РАЗБИТОЕ НЕБО

Кибертронская война продолжалась. Мегатрон и его десептиконы сражались — не за власть, не за территории, не за энергон. Они сражались за право быть несовершенными. За право сомневаться, ошибаться, спорить, менять мнение. За право быть живыми в самом хаотичном, беспорядочном, прекрасном смысле этого слова. Оптимус Прайм и его автоботы сражались за порядок. За чистоту. За свет. А где-то в космосе, становясь ближе с каждым оборотом Кибертрона вокруг своей звезды, двигалась золотая точка. Праймус закончил с окраинами. Он очистил сотни галактик. Он поглотил миллиарды разумных существ, подарив им вечное, неизменное, абсолютное счастье внутри своего сияния. Он уничтожил всех, кто отказался. Теперь он возвращался домой. К своим детям. К своей любимой, несовершенной, нуждающейся в спасении планете. Кибертронские астрономы — и автоботские, и десептиконские — заметили его одновременно. Яркая точка в созвездии, которое десептиконы называли Сломанной Цепью. Точка, которая росла. Автоботы ликовали. Их бог возвращался. Их Создатель шёл к ним, неся свет и совершенство. Десептиконы молчали. Мегатрон стоял на вершине разрушенной башни в Каоне и смотрел в небо. Золотая точка была уже видна невооружённой оптикой — маленькая, но растущая, как рассвет, который невозможно остановить. — Сколько у нас времени? — спросил Саундвейв, стоявший рядом. — Недостаточно, — ответил Мегатрон. — Никогда не бывает достаточно. Он помолчал. — Свяжись со всеми десептиконскими ячейками. Со всеми союзниками. Со всеми, кто ещё готов сражаться. — Мегатрон повернулся к Саундвейву, и в его глазах горело что-то, чего бог добра никогда не смог бы понять. — И попытайся связаться с Землёй. — С Землёй? Зачем? — Потому что, если древние тексты не лгут, — Мегатрон снова посмотрел на небо, на эту невыносимо прекрасную золотую точку, — единственный, кто может остановить бога добра, — это бог, который перестал пытаться быть чем-то вообще. Саундвейв посмотрел на своего лидера. Потом на небо. Потом снова на Мегатрона. — Ты хочешь разбудить Юникрона. Это был не вопрос. Мегатрон не улыбнулся. Мегатрон этой вселенной вообще редко улыбался — слишком много было причин не улыбаться. — Я хочу спросить его кое-что. Только один вопрос. — Какой? — Почему он уснул.