Волчье солнце в израненных ладонях

      Лунный свет, холодный и серебристый, проникает в комнату Цинны сквозь тяжелые, бархатные шторы. Заливает пространство своим мерцающим, призрачным сиянием до самых краев. Задорно заигрывает с хрустальными флаконами духов, чинной армией выстроившихся на туалетном столике. Отражается в зеркале возле которого, подобно маггловской игрушке — юле, крутится Блэк. Девичий взгляд цепкий, оценивающий и строгий. Она успевает перемерить по меньшей мере пять платьев, но каждое из них, не удовлетворив хозяйку той или иной деталью, одно за другим, летят на кровать.       Цинна Блэк обожает шелк. Он струится сквозь пальцы, словно лунный свет, и шепчет о роскоши и утонченности. Она любит перебирать кружева, выбирать подходящие ленты и подбирать к ним заколки, сверкающие, словно капли росы на паутине. Бабушка Вальбурга, даже в последние свои дни, с дрожащими руками, но твердым голосом, учила ее разбираться в тканях, в оттенках, в том, как правильно носить брошь, чтобы она подчеркивала достоинства, а не выставляла напоказ недостатки.       «Красота, Центавра, — это оружие,» — хрипела Вальбурга. Ее глаза, обычно холодные и надменные, смягчались, глядя на внучку. — «Она может открыть любые двери, покорить любое сердце. Но помни, дорогая, истинная красота — это не только внешность. Это осанка, манеры, ум. Это то, что делает тебя Блэк.»       Цинна помнит каждое слово. Выбивает их на подкорке несмываемыми чернилами, с нежностью вспоминая голос своей строгой, но величественной бабушки, в самые тяжелые дни.       Бал в поместье Малфоев изрядно омрачает воодушевление и радость от предстоящей поездки в Хогвартс. Переглядываясь с собственным отражением, Цинна раздраженно выдыхает. Дверь открывается с легким скрипом и девчонка вздрагивает, оглядываясь.       — Тебе лучше поторопиться, Веснушка, — Цинна морщится. Дядя опирается на дверной косяк и вопросительно вскидывает темные брови. — Где же та счастливая физиономия, которую я видел четверть часа назад? Поездка в школу уже не кажется тебе такой восхитительной?       Руки девочки нервно теребят фамильное колье Блэков. Щёлкает застежка и это изумрудное великолепие, мерцающее в полумраке комнаты, падает на кровать, в хаос платьев, заколок и лент.       Регулус вздыхает и виновато смотрит на племянницу. Входит в комнату и присаживается на край постели, свободной от вороха одежды и украшений. Легким хлопком ладони рядом он приглашает её присесть. Цинна опускается на кровать, нарочито медленно, недовольно. Белокурая голова тут же прижимается к дядиному плечу, как в детстве, когда она прибегала в его комнату, в надежде спрятаться от ночных кошмаров и одиночества.       — А я думала, ты уже уснул, — бурчит девочка. — Ты бы знал, как мне не хочется куда-то идти.       Регулус гладит её по волосам. Осторожно, ласково. Пропускает сквозь пальцы выбившиеся из прически, белокурые пряди. Ирония. Какая же это ирония. Если бы кто-нибудь, лет десять назад, сказал Регулусу Блэку, что после всего того, что он сделал, после всего, что пережил, ему придется воспитывать ребенка Сириуса, он бы покрутил пальцем у виска. Он, Регулус, преданный слуга Темного Лорда, наследник древнего рода, должен был воспитывать дочь предателя крови, отступника, позорящего имя Блэков? Нелепость. Абсурд.       Волосы у Цинны длинные, струящиеся по плечам и спине светлыми, кремовыми завитками, мягкие, но не такие, как у Нарциссы, а непослушные и чуть пушистые, как у отца. В этих волосах, в ее лице, в каждом движении сквозило что-то от Сириуса. Что-то бунтарское, живое, непокорное. И это одновременно радует и причиняет острую боль.       — Я знаю, Цинна, знаю, правда, — голос мягкий и тихий, сквозящий присущим Регулусу спокойствием и размеренностью. Они сидят в обнимку, позабыв о предстоящей поездке, о торжестве Малфоев, обо всем. — Но спешу напомнить, что я тоже не хотел отпускать тебя в Хогвартс. Однако, мне удалось пересилить себя, забыть о своих страхах и опасениях и сделать выбор, который будет правильным в первую очередь для тебя.       Цинна закатывает глаза, качает головой, но лишь ближе прижимается к человеку, которые заменил ей абсолютно всех. Чувствует знакомый запах книг и темного шоколада. Терпкий, приглушенный, но родной и такой правильный. Запах дома, спокойствия и счастья. Этот бал. Эти Малфои. Все это — часть тщательно спланированной игры, где она, Цинна Блэк, всего лишь пешка, впрочем, как и другие юные волшебники. Ее внешний облик, ее манеры, ее происхождение — красная тряпка и лакомый кусочек для чистокровных сплетников. Цинна ненавидит необходимость улыбаться, когда хочется кричать. Ненавидит необходимость льстить, когда хочется высказать всю правду в лицо. Ненавидит необходимость быть идеальной, когда внутри бушует безудержный ураган.       Регулус поднимает с кровати колье и надевает его на шею Цинны. Изумруды вспыхивают, отражая свет в ее глазах.       — Носи его с гордостью, Веснушка. Это символ нашей семьи. Символ силы и наследия. И помни, что я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя, каким бы ни был твой выбор.       Цинна касается пальцами прохладных камней. Впервые она чувствует не тяжесть, а какую-то странную связь с этим украшением. Может быть, дядя прав.       — Хорошо, — тихо говорит она. — Я попробую.       — Я знал, что ты меня не подведешь. А теперь, давай, Цинна, заканчивай сборы и отправляйся к Малфоям.       Дядя аккуратно запирает за собой дверь, оставляя Цинну в одиночестве. Операция «надавить на жалость всеми способами и не пойти к Малфоям» обреклась на провал. Девочка берет с туалетного столика баночку с кремом и со вздохом откручивает крышку. Пальцы дрожат, когда она наносит на запястья и шею густой, перламутровый крем. Магия в нем мягко покалывает кожу, скрывая под слоем безупречного фарфора рубцы, оставленные полнолунием. Цинна бросает взгляд на свое отражение.       На ней платье из темно-зеленого бархата. На шее красуется фамильное колье Блэков с изумрудами, мерцающими в полумраке комнаты. Волосы, уложенные в сложные локоны, украшает диадема с крошечными бриллиантами. Внезапно, в ее голове мелькает мысль. Да, она выглядит безупречно. Но безупречность — это скучно. Безупречность — это предсказуемо.       В ее глазах загорается огонек. Не раздумывая, девочка распускает волосы, позволяя им свободно упасть на плечи. Снимает диадему и отбрасывает в сторону. Пальцами чуть взъерошивает и без того непослушные локоны. Достает из шкатулки старую, потемневшую от времени брошь в виде ворона и прикалывает ее к платью, прямо над сердцем. На губы наносит непозволительно темную помаду, от которой точно получит недовольный взгляд тёти Нарциссы.       — Красота — это оружие, — шепчет она слова бабушки Вальбурги. — И я собираюсь использовать его по-своему.       С высоко поднятой головой, Цинна выходит из комнаты, направляясь к камину. Пламя камина вспыхнуло изумрудным, и Центавра, зажмурившись, шагнула в него. Знакомое ощущение перемещения, и вот она уже стоит в огромном холле поместья Малфоев. Величественный, но холодный, как лед, дом дышит богатством и властью. Хрустальные люстры, кажется, высмеивают своим блеском, а портреты предков Малфоев, с высокомерными лицами, словно оценивают каждого входящего.

***

      Внутри Мэнора все сияет великолепием и богатством, но Цинна чувствует, что это лишь оболочка, скрывающая холод и пустоту. Высокие потолки, украшенные лепниной, огромные хрустальные люстры, отражающие свет сотен свечей, картины старых мастеров в золоченых рамах — все это вопит о богатстве и статусе.       Гости, собравшиеся в огромном бальном зале, одеты в лучшие наряды. Дамы в шелковых платьях, украшенных драгоценностями, мужчины в строгих костюмах из тонкой шерсти. Все они были представителями старых чистокровных родов, и каждый взгляд, брошенный на Цинну, кажется оценивающим и подозрительным.       Центавра глубоко вдыхает аромат роз и лаванды, пытаясь успокоить нервы. Так, надо найти Теодора. Только рядом с ним она сможет пережить этот вечер. Она замечает друга в углу, возле стола с закусками. Как всегда, тихий и незаметный, он кажется единственным нормальным человеком во всем этом змеином клубке.       Теодор тоже замечает её издалека. Мальчишеское лицо озаряется улыбкой.       — Центавра! Я уж думал, ты не приедешь и мне придется развлекать этих напыщенных индюков в одиночку, — шепчет он, обнимая ее за плечи, когда они оказываются рядом. — В мыслях мелькнула трагичная мысль, что мой верный товарищ по несчастью скоропостижно утонула в море шелка и бриллиантов. И вот ты здесь!       — Не буду кривить душой, мистер Нотт, — рука Блэк тянется к сердцу в театрально трагичном жесте. — Едва не утонула, искушение было слишком велико. Но вы спасли меня своим присутствием.       Они обмениваются смешливыми взглядами и едва сдерживаются, чтобы не расхохотаться: громко, неприлично, так, чтобы все оглядывались и тыкали пальцами.       — Как ты, Тео? Давно не виделись, — друзья принимают разумное решение не отходить от стола с закусками и хотя бы насладиться местной кухней, раз уж это единственное, что может порадовать на приеме у Малфоев.       — Терпимо. Пытаюсь не думать о том, сколько павлиньих перьев пошло на украшение этого зала.              Нотт и Блэк, как две старые, язвительные сплетницы, тихо обмениваются комментариями на счет гостей да без зазрения совести утилизируют изумительный, безалкогольный глинтвейн и заедают его тарталетками с паштетом из трюфелей. Теодор, как всегда, полон остроумных замечаний. Он пародирует манеру речи некоторых гостей, заставляя Центавру давиться от смеха, стараясь при этом сохранить пристойное выражение лица.       — Видишь вон ту даму в шляпе, похожей на гнездо фестрала? — шепчет Теодор, кивая в сторону пожилой женщины, голова которой украшена огромным сооружением из перьев и кружев. — Готов поспорить, она думает, что выглядит элегантно.       — Не будь таким злым, Теодор. Может, у нее просто плохое зрение.       — Или слишком много денег и слишком мало вкуса, — парирует Теодор, подмигивая. — О, а вот и мистер Гринграсс! Как всегда, в самом блистательном парике из всех имеющихся в магической Британии.       Цинна незаметно косится на высокого волшебника в вычурно-экстравагантном парике и согласно кивает.       — Может быть, он решил заняться благотворительностью и милосердно позволил перекантоваться на своей колове парочке белоснежных крыс. Это просто мы с тобой злые и совершенно бескультурные. Видим только плохое.       — Ага, — фыркает Тео, закидывая в рот очередную тарталетку. — Или наш уважаемый мистер Гринграсс решил спародировать твоего дядюшку Люциуса. Что же, весьма неудачная пародия.       В этот момент, в окружении чопорных аристократов и натянутых улыбок, Центавра вдруг чувствует себя по-настоящему счастливой. У нее есть Теодор, ее лучший друг, ее родственная душа. И вместе они сумеют выдержать любой прием, любое давление, любое испытание.       — Кстати об утопленниках и морях, мисс Блэк, — цедит Теодор, вдруг ставший серьезным и вглядывающийся в толпу. — Держись крепче, Центавра, шторм только начинается, — шепчет Теодор, кивнув в сторону приближающейся группы высокопоставленных волшебников. — Кажется, к нам направляется сам Корнелиус Фадж, собственной персоной. Готовься к потоку бессмысленных речей о стабильности и процветании.       Центавра хмурится и закатывает глаза.       — О, нет, только не это. Я лучше выпью яд, чем буду слушать его нудные речи.       — К сожалению, яд сегодня в дефиците. Придется довольствоваться обществом мистера Фаджа. Но не волнуйся, я буду переводить его бред на нормальный язык.       Фадж, в сопровождении нескольких чиновников, приближается к ним с широкой, натянутой улыбкой.       — Ах, мисс Блэк, мистер Нотт. Всегда рад видеть молодых и перспективных волшебников.       Центавра и Теодор переглядываются.       — Поверьте, для нас тоже большая честь, — отвечает Блэк, стараясь сохранить вежливое выражение лица.       Фадж начинает вещать о важности сохранения чистоты крови, о необходимости поддерживать порядок в волшебном мире и о том, как такие как они, представители молодого поколения, является надеждой на светлое будущее. Центавра слушает его вполуха, чувствуя, как ее терпение иссякает с каждой минутой.       Теодор, как и обещал, переводит его слова на свой лад, шепча ей на ухо забавные комментарии.       — Чистота крови? Скорее, чистота кошелька, — тихо-тихо цедит он сквозь зубы, когда Фадж говорит о важности родословной. — Порядок в волшебном мире? Скорее, порядок в его кабинете, чтобы никто не узнал о его коррупционных схемах.       Наконец, Фадж, закончив свою речь, переключает внимание на кого-то другого и попрощавшись, покидает друзей, позволяя им спокойно выдохнуть.       — Ну что, — говорит Теодор, оглядываясь по сторонам, — как насчет того, чтобы разведать обстановку? Может, найдем что-нибудь поинтереснее, чем беседы с Фаджем и ему подобным?       — Ты читаешь мои мысли, — ухмыляется Цинна, хватая друга за руку. — Я уже готова сбежать в ближайшую оранжерею и притвориться, что изучаю редкие виды орхидей.       Они медленно двинулись вдоль стены, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания и продолжали свой путь, пока не оказались возле открытой двери, ведущей в небольшой зимний сад. Внутри царит прохлада и пахнет землей и цветами. Это было идеальное место, чтобы немного отдохнуть от суеты приема. Друзья устраиваются на скамейке, увитой плющом, и замолкают, наслаждаясь тишиной и покоем. Центавра чувствуют, как ее плечи расслабляются. Здесь, вдали от любопытных глаз, она может быть собой.       — Я должна тебе кое-что рассказать, — вдруг говорит Цинна, понизив голос до привычного шепота.       — Что-то случилось?       — Дядя Регулус наконец-то разрешил мне учиться в Хогвартсе.       — В Хогвартсе? — переспрашивает Тео, вскидывая брови. — Но ты же всегда училась дома.       — Я знаю, — отвечает Центавра, нервно теребя ткань платья. — Он считает, что мне пора социализироваться и бла-бла-бла.       — Это… это хорошо, — наконец отзывается Нотт. — Я буду рядом. Помогу тебе освоиться.       Цинна улыбается: ярко, солнечно, искренне. Так, как может улыбаться ничтожно крошечному кругу людей. Приобнимает Тео одной рукой и тут же перестает улыбаться.       — Только, пожалуйста, не рассказывай никому, — просит она, отстраняясь. — Особенно Драко. Я не хочу, чтобы он знал, пока я сама ему не скажу.       Теодор кивает.        — Твой секрет в безопасности со мной. — Кстати, а ты уже решила, на какой факультет хочешь попасть?       — Честно говоря не думала, я знаю, что почти все Блэки учились на Слизерине, но…       — Но? — подталкивает ее Теодор.       — Но я не уверена, что хочу туда. Не хочу стать как какая-нибудь тетушка Белла, прозябающая в Азкабане.       Теодор кивает, понимая ее чувства.       — Шляпа учитывает твои желания. Если ты не хочешь на Слизерин, она тебя туда не отправит.       — А ты? Ты хотел быть на Слизерине?       — Мне было как-то все равно. В момент, когда шляпа оказалась у меня на голове, я думал, что главное, чтобы было тихо и можно было читать книги.       — И как тебе на Слизерине? Нравится?       — Ну, я притворяюсь, что я слишком злой, коварный и нелюдимый даже для слизеринца. Это восхитительно отпугивает людей, — отвечает Теодор с невозмутимым видом.       — Сомневаюсь, что это действительно работает, — смеется Центавра, толкая его в плечо. — Невооруженным глазом видно, что ты просто милый ботаник.       — Эй, мисс Блэк, ваши слова ранят мое сердце и портят репутацию! — уязвленно восклицает Тео, хватаясь за сердце.       Они снова смеются и Центавра ощущает, как напряжение покидает ее. Им предстоит долгий, нудный и просто невыносимый вечер, но сейчас, в окружение цветов и деревьев все проблемы уходят на второй план.