Волчье солнце в израненных ладонях

Регулус Арктурус Блэк

      Двадцатое августа начинается с резкого пробуждения. Дождливое утро вырывает мужчину из оков сна судорожным всполохом, щедрым ударом под дых, выбивающим из распоротых легких живительные крупицы кислорода. Регулус дышит прерывисто, часто, а сердце его заходится в дикой пляске, насмехается-грозится вот-вот проломить грудину и вырваться наружу. Солнце смущенно выглядывает из-за темных бархатных занавесок, едва проникает в комнату, сложно ведь ему — пробиться через скопище густых антрацитовых туч, да еще и преодолеть плотную ткань штор. Ему это почти удается: тонкий, бледно-лимонный лучик проскальзывает сквозь щель в шторах и щекочет веки волшебника.       — Доброго утра, хозяин Регулус! — мужчина успевает перевести дыхание и утихомирить бьющееся в агонии ночных кошмаров сердце, но скрипящий голос Кикимера застает врасплох.       Домовик прозорливо замечает состояние волшебника и благоговейно кланяется, подметая ушами пол, щебечет:       — Хозяина опять тревожили кошмары?! Чем старый Кикимер может помочь? Может…       — Ничего не надо, — поспешно вскидывает ладони Блэк, прекрасно зная, что перечисление эльфийских услуг может затянуться минут на десять. — С Цинной все хорошо? Как она?       — О, маленькая хозяйка ещё спит! Тяжелая выдалась ночь, — горестно вздыхая, сетует домовик, — но старый Кикимер велел разгильдяю Карамельке охранять сон госпожи. Он, хоть и бестолочь, по скромному мнению Кикимера, но ни на шаг не отходил от опочивальни девочки! Кикимер лично проверял!       Домовик продолжает причитать назойливым фоном, лепечет про то, какой Карамелька неуклюжий балбес и лентяй, но мысли Регулуса — серебристые, переливающиеся сапфировыми огоньками рыбки, призрачные и сотканные из туманного кружева — плывут далеко за пределы его спальни в французском поместье Блэков.       — Северус Снейп вызывает Регулуса Блэка! Прием-прием, Регулус, вы с нами? — скрипучий голосок домовика неожиданно сменяется не менее скрипучим, хриплым баритоном друга.       Регулус нехотя вырывается из морока болезненных, но важных воспоминаний и вскидывает на зельевара рассеянный взгляд.       — Это уже четвертый раз, когда ты сам назначаешь встречу и бесстыдно спишь, пока я жду ваше величество в гостиной четверть часа.       Иногда Регулусу кажется, что компания старины Кикимера куда более приятна, чем беседа с этим отъявленным циником и мизантропом. Иногда кажется, что вовсе не кажется, а так оно и есть.       — Извини, Северус, — не особо искренне бормочет мужчина, нехотя выворачиваясь из одеяла, нащупывая ногами тапочки, который оставил вчера у кровати. — Дай мне пару минут, привести себя в порядок, хорошо? Подожди в гостиной ещё немного, я попрошу Кикимера подать кофе.       Северус фыркает, но не возражает. Он прекрасно знает, что Регулус, несмотря на всю свою аристократическую выдержку, по утрам превращается в подобие сонного ленивца.       — И не забудь про что-нибудь сладкое, — добавляет он, прежде чем выскользнуть из спальни друга.       Регулус закатывает глаза. Снейп, как всегда, не упустит возможности воспользоваться ситуацией. Он бросает быстрый взгляд на Кикимера, который, кажется, готов расплакаться от счастья, что ему поручили столь важную миссию, как подача кофе Северусу Снейпу.       — Кикимер, приготовь кофе и что-нибудь сладкое для Северуса, — говорит он, стараясь придать своему голосу как можно больше авторитета. — И проследи, чтобы Карамелька не натворил бед, пока я буду занят.       Домовик кивает так энергично, что кажется, будто его голова вот-вот отвалится. Он тут же исчезает, оставляя Регулуса наедине со своими мыслями. Мужчина подходит к зеркалу и смотрит на свое отражение. Бледное лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы. Кошмары явно не идут волшебнику на пользу.

