Другая сторона Ноа Себастьяна

Они стояли у подножия знаменитых 199 ступеней, ведущих к руинам Аббатства Уитби. Сумерки окончательно сгустились, окрашивая небо в глубокий индиго. Каменная лестница, отполированная веками и миллионами шагов, уходила круто вверх, теряясь в тени утеса. — Готов к небольшому испытанию? — спросила Беатрис, поправляя шарф. — Говорят, если считать ступени по пути вверх, можно оставить все лишние мысли внизу. Ноа посмотрел вверх. В новой куртке, с поднятым капюшоном, он выглядел здесь на удивление органично. — В моей голове слишком много лишних мыслей, Беатрис. Боюсь, 199 ступеней может не хватить. Но я готов попробовать. Они начали подъем. Сначала шли молча, слушая лишь тяжелое дыхание друг друга и отдаленный рокот прибоя, который с каждой ступенью становился всё тише, уступая место свисту ветра. На середине пути, где была оборудована небольшая площадка для отдыха со старой скамьей, Ноа остановился. Он обернулся и замер. Внизу раскинулся Уитби. Огни гавани мерцали, словно рассыпанный по бархату янтарь, а мачты лодок казались тонкими иглами, протыкающими ночную мглу. — Знаешь, — негромко произнес Ноа, глядя на эту панораму, — в Лос-Анджелесе огни никогда не спят. Там свет агрессивный, он пытается доказать тебе, что ты жив. А здесь... здесь свет кажется просто напоминанием о том, что жизнь продолжается, несмотря на холод и море. Беатрис подошла ближе, но осталась на расстоянии вытянутой руки. — Почему ты выбрал такую музыку, Ноа? — спросила она вдруг, глядя не на город, а на его профиль. — В твоих песнях столько... борьбы с самим собой. Это твой способ не сойти с ума от этого агрессивного света? Ноа усмехнулся, и эта усмешка была горькой. — Музыка — это единственный подвал, где я могу запереться и быть настоящим. Все боятся темноты, Беатрис. Все пытаются её закрасить, включить побольше ламп. А я... я просто решил научиться в ней видеть. Но иногда эта тьма начинает засасывать. Ты спрашивала, почему я не похож на других в глазах фанатов. Наверное, потому что я сам боюсь того, что создаю. Они продолжили путь. Последние ступени дались легче, и вот они оказались на вершине утеса. Перед ними высились скелеты стен Аббатства — колоссальные готические арки, сквозь которые проглядывали звезды. Ветер здесь был такой силы, что казалось, он хочет сорвать слова прямо с губ. Они подошли к ограде старого кладбища церкви Святой Марии. Покосившиеся надгробия, поросшие мхом, выглядели в лунном свете как застывшие тени прошлого. — Тебе не страшно здесь? — Ноа посмотрел на Беатрис. В её глазах отражалось небо. — Нет, — покачала она головой. — Страшнее в толпе, где тебя не слышат. А здесь... здесь все уже всё сказали. Уитби научил меня, что шрамы — это просто история, которую мы носим на себе. Мой шрам на руке заживет, останется тонкая нить. Но он всегда будет напоминать мне о том вечере в Йорке. И я не хочу его прятать. Она посмотрела на свои забинтованные пальцы. — А какой шрам носишь ты, Ноа? Тот, который не виден под татуировками? Ноа долго молчал, слушая, как ветер гудит в пустых проемах Аббатства. — Тишину, — наконец ответил он. — Мой самый глубокий шрам — это тишина, которая наступает после того, как гаснет последний софит. Когда ты понимаешь, что тысячи людей любят твой голос, но никто не знает, как звучит твой шепот. В этот момент между ними возникло то самое безмолвное понимание, которое дороже любых признаний. Беатрис не коснулась его, не попыталась сократить дистанцию. Она просто стояла рядом, разделяя с ним этот холод и эту тишину на вершине мира, давая ему то, чего у него не было годами — возможность просто быть. — Кажется, я знаю, о чем будет твоя следующая песня, — тихо сказала она. — Я тоже, — ответил Ноа, и впервые за долгое время в его голосе не было боли. Только покой.