Другая сторона Ноа Себастьяна

Йорк встретил вечер тяжелым, свинцовым небом, которое, казалось, опиралось на острые шпили Минстера. Воздух был пропитан сыростью реки Уз и запахом старого камня. В этом городе время не текло, а застывало густым медом в узких переулках, где тени ложились на мостовую причудливыми узорами. Концертный зал, расположившийся в стенах бывшего викторианского театра, дышал жаром. Под сводами, украшенными лепниной в виде застывших горгулий, клубился искусственный туман, смешиваясь с тяжелым парфюмом и предвкушением. Зрители заполнили пространство до отказа, превратившись в единый, пульсирующий организм. Когда на сцену вышел Ноа, по залу прокатился не крик, а благовейный вздох, сменившийся грохотом гитар. Он казался частью этой готической архитектуры: строгий черный силуэт, бледная кожа и голос, который, казалось, поднимался из самых глубин земли. Его присутствие подавляло и притягивало одновременно. Она стояла в первом ряду, прямо под массивной дубовой колонной. Волосы цвета спелой вишни вспыхивали ярким пламенем каждый раз, когда над сценой проносился луч холодного белого прожектора. В её карих глазах не было фанатичного блеска — лишь глубокое, почти осязаемое созерцание. Пока толпа вокруг билась в экстазе, она стояла неподвижно, словно видела в нем не рок-звезду, а человека, несущего в себе ту же тишину, что жила в ней самой. Ноа несколько раз ловил её взгляд. Среди тысяч лиц это — обрамленное вишневыми локонами — стало для него якорем. Он не понимал, почему его тянет смотреть именно туда, но в какой-то момент, ведомый необъяснимым импульсом, он подошел к самому краю сцены, почти касаясь носками ботинок пальцев тех, кто стоял в первом ряду. Финал песни был близок. Толпа, охваченная общим порывом, качнулась вперед. Это не была агрессия — просто стихийное движение сотен тел, жаждущих быть ближе к свету. В этой давке кто-то из стоявших рядом с девушкой споткнулся. Тяжелая металлическая стойка с декоративным элементом — острым кованым листом, украшавшим край сцены — покачнулась от резкого удара плечом. Конструкция, подпираемая напором тел, начала заваливаться прямо на Ноа, который в этот момент закрыл глаза, отдаваясь последней ноте. Девушка не раздумывала. Она рванулась вперед, втискиваясь в узкое пространство между подиумом и ограждением, и вскинула руки, пытаясь удержать или хотя бы отклонить падающий металл. Острый край декоративной ковки полоснул её по предплечью, прежде чем стойка с глухим звоном замерла, остановленная её телом и подоспевшей охраной. Музыка оборвалась. Ноа открыл глаза и увидел её совсем близко. Она не вскрикнула. Лишь закусила губу, глядя на свою руку, по которой на темный гранит пола стекала густая, почти черная в этом свете кровь. Её бледное лицо в обрамлении вишневых волос казалось фарфоровым. — Ты... — голос Ноа сорвался. Он не договорил. Он видел, как она пошатнулась, и страх, холодный и острый, пронзил его сердце. Забыв о правилах, о концерте, о тысячах глаз, он опустился на колено, протягивая к ней руку. — Держите её, осторожно! — крикнул он охране, указывая на ту, что только что приняла удар, предназначавшийся ему. — Проведите её за кулисы. Немедленно. В мою гримёрку. Шум в зале нарастал, превращаясь в тревожный гул. Ноа видел, как охранники подхватили девушку под руки. Её бледное лицо с копной вишневых волос мелькнуло в последний раз, прежде чем она исчезла в тени за кулисами. Сердце Ноа пропустило удар, но рев толпы требовал финала. Он был артистом, а шоу в Йорке не могло обойтись без последнего акта. — Найдите врача! — бросил он на ходу своему тур-менеджеру, проходя мимо него на сцене. — Если рана глубокая — немедленно скорую. Следи, чтобы с ней всё было в порядке. Он вернулся к микрофону. Музыка вновь взорвала пространство, но теперь в его голосе звучала иная ярость — надрывная, почти болезненная. Он пел, глядя на то место у ограждения, где на темном полу остался багровый след. Каждая минута до конца сета казалась ему вечностью. Тем временем за кулисами, в прохладном коридоре, пахнущем пылью и старым деревом, медик группы пытался наложить повязку. — Послушайте, порез глубокий, металл был старым, — настаивал он, хмурясь. — Кровь пропитывает бинт слишком быстро. Вам нужно в больницу, наложить швы. Я вызываю машину. Девушка покачала головой. Её пальцы, испачканные в собственной крови, судорожно сжали край черного платья. — Нет. Пожалуйста... — её голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Я подожду окончания. Я не уйду, пока не увижу его. — Это безумие, у вас закружится голова, — ворчал медик, но, видя её непреклонный взгляд, лишь туго затянул временный жгут и оставил её на диване в предбаннике гримерки Ноа. Прошло сорок минут. Последний аккорд гитары затих, утонув в неистовых криках фанатов. Ноа не вышел на бис. Он сорвался со сцены, игнорируя протянутые полотенца и бутылки с водой. Тяжело дыша, он толкнул дубовую дверь своей гримерки. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь светом ламп у зеркала. Она сидела в кресле, прислонившись затылком к резной спинке. Вишневые волосы разметались по плечам, а на коленях лежало белое полотенце, которое уже стало пугающе алым. Кровь продолжала медленно сочиться, пачкая её тонкие пальцы. Ноа замер на пороге. Запах железа смешался с ароматом роз, стоящих в вазе. — Почему ты еще здесь? — его голос прозвучал резче, чем он хотел, от страха, сжавшего горло. — Менеджер сказал, что ты отказалась от врачей. Ты же видишь... она не останавливается. Почему ты не поехала в больницу? Он сделал шаг к ней, опускаясь на колено, прямо как там, у края сцены. Его глаза, полные тревоги и непонимания, впились в её лицо. Девушка медленно открыла глаза. На её губах заиграла слабая, почти призрачная улыбка, лишенная всякого фанатизма — только тихая, печальная нежность. — Я не могла уйти просто так, — прошептала она, и её голос был похож на шелест осенней листвы в Йоркских садах. — Я хотела... сначала попрощаться с вами. Прежде чем эта ночь закончится. Ноа смотрел на её окровавленную руку, потом на её спокойное лицо.