Другая сторона Ноа Себастьяна

Когда Беатрис вышла из больницы, Ноа стоял у машины, прислонившись к дверце. В утреннем свете её силуэт казался почти прозрачным, но в каждом движении была скрытая грация. Он поймал себя на мысли, что не может оторвать взгляд от того, как ветер играет её вишневыми волосами. Она притягивала его, словно редкая старинная мелодия, которую слышишь лишь раз в жизни и боишься позабыть. В машине тишина стала другой — тяжелой, давящей. Ноа крепко сжимал челюсти, борясь с иррациональным желанием приказать водителю развернуться и увезти её куда угодно, только не на этот вокзал. Беатрис сидела, опустив взгляд на свои перебинтованные руки; в её позе читалась тихая грусть, смирение перед неизбежным финалом этой странной ночи. Йоркский вокзал встретил их лязгом железа и суетой. Пока Беатрис стояла у кассы, Ноа, натянув капюшон пониже, ждал в стороне. Но судьба была иного мнения. — Боже, это же Ноа?! Ноа Себастьян! — звонкий девичий вскрик разрезал гул вокзала. Через мгновение его окружили три девушки. Они щебетали, наставляли камеры телефонов и просили автографы, их глаза горели тем самым лихорадочным восторгом, который он так часто видел. Ноа вежливо, но отстраненно кивал, ставя подписи. Он чувствовал себя экспонатом в музее, лишенным права на частную жизнь. Беатрис стояла поодаль. Она смотрела не на рок-звезду, а на человека, который задыхался под этим внезапным напором. Когда фанатки, радостно перешептываясь, наконец отошли, она подошла к нему. — Наверное, это изнурительно, — тихо сказала она, глядя прямо в его глаза, где еще плескалось раздражение. — Быть собственностью каждого, кто купил билет на твой концерт. Ноа шумно выдохнул, снимая капюшон. — Иногда мне кажется, что я превращаюсь в тень самого себя, — признался он, и в его голосе проскользнула редкая для него откровенность. — Все видят обложку, но никто не хочет знать, что внутри. Им нужен образ, а не я. Это... одиночество в толпе. Беатрис слушала его с такой искренней печалью, что Ноа на мгновение показалось: она чувствует его усталость как свою собственную. Ей нестерпимо захотелось подойти и просто обнять его — не как кумира, а как заблудшую душу, нуждающуюся в тепле. Она не сделала этого, лишь коснулась его рукава здоровой рукой, и этот жест был красноречивее любых объятий. — Поезд через двадцать минут, — прошептала она, отводя руку. Они вышли на перрон. Над путями висел пар, смешиваясь с туманом. Огромные вокзальные часы отсчитывали секунды их оставшегося времени. Ноа и Беатрис стояли рядом, не глядя друг на друга, погруженные в тяжелое, густое молчание. Казалось, за эти минуты им нужно было сказать друг другу всё, о чем молчат веками, но слова застревали в горле, оставляя место лишь ритмичному стуку уходящего времени.