***

      Конец августа обрушивается на Сент-Энеми серебристой дождевой завесой. Небо по-хозяйски стягивают тучи, а солнце — бледное, лимонное, слабо греющее — озаряет улицы французской деревушки нехотя, улыбается смущенно, виновато, как нашкодивший ребенок. У маленькой Цинны улыбка была точь-в-точь — такая же солнечно-пристыженная и прозрачная.       — Блэк, ты точно уверен?       — Абсолютно, — ложь бесстыдной змейкой крадется вдоль синеватых переплетений венозного кружева, отравляя сердечную мышцу флером сомнения в собственных словах и действиях.       Губы Снейпа — две бледные линии — тянутся, едва ли не рвутся в проницательном оскале. Он нарочито медленно покачивает в руках кружку с крепким, свежесваренным кофе, впивается зрачками куда-то в призрачную пустоту, мимо Регулуса и снующего где-то неподалеку Кикимера. Неспешно делает глоток. Ещё один.       — Уверен в чем, Реджи?       — Вспомнишь солнышко — вот и лучик, — капает ядом Снейп. Кружка с характерным скрежетом опускается на изящную столешницу из чёрной древесины. — Мисс Блэк, вы, по обыденности своей, возомнили себя самой гениальной ведьмой столетия и решили, что постельный режим и надлежащее лечение — не удел вашего величества?       Центавра спускается по лестнице медленно, с трудом переставляя ослабевшие, израненные ноги в пушистых тапочках. Регулус с болезненной внимательностью замечает новые расцветшие клочки космоса на коленях и лодыжках, змеистую царапину вдоль костлявых запястьев, выглядывающих из-за растянутой футболки с какой-то маггловской рок-группой. Племянница — бледное, едва живое привиденьице, кое-как преодолевает путь длиной в заковыристую лестницу французского поместья Блэков и обнимает Регулуса со спины, боднув горячим лбом плечо дяди. Прикосновения девчонки ощущаются невесомыми и воздушными. Она и сама невесомая и воздушная, словно всполох весеннего ветра.       — Ваш глубоко и нежно обожаемый Поттер свалился с метлы и переломал себе все кости? Вы сегодня очаровательны, как никогда, дядюшка Северус, — язвит Цинна, присаживаясь за стол.             Рядом с девушкой тут же оказывается Кикимер, готовый служить своей маленькой хозяйке. Увидев домовика, волшебница слабо улыбается и качает головой. Аппетит после очередного полнолуния — штука весьма непредсказуемая. Иной раз хочется смести все запасы съестного, находящиеся в округе, но сейчас тошнотворный комок вцепился в глотку железной хваткой и вызывает физической мучение даже при одной мысли о еде.             Северус яростно молчит, лишь насмешливо вскидывает брови, а Регулус с улыбкой наблюдает за перепалкой племянницы и человека, который с годами из мрачного нелюдимого едва приятеля смог стать его единственным, хоть и до ужаса сварливым другом.       — Так что вы там обсуждали, господа-затворники? В чем уверен Регулус? — чернильные капли зрачков в обрамление льдистой радужки придирчиво впиваются в смущенно-задумчивые лица мужчин. Губы, однако, искрятся задорной, истинно девчачьей улыбкой. Лукавой, выпытывающей, сахарной.       Волшебники вымученно переглядываются, слова не спешат разрезать затянувшуюся тишину. Тонкая струна в грудной клетке звонков рвется и Цинна, до этого момента чинно сдерживающая малейший смешок, закатывается в рассыпчатом хохоте.       — Ох, Мерлин, видели бы вы себя… — отсмеявшись, девчонка утирает выступившие слезы ладонью, делает глубокий вдох. — Два взрослых, серьезных мужика, а сидите, глазки потупили, словно нашкодившие мальчишки. Меня кто-нибудь удостоит чести объяснить, о чем вы там шушукались, мои прелестные сплетницы?       Регулус издает мученический стон и морщится. Хрупкая, очаровательная внешность племянницы всегда ловко вводит окружающих в заблуждение. Центавра напоминает Нарциссу в юности. Невысокая, тонко сложенная и вся будто вылепленная из ванильно-кремового рождественского снега. Разве что взгляд округлых, вечно удивленных глаз более открыт и доверчив. Да и губы чаще кривятся сквозными улыбками-стёклышками, нежели учтиво выжатой вежливостью или раскаленной презрительностью. Тонкие бледные трещинки шрамов переплетаются с такими же бледными веснушками, как горклое напоминание о девичьем недуге — их у кузины Малфой тоже нет. А у Центавры, напротив, отсутствуют манеры и восхитительный навык вовремя заткнуть рот, претворяясь просто хорошеньким украшением очередного торжественного приема в поместье и глуповатой кукольной декорацией.       — Если позавтракаешь, я всё расскажу, — наконец обещает Регулус и сильнее морщится под взглядом Снейпа. Друг неспеша цедит свой отвратительно горький кофе и откровенное насмехается.       «Девочка верёвки из тебя вьет, Блэк», — красноречиво вскидывает брови Северус, отставляя кружку в сторону.       «О, разве? В таком случае, из тебя тоже, дружище. Напомнить прошлое рождество?».       Черёд Снейпа уязвленно морщиться и хмурить брови. Нелюдимый в юности, в зрелом возрасте Северус становится едва ли общительней и дружелюбней. Рождество и другие праздники он предпочитает справлять в гордом одиночестве, с бутылкой качественного алкоголя, книгой и тишиной. Прошлый год стал исключением, о котором волшебник сотню раз успел пожалеть. Скрипя зубами и сердцем, нехотя дав назойливое девчонке обещание, что это Рождество он проведет с Блэками, мужчина никак не ожидал, что его заставят наряжаться в уродливый праздничный свитер, обрызгают слащаво пахнущим спреем с блестками и утянут танцевать под дикую, музыкальную смесь из маггловских и магических рок-групп.       Свитер с пучеглазым черным котом кололся и душил в области воротника, блестки не желали очищаться даже с помощью магии еще пару дней, а от орущей на всё поместье музыки звенело в ушах.       — Фу, дешевые манипуляции, — карикатурно морщится Цинна, надуваясь, как карликовый пушистик.       — Центавра Вальбурга Блэк, я не пророню ни единого слова, пока твой желудок не будет полон, — Регулус неуместно включает строгого дядю и окидывает девчонку взглядом, не терпящим возражений. Снейп на корню прижигает желание расхохотаться над деланно-суровым видом друга и с интересом скользит глазами от одного представителя этого своенравного семейства к другому.       — Я думала, ты меня любишь, — продолжает канючить Центавра, но все же тихо подзывает к себе Кикимера и просит принести ей чашку кофе и тосты с арахисовой пастой и джемом. — Вдруг, я сейчас набью пузо при полном отсутствие аппетита, а ты мне расскажешь какую-нибудь глупую ерунду? Если вы обсуждали то, что Драко кто-то покрасил волосы в розовый, то это была я, — с гордостью фыркает девчонка.       — Нет, я хотел… Стоп, что?! Центавра!       — Регулус! — в тон дяде отвечает волшебница. — Он сам напросился, — пожимает плечами, зубами вгрызаясь в мягкий, свежий хлеб. — Кто-то должен взять на себя тяжкое бремя иногда спускать этого заносчивого мальчишку с небес на землю.       — Тут даже я соглашусь, — фыркает Северус. — Сама поменяла состав его шампуня?       — Обижаешь! — девчонка излишне гордо задирает острый нос и расплывается в улыбке. — У меня был лучший учитель зельеварения.       Северус отзывается невнятным хмыканьем, но Регулус, хоть и возмущенный поведением девочки, не может не заметить тень гордого смущения во взгляде друга. Они с Цинной цапались по поводу и без, почти каждый раз, когда находились в одном пространстве дольше десяти минут, но такие моменты позволяли Блэку чувствовать их незримую глазу связь и крепкую привязанность.       — Лучший учитель зельеварения, говоришь? — Регулус приподнимает бровь, скрестив руки на груди. — А не забыла ли ты, юная леди, кто помогал тебе с редкими ингредиентами? Кто добывал все те книги в Лютном, которых не доставало в нашей библиотеке?       Центавра лишь отмахивается, продолжая уплетать тосты.       — Это мелочи жизни! Зато я теперь знаю, как сделать так, чтобы волосы меняли цвет в зависимости от настроения владельца! Представляешь, Регулус, Драко приходит на бал, а у него волосы алеют от гнева или зеленеют от зависти! Вот это было бы шоу!       Девушка резко замолкает, подняв на дядю глаза. Взгляд Регулуса всегда был особенным — внимательным, испытывающим, словно он пытался разгадать какую-то сложную головоломку. Под этим взглядом Центавра вдруг краснеет и виновато опускает голову.       — Прости, Регулус, я заболталась! Я поела, довольны? — девчонка кивает на пустые тарелки.       Сердце заходится истеричным набатом. Слова — путаются, петляют, извиваются на языке, словно змеи, пытающиеся вырваться из тесной клетки. Регулус чувствует, как по спине пробегает ледяной пот, а в горле застревает ком, мешающий дышать. Он смотрит на Центавру, и в его глазах плещется отчаяние, смешанное с почти отцовским теплом и нежностью. Он хочет никогда не отпускать от себя Центавру дольше, чем на пару дней, повидаться с друзьями. Спрятать её от всего мира, в своем уютном, безопасном коконе, где нет места боли и разочарованию. Продолжить оберегать её доблестным, хладнокровным рыцарем, скрыть от всех невзгод, как драгоценный камень, спрятанный в глубине сундука.       Но он знает, что это невозможно. Он знает, что она заслуживает большего, нежели жить в извечном заточение и изоляции. Регулус любит племянницу всем сердцем. Когда Центавра была совсем крошечной, он читал ей сказки, был свидетелем первых всплесков магии, заботился о ней, как о собственной дочери. Он старался оградить ее от жестокости мира, от предрассудков, связанных с ее «болезнью».       Девочка смотрит на него с нежностью и легким беспокойством. Она чувствует его смятение, видит борьбу, разгорающуюся в его глазах. Северус тоже притих. Не язвит. Молча наблюдает за растерянностью друга, а встретившись с ним глазами, ободряюще кивает. Они слишком долго носились над дочуркой придурка Сириуса, как над хрупким, чахлым цветком. Да, Регулус за годы жизни с белокурой непоседой, превратился в сентиментального, излишне опекающего дядюшку, давно перестал быть тем хладнокровным, рассудительным и отстраненным волшебником, коим Северус его помнил. Но Центавра — не неженка и не слабачка. Невинный облик юной волшебницы вопил об обратном, но в свои полные пятнадцать Центавра Блэк была бойцом и воительницей, а не той, кто привык отсиживаться в тени и смущенно стрелять глазками на очередном светском балу какой-нибудь чистокровной семейки.       Регулус делает глубокий вдох. Рука тянется к карману брюк. Спустя мгновение на столе оказывается письмо с алой печатью.       — Черт, это что, побочка от умиротворяющего зелья? Я сплю? — шепчет девочка, ее голос звучит тихо, как шелест листьев. Она всматривается в письмо, не веря своим глазам, и боится пошевелиться. Этого не может быть!       Письмо из Хогвартса, о котором Цинна мечтала примерно лет с девяти, манит тут же разорвать конверт в клочья и медленно, смакуя, прочитать каждую строчку. В разрез этому желанию её одолевает страх. Ощущение, что стоит ей дотронуться до конверта, как он исчезнет и это все действительно окажется сном.       Центавра поднимает на дядю и Северуса неуверенный взгляд, полный неозвученных вопросов. Всё детство она видела их тревогу, их самоотверженность — как они жертвовали временем и силами, чтобы обучать её дома. Она помнила их бессонные ночи, когда они колдовали над зельями и разрабатывали заклинания, отчаянно пытаясь облегчить ее проклятие. Она знала, что они любят ее больше всего на свете.       И вот — письмо. Даже в самом счастливом сне, Центавра не могла об этом мечтать.       Регулус осторожно берет её за руку. В его глазах, обычно полных мрачной задумчивости, сейчас мерцает мягкий свет.       — Мы поговорили с Дамблдором, — тихо произнес он. — Он знает о твоей… особенности. И обещал предоставить тебе всю необходимую помощь и поддержку.       Северус, обычно сдержанный и немногословный, кивает в подтверждение. Центавра чувствует, как к глазам подступают слезы. Она не могла поверить, что это происходит на самом деле.       — Но… вы уверены?» — шепчет она, боясь разрушить эту хрупкую реальность. — Что я не… что я не причиню никому вреда?       — Мы уверены, — отвечает Регулус, крепко сжимая ее руку. — Рано или поздно это должно было случиться. А теперь ступай в свою спальню, собирайся на званый вечер к кузену. И чтобы больше никаких розовых волос и экспериментов над братом.

***

      Регулус стоит у озера, вдыхая прохладный вечерний воздух. Вода, обычно темная и безмятежная, сейчас рябила от легкого ветерка, словно отражая смятение в его душе. Блэквуд, фамильное поместье Блэков, всегда давило на него своей мрачной историей, но сегодня давило особенно сильно. Совсем скоро Центавра уедет в Хогвартс.       Центавра Блэк. Его племянница. Девочка, чье имя, словно насмешка, отсылало к созвездию, а жизнь была отмечена проклятием. Оборотень.       Регулус закрывает глаза, и перед ним всплывают картины прошлого. Страх. Невыносимый, парализующий страх перед Темным Лордом. Боль. Физическая, от пыток, и душевная, от осознания того, во что он был втянут.       Открыв глаза, волшебник смотрит на луну, отражающуюся в озере. Луна… символ проклятия. Тихое, но всепоглощающее горе. Первое обращение племянницы навсегда отпечатывается в воспоминаниях. Он поклялся себе, что защитит ее. Что сделает все, чтобы она была счастлива.       Но как защитить Цинну в Хогвартсе? В мире, где предрассудки и страх правят балом? Он вспоминает, с каким восторгом Цинна смотрела на письмо, как сияли ее глаза. Она была так счастлива. Так полна надежд.       И Регулус не мог этого отнять, не мог лишить ее возможности учиться, дружить, жить. Он не мог заточить ее в Блэквуде, как птицу в клетке, только потому, что боялся за нее. Он знал, что должен отпустить ее. Должен довериться ей. Должен верить, что она справится.       Мужчина вздыхает, чувствуя, как тяжесть немного отступает. Вновь смотрит на озеро. Лунный свет играет на его поверхности, словно серебряные нити, связывающие его с Центаврой. Он будет скучать по ней.