял у окна, глядя на бушующее море, и впервые за долгое время чувствовал себя не рок-звездой, а испуганным подростком, который боится, что потерял единственного человека, способного понять его тишину